– Как сказать своему начальнику, который неприятно коснулся твоей руки в офисе, что он полный мудак?

– Я лишь пытался поступить правильно.

– Ну, она так не расценила. – Брэндон закатил глаза. – Не волнуйся, Лукас. Я об этом позаботился. Так поступает хороший начальник.

– В смысле, ты позаботился?

– В обмен на пару недельных жалований Нина подписала кое-какие бумаги. Ты снят с крючка.

Я налажал, а Брэндон гордился, что защитил меня от последствий. Я злился на себя, что не просек ситуацию. Мое унижение быстро переплавлялось в ярость на Брэндона, скрывшего этот инцидент. Я не из тех, кто дает волю кулакам, но мысль о том, чтобы врезать по этой самодовольной роже, страшно бодрила. Только что я наблюдал, как Эмиль целых полчаса орал на Брэндона, а тому хоть бы что. Мне хотелось, чтобы Брэндон ощутил боль. Нестерпимую боль. Не физическую, а душевную. Чтобы он усомнился в своих решениях, которые привели его вот к этому моменту, к тому, кем он стал.

Но я не знал, как добиться этого, поэтому просто потянулся через стол, выдернул сигарету из его рта и бросил на пол.

– Да ладно, чувак.

– Здесь нельзя курить.

Я встал и двинулся прочь. У двери обернулся, чтобы еще что-то сказать, но Брэндон уже зажигал новую сигарету, долбаный врун.



Первый бар, в который я забрел, оказался дрянным. Весьма дрянным. Но какая разница. Я никогда не понимал людей, слишком разборчивых по части мест, где можно надраться.

Около полуночи я завалился в бар возле своего дома и заказал пиво и шот виски.

– Какое пиво? – спросил бармен.

– Самое дешевое.

– А виски?

– Самый дешевый.

Выглядел я, должно быть, препаршиво. Я пил весь день. Бармен – чисто выбритый, подтянутый парень лет тридцати с небольшим – оглядел меня сверху вниз с привычной озабоченностью полицейского не при исполнении. Спросил, не нужно ли ему присматривать за мной, что было скорее предостережением, чем вопросом. Я отмахнулся.

Я написал Нине сообщение с извинением и тут же его запил. Не знаю, с чего я решил, что она ответит. Пять бутылок пива спустя, когда заведение закрывалось, бармен потребовал расплатиться. Я вытянул горсть купюр из кармана и принялся считать. Он налил еще две стопки виски, залпом проглотил одну, вторую подтолкнул ко мне:

– За счет заведения, но выпивка не помогает, малыш.

Я не выношу, когда меня называют «малыш», но сейчас это меня не задело. Он прав. Веду себя как малолетка.

Я начал говорить и уже не мог остановиться. Было поздно, в баре мы остались одни. Я рассказывал про Джилл, про Брэндона и «Фантом», про Нину и про то, какой я мерзавец, про головную боль – до того адскую, что хотелось лечь лицом на барную стойку. Но в основном я говорил про Марго.

Бармен мыл бокалы, вытирал длинные деревянные столешницы. Переворачивал барные стулья вверх тормашками и ставил на столы.

– Есть у меня подруга, – сказал он. – Ее мать недавно погибла. Внезапно. Автоавария, ехала на машине, шел дождь, колеса повело, и она врезалась в дерево. Мгновенная смерть. Жуткая, жуткая история. Моей подруге позвонили и сообщили эту ужасную новость среди ночи. Подруга не любит проверять голосовую почту. Да все мы такие, пожалуй. Какой человек часто проверяет голосовые сообщения? Разве что псих. Но не суть. После похорон и поминок на подругу наваливается тяжеленная скорбь. Она не плачет, но едва живет. Спустя несколько недель проверяет голосовые сообщения. И находит то, что не слышала. От матери. В день ее смерти. Тут мы с подругой расходимся. Я бы прослушал его немедленно. Но она – нет. Слишком тяжело. Можешь себе представить: в твоем телефоне последние слова твоей матери? Как она могла заставить себя прослушать их? Моей подруге казалось, что как только она их услышит, ее мать исчезнет навсегда. Такова скорбь, верно? Осознаешь, что печальнее всего не то, что больше никогда не увидишь этого человека. А что никогда не услышишь от него ничего нового. Но шли дни, недели. Я умолял подругу прослушать сообщение, я видел, что ее это убивает. И вот наконец она решилась. Зажгла свечи, выпила, подготовилась попрощаться с матерью навсегда. Открыла телефон и включила сообщение. А там что-то странное – голоса матери не слышно. Какие-то шорохи, непонятное. И все послание – две минуты такого шума. В нем ничего для нее нет. И тогда подруга поняла, что последнее голосовое сообщение ее матери – которого она избегала несколько недель, из-за которого винила себя в том, что не сняла трубку, – шорохи от ерзанья задницей.

Тут мы с барменом рассмеялись. Не знаю почему. Ничего смешного, но я все смеялся и смеялся, не мог остановиться. Я так хохотал, что горло скрутило спазмом и смех перешел в кашель.

– Сколько раз ты рассказывал эту историю?

Музыка уже была выключена, так что я слышал звон бокалов, которые бармен понес в пластиковом ящике к задней двери. Он крикнул из подсобки:

– Определенно не раз.

Он вернулся с пустым бокалом и налил себе воды.

– Сюда много кто заглядывает. В конце смены, когда в баре тихо, пьяные чуваки навроде тебя любят вывалить мне кучу дерьма, словно мы старые приятели. А я и рад стараться.

Он осушил стакан в один глоток. Вытер рот.

– У большинства проблемы на работе, у меня есть и про это история. У многих проблемы с женами или близкими, есть три-четыре истории на эту тему. – Он помолчал. – Не так много людей говорят о погибших друзьях или любимых. Так что эту я рассказываю нечасто.

Он махнул на часы, я оглянулся, что они показывают, разглядеть не смог, но намек понял: пора закругляться.

– А это все правда? Про подругу и голосовое сообщение от погибшей мамы?

Бармен надел куртку. Выключил свет.

– Ты похож на человека, который задает много вопросов, но в действительности не хочет получить ответ.



Джилл сообщила, что от меня несет как от бара.

– В смысле, от целого бара. Будто кто-то взял всю выпивку, слил в котел, сотворил заклинание, и из котла возник парень.

Она была в поразительно хорошем расположении духа, учитывая, что я заявился к ней среди ночи, а перед этим мы неделю даже не разговаривали. Джилл сказала, что все равно не спала, и хотя я был изрядно помят, она, казалось, рада мне. Может, соскучилась.

Джилл налила мне воды и усадила на диван.

– Насколько ты пьян? По шкале от одного до десяти?

– Я просто… думал, понимаешь?

– О, ладно, пятьдесят.

– Мне кажется, мы слишком медленно… продвигаемся… с книгой Марго.

– Лукас, сейчас три часа ночи.

– Мы должны работать усерднее.

– Может, поговорим, когда ты протрезвеешь?

– Я хочу говорить сейчас.

– Ясно.

Джилл исчезла в спальне и вернулась с одеялом и подушкой. Пристроила их рядом со мной на диване.

– Просто отдохни, а завтра обсудим.

Выключила свет и вернулась в спальню.

Я закрыл глаза. Было жарко, влажно. Я ворочался. Сходил с ума. Чувствовал себя несчастным, и злым, и потным. Выпил воды из-под крана, надеясь, что она меня остудит. Но только еще больше встревожился от холодной жидкости, плескавшейся в животе. Пошел в ванную, плеснул водой в лицо. Оно всегда такое красное и опухшее? А глаза всегда в красных прожилках? Еще раз умылся, но лицо лучше не стало.

Открыл дверь в спальню. Джилл читала в постели, ночник она пристроила на краешке кровати, и света от него едва хватало на страницу.

– Все хорошо? – спросила она.

– Ты не хочешь публиковать рассказы Марго.

– В чем ты меня обвиняешь?

– Я же вижу. Я чувствую. Ты этого не хочешь.

– Лукас, конечно, хочу. Иначе зачем я потратила на них столько часов своей жизни? Часов, которые могла бы посвятить собственному роману?

Она закрыла книгу и положила ее на столик. Посмотрела на меня, пытаясь понять, удовлетворен ли я ответом. Но нет.

– Лукас, это ужас как трудно. Нужно убедить агента, затем пристроить текст в издательство, в котором полно редакторов и специалистов по маркетингу. Если хочешь создать что-то успешное, нужно сильно постараться. Я целыми днями этим занята. Никому нет дела до рассказов Марго, кроме нас.

– В смысле?

– Это правда: рассказы Марго никогда не опубликуют.

– Тогда зачем мы это делаем?

– Не знаю. Мы оба переживаем утрату, и мне было приятно снова начать писать, даже если рассказы не мои. И мне кажется, это правильный способ запомнить Марго.

– Нет, – уточнил я. – Зачем мы вместе.

Джилл откинулась на постели, выпрямилась.

– О, так мы об этом. Прямо сейчас. В три часа. Вот как.

– Давай поговорим! Мы никогда не говорили об этом.

Не знаю, почему я это сказал. Я испытывал к Джилл лишь благодарность. Она единственная понимала мою боль утраты. Она была доброй, и теплой, и заботливой. Но в этот момент я хотел причинить ей боль. Раз она смогла разделить скорбь по Марго, то сможет разделить и остроту разочарования. Все мои дерьмовые чувства разделить.

– Ладно, я начну, – сказала Джилл. – Мне было грустно, и тебе было грустно, и мы могли грустить вместе, и ты оказался удивительно хорош в постели.

– Почему удивительно? Потому что ты полагаешь…

Она оборвала меня:

– Потому что ты оказался невероятно бережным для двадцатилетнего парня, который слишком много пьет и ничего не знает о мире. И мне очень, очень обидно, ведь я знаю тебя уже достаточно хорошо, чтобы понять, что ты собираешься намекнуть мне, что я расистка.

– Правильно понимаешь.

– Лукас, тебе нужно прекратить винить во всем окружающих.

– Белым людям легко это говорить.

– Именно! Боже, я знала, что ты это скажешь. Прости, что я белая, Лукас. Я ничего не могу с этим поделать. Обычно отношения выстраиваются лучше, когда этим не тычут в лицо.

Джилл была права. Но меня переполняли ярость и алкоголь, и пусть это ничуть не извиняло меня, я не желал, чтобы последнее слово осталось за ней.

– Я рад, что Марго не довелось с тобой встретиться.

Это была неправда. Но я знал, что эти слова ранят Джилл. Так и случилось, и когда она расплакалась, я ушел. Я покинул квартиру Джилл, зная, что, скорее всего, видел ее в последний раз.



В такую рань обычно такси не найти, так что я пешком побрел на север. Решил, что такси в какой-то момент проедет мимо и я его остановлю. Но такси не спешило появляться. Наверное, я это заслужил. Так и шел всю дорогу пешком. Убил на это три часа и весь путь слушал айпод. А дома упал в постель как был, в одежде и обуви.

Но заснуть не смог. Включил телефон. По дороге я написал Брэндону, что увольняюсь, и он тут же ответил, что я не могу уволиться, потому что уже уволен. Я собирался послать все к чертям. Что еще оставалось?

И тут мой взгляд упал на компьютер Марго. Я поклялся никогда его не открывать. Но так и не избавился от него, а потому сознавал, что это вранье. Марго мертва. А мы с Джилл больше не вместе, так что она не может мне указывать, что делать. Какая разница?

Листок с паролем Марго я порвал, но пароль засел в памяти. Потребовалось всего несколько попыток, и вот я уже открыл ее почту.

Не знаю, что я ожидал увидеть, но нашел лишь себя.

Тема письма: Давно не виделись
Тема письма: Много воды утекло
Тема письма: Взгляни, что ты пропускаешь
Тема письма: Забыли про нас?
Тема письма: Мы скучаем по тебе
Тема письма: Возвращайся
Тема письма: кырнерэжр
Тема письма: крыпфражлрзадлр
Тема письма: ужвлржплнрлжвлкпжщклр


VII

Шесть недель в «Хрустальной ладони»

Неделя 1

Мужчины утверждают, что им важно быть услышанными. Поэтому они знакомятся с женщинами в барах. Им кажется, что они участвуют в беседе на равных, но в действительности говорят в основном они. И не для того, чтобы залезть тебе в трусы, – конечно, они хотят с тобой переспать, но их потребности на этом не заканчиваются. Им нужно быть выслушанными, им важно признание их ценности. Поэтому они будут рассказывать тебе в баре свои истории. Мужчины жаждут не просто твоей симпатии, но и одобрения. Они купят тебе выпивку в надежде получить либо то, либо другое, либо все сразу. Это обмен. А в какие-то ночи – даже удачная сделка. Я приму эту бесплатную выпивку и выслушаю твою печальную историю, ведь я совершенно на мели. Люди говорят, что им «нужно» выпить. Никому не нужно пить. Лукас вечно говорил, что ему нужно выпить, но ему просто требовался повод для грусти.

Но теперь мне грустно, и я убедила себя, что мне «нужно» выпить. И мне нужно было пить каждый день в одно и то же время, в одном баре. Чтобы прийти в себя, требовалось внести печаль в расписание и организовать свою жизнь вокруг нее. Чтобы пережить это, нужно было писать и чувствовать печаль. Я проводила всю неделю за рукописью – весьма дисциплинированно, – а потом каждый вечер несла свою печаль в «Хрустальную ладонь».

Это не какой-то там высококлассный коктейль-бар, обшитый темным деревом и с идеально продуманным освещением, и не гавайский ретрокабак с мебелью из ротанга и приглушенными неоновыми огнями. В Бруклине полно таких заведений. Это и не дешевый бар с ироническим названием и дешевым пивком, с автоматом для игры в аркаду, которая предлагает тебе убить оленя, с невозможно грязным туалетом – своеобразный напускной реализм, обожаемый ньюйоркцами. Нет, «Хрустальная ладонь» – это бар с абсолютно нулевым своеобразием и эстетикой, которую можно описать так: «без комментариев». Здесь подавали выпивку, но отсутствовало какое-либо разливное пиво и нельзя было заказать коктейль, в котором содержалось больше двух составляющих.

В каком-то смысле по своему назначению «Хрустальная ладонь» больше походила на аэропорт или автобусную станцию. Переходное пространство, где ты можешь обрести себя на пути туда, где лучше. Что ж, мне это нравилось.



Если ты пишешь, то находишь себе литературного агента, чтобы не быть сквалыгой. Хороший агент обговаривает условия от твоего имени. У него есть стимул заключить для тебя максимально выгодную сделку, ведь он берет 15 процентов. Мне говорили, что по этой причине хорошие агенты не могут быть тебе друзьями. Их интерес – 15 процентов. Им платят не за то, чтобы они из кожи лезли вон, пытаясь с тобой подружиться.

Черновик «Шахтерской колонии» разошелся по издательствам, но, в отличие от моей первой книги, не вызвал ни малейшего интереса. Агент побуждала меня начать новую книгу, но я была уверена, что «Шахтерскую колонию» можно переработать. По ее предложению я принялась набрасывать новое, но вскоре махнула рукой. Агенту это не нравилось, она настаивала, что мне следует сосредоточиться. Порой я гадала, заботит ли ее сама моя писанина. Но я не написала новой книги, а она не получила новые 15 процентов.

«Тупик» – так я назвала это состояние и всегда писала это слово с заглавной буквы. Название выглядело серьезным и достаточно точным, достойным быть именем собственным. Я обращалась с ним как с человеком и чувствовала себя не столь безумной всякий раз, когда писала агенту письма с заголовком «Нахер этот Тупик», словно речь шла о каком-то мерзавце, а не о моей неспособности написать что-то стоящее. Без Марго я никуда не торопилась, и постепенно меня это добивало.

Большую часть дней я проводила, намереваясь засесть за работу. Пялилась в монитор, будто ожидая чего-то. Шарилась по интернету, в нескончаемом потоке статей. Прочтешь одну, щелкаешь на другую, и вот уже конец дня сожран черной дырой гиперссылок. Порой я нажимала кнопку «НАЗАД» в браузере, чтобы проследить последовательность своих шагов. Я словно путешествовала назад во времени, и это путешествие вызывало досаду из-за потраченного зазря прекрасного дня.

Каждые несколько недель агент напоминала о себе, спрашивая, как продвигается дело. Я отвечала сразу же – уверяла, что книга продвигается отлично. Ничего в жизни я не писала так легко, как вранье своему агенту.



Когда мы с Лукасом занимались рассказами Марго, у нас было четкое расписание. Встречались в баре возле моего дома в шесть вечера и непременно выпивали по пиву. Отмечали конец рабочего дня, хотя прежде мой день не делился на части. До Лукаса я позволяла писанине перетечь в вечер, пока не наваливались голод и усталость. Спустя несколько бесконечных дней, когда я зализывала раны, до меня дошло, что режим – это хорошо.

Зайдя в первый раз в «Хрустальную ладонь», я оказалась там одна. Вернее, была еще барменша, готичная девчонка с рукавом из татуировок и проколотым носом, которая завела вежливую беседу. Но в основном я дула ром с колой и читала книгу в тишине. Это было прекрасно. А допив коктейль, отправилась домой и приготовила ужин. Согласна, «приготовила ужин» – это уж слишком громко. Я училась готовить. Таков был план.

На другой день в баре обнаружился мужчина. Симпатичный, выглядел лет на тридцать, спросил, может ли он меня угостить. Я ответила, что с меня хватит и того, что я уже заказала. Тогда он представился Алексом, и я буркнула, что хочу почитать. Алекс спросил, почему я веду себя как стерва, ведь он лишь проявляет дружелюбие, и барменша – та же, что и вчера, – потребовала, чтобы он выметался отсюда к ебене матери. «У нас в “Хрустальной ладони” есть правило: никаких мудаков».

Он вылетел вон.

– Поэтому тут пусто? – спросила я.

Она представилась: Меган, но друзья зовут ее Шарлоттой.

– Почему Шарлоттой?

– Потому что Меган такое тупое имечко.

Всегда можно назваться иначе, объяснила она. Незачем позволять имени, которое выбрали тебе родители – еще до встречи с тобой, прежде чем ты стала личностью, – определять всю твою жизнь. Мне понравилась эта мысль.

– Так как тебя зовут?

– Джилл, – ответила я, и, не слишком-то подумав, продолжила: – Но почему бы тебе не звать меня Марго.

– Приятно познакомиться, Марго.

– Взаимно.

АФРОНАВТ3000: Привет, мы прежде не переписывались, но взаимодействовали немного на форуме «Фантастической планеты». Как бы то ни было, я лишь хотела сказать, что мне очень понравилась твоя первая книга и мне крайне интересен твой научно-фантастический роман, над которым ты работаешь. Очень здорово, что ты пришла на наш форум в поисках помощи от сообщества знатоков (пусть и слегка чудаковато, что твой юзернейм повторяет название книги). Но если я могу чем-то помочь, пожалуйста, говори.
ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Привет! Очень лестно получить такое сообщение, особенно от того, кто так много пишет на этом форуме. Я слегка оробела, чувствую себя не в своей тарелке. Но сообщество очень дружелюбное – в основном благодаря людям как ты и особенно благодаря тебе.


Неделя 2

Это, конечно, лажа, знаю. Но если уж совсем начистоту, мне понравилось быть Марго, такого удовольствия я не знала уже много месяцев, а возможно, даже лет. Я превратилась в Марго в «Хрустальной ладони».

Впервые за долгое время роман продвигался хорошо. Я писала каждый день и могла успеть отдать рукопись агенту прежде, чем она меня бросит. Постепенно я начала вплетать элементы из рассказов Марго в свой текст – вовсе не отрывки из ее записей, но идеи. Главное, я теперь обдумывала, а как бы написала она. Марго, с которой я общалась, была открытой и оптимистичной. Но в ее рассказах я обнаружила скептицизм, обращенный на все: она ощущала враждебным весь мир, считала, что интересные персонажи должны быть не в ладах со своим окружением. Как минимум это придавало убедительности (если не цинизма) всем ее рассказам, и мне тоже должно помочь.

Барменша Шарлотта стала моей соучастницей. Не то чтобы она знала настоящую Марго и понимала, что та для меня значила. Мы никогда не вдавались в такие подробности, но подружились достаточно, чтобы время от времени мне перепадала бесплатная выпивка – шот жутковатого темно-фиолетового ликера, и мы выпивали вместе. («Это амаро, – объяснила Шарлотта. – Всем барменам нравится».) На второй неделе между нами установилась связь. Я приходила выпить и почитать за стойкой, Шарлотта отгоняла мужиков, и я оставляла ей хорошие чаевые.

В шесть вечера я почти всегда оказывалась первой посетительницей, но однажды в баре обнаружился мужчина с ноутбуком. Он был, ну, обычным парнем, не отличить от того придурка на прошлой неделе, как-там-его, который обозвал меня стервой, когда я отказалась от его выпивки. Парень спросил у Шарлотты, есть ли тут вай-фай, и когда она ответила, что нет, заметил, что в большинстве баров в Сан-Франциско, откуда он прибыл, есть интернет-доступ для посетителей. Шарлотта извинилась, в действительности не извиняясь.

Я села, и она поставила передо мной ром с колой.

Обычно за барной стойкой я читала принесенную с собой книгу. Но в этот вечер я зашла в копировальный центр и распечатала все рассказы Марго, которые мы с Лукасом записали на слух. Некоторые я даже начала редактировать – подчищала стиль, придавала им литературный лоск. Но Лукас расшифровывал записи быстрее, чем я работала, так что большинство были неотредактированными, а часть даже не прочитанными – мной. Я увязла в работе в тот день. Загнала себя в угол, и мне требовался отдых. Я надеялась, что мое вдохновение подстегнут рассказы Марго. Просматривая распечатки, я выделяла понравившиеся отрывки маркером, делала заметки на полях.

– Ты студентка? – спросил мужчина.

Я подняла взгляд, на мгновение встретившись с ним глазами, и ответила:

– Нет.

– Юрист?

– Определенно нет.

Он кивнул сам себе, похоже признавая, что понял: я хочу побыть одна. Заказал себе еще выпивку и закрыл ноутбук, смирившись, что без интернета тот бесполезен. Я продолжила заниматься своим делом.

Парень вынул из сумки книгу. Я тут же ее узнала. Это был мой роман, издание в бумажной обложке.

– Откуда она у тебя?

– А?

– Книга. Откуда она у тебя?

– Из моей сумки?

– Нет, почему ты ее читаешь?

– А она что, плохая? Я не знаю. Мне ее друг дал в поездку, вот решил почитать, потому что тут нет вай-фая.

– Ты не понимаешь…

– Очевидно.

– Я ее написала.

– Что? Ты, – он посмотрел на обложку, – Джилл Огаст?

– Во плоти.

На задней стороне книжки имелся мой маленький черно-белый портрет. Парень поднял книгу, прищурился, сравнивая фото с моим лицом.

– Ладно, наверное, сходство есть.

– Что думаешь?

– Ну, раз уж я знаю, что ты ее написала, то определенно скажу, что мне нравится.

– Можешь честно ответить.

– Нравится.

– О, неужели.

– Нет, правда. Если честно, я мало читаю, а тут просто взахлеб. Прочел первые сто страниц залпом за перелет сюда.

– Ты из Сан-Франциско?

– Да. Из Бэй-Эреа, точнее.

– Оттуда пять часов лёту. За пять часов прочел всего сто страниц.

– Я медленно читаю. Увидишь, как я за весь вечер в баре едва продерусь через двадцать.

Не знаю, почему я рассмеялась. Ничего особо смешного он не сказал, но так уж вышло, и было уже поздно отыграть назад.

– Можно угостить тебя выпивкой?

Шарлотта подобралась к нам, полная решимости отшить парня. Я подняла руку, успокаивая ее. Шарлотта кивнула и занялась коктейлем для меня, хотя мгновение назад была уверена, что он не понадобится.

Парень представился:

– Майкл.

Мы почему-то обменялись рукопожатием.

– Марго.

– Не Джилл Огаст?

– Это псевдоним, – соврала я.

– Nom de plume[33], – произнес он, будто поправляя меня. – Ладно, Марго. Приятно познакомиться.

Шарлотта со стуком поставила перед нами стаканы.



У него был стартап, и он приехал в Нью-Йорк, надеясь раздобыть денег. Он уже обошел всех инвесторов в Сан-Франциско. Может, в Нью-Йорке найдется кто-нибудь, готовый поставить на него.

– Последнее, что женщина хочет слушать в баре, – это рассказы про стартапы, – сказала я.

– Справедливо.

– Никому не интересно.

– Ладно, ладно.

– Но вот что. Если я тебя выслушаю, ты потом выслушаешь меня. Я расскажу тебе печальную историю, и ты выслушаешь ее внимательно от начала до конца.

Майкл смотрел недоверчиво, но, видимо, любопытство взяло верх. А может, он просто очень сильно хотел поведать мне про свой стартап.

– А еще, – добавила я, – ты заплатишь за всю выпивку.

Прибыли новые напитки, хотя Шарлотту никто о них не просил.

У стартапа Майкла имелась история. Майкл был влюблен, видите ли. Женщину звали Кристен (разумеется), и он помнит день, когда они съехались. В то время им не хватало денег на грузчиков, так что они наняли фургон и таскали все сами. Устали, выдохлись и бесконечно пререкались. Переместив наконец все барахло, Майкл и Кристен разругались так, что перестали разговаривать, и внезапно сама идея совместной жизни показалась им не столь уж удачной.

После душа они хотели заказать доставку еды. Но Кристен поняла, что молчаливое поедание дешевой китайской еды – уже перебор. И предложила пойти в ресторан. В роскошный. Нарядиться и отправиться в самый лучший ресторан, куда можно попасть без брони. На взгляд Майкла, идея была безумная. Оба измотаны до предела. И уж он точно не желал праздновать день ссоры. И все же он согласился. Они выкопали из коробок лучшую одежду – Кристен выбрала платье, которое надевала лишь раз, а Майкл влез в свой единственный, плохо сидевший на нем костюм, – и они сбежали из скудно обставленной квартиры, где громоздились коробки.

Цены в ресторане оказались чудовищными, и парочка, разумеется, начала ссориться по новой. Дорогая еда и не могла усмирить накал страстей, накопившихся за день. Словом, вечер не сулил ничего хорошего их отношениям, которые с того дня постепенно портились, пока наконец Кристен не съехала и не перестала общаться с Майклом. Но по пути в ресторан все казалось радужным. Предвкушение роскошного ужина после долгого трудного дня намекало, что они приняли верное решение, что совместная жизнь – это новый этап в долгой, полноценной близости, путь к браку, дому, а может, даже детям. Все эти возможности, казалось, осеняли их в получасовой поездке на метро к ресторану.

В вагоне ехали в основном подростки и туристы. Подростки шумели, веселились в своем герметичном мирке, будто никого на свете больше не существовало. Еще там сидели три женщины лет сорока пяти, скорее всего, туристки, судя по сумкам на поясе; они говорили на каком-то предположительно скандинавском языке (шведском? а может, датском?). Одна из них, вооруженная большим фотоаппаратом с угрожающего вида объективом, подошла к Майклу и Кристен и спросила, можно ли их сфотографировать. Сказала, что они так чудесно смотрятся. Польщенные, они согласились.

Закончив снимать, она развернула фотоаппарат, чтобы показать Майклу фото на маленьком экране. Кристен, разумеется, выглядела прекрасно в своем черно-белом платье, эффектная, яркая. Но и его костюм, обычно сидевший мешком на худощавой фигуре, казался будто сшитым на заказ.

Майкл попросил женщину прислать ему фото. Он выудил из кармана старый чек, поискал ручку (ее предложила одна из туристок) и записал свой электронный адрес. Она кивнула, обещая отправить фотографию, когда доберется до компьютера.

Но фото так и не пришло. Может, Майкл написал адрес неразборчиво, а то и вовсе напутал. Или женщина попросту забыла. Но Майкл часто вспоминал ту фотографию. И дошло даже до странностей, признался он. В последующие месяцы он облазил весь интернет в поисках фото. Его отношения с Кристен не сложились, но если бы он только мог вернуть себе тогдашнее чувство предвкушения, то, может, все бы и сложилось.

Ничто не обещало – даже не намекало, – что изображение существует где-либо в открытом доступе. Для этого фотограф должна была загрузить его на сайт, где люди делятся снимками. Скорее всего, оно так и осталось на карте памяти фотоаппарата. А может, она и вовсе его удалила, стерла с лица земли.

И все же Майкл продолжал искать фотографию. Провел десятки часов, пролистывая фотосайты. Существовали грубые способы поиска и фильтрации по метаданным, поскольку цифровые фотографии содержат в себе информацию о дате съемки. Майкл знал день, и, если фотоаппарат был новой модели, техника могла даже определить город. Майкл пытался реконструировать в памяти модель устройства, хотя трудно разобрать такие подробности. Но даже с тщательной фильтрацией Майкл обнаружил миллионы изображений – невозможно разобрать их в одиночку.

Это и вдохновило его на стартап. Его компания занимается распознаванием лиц, объяснил он. Используя машинное обучение, сервис способен найти фото человека, сканируя тысячи изображений в секунду.

– Словно миллион разных версий меня ищет фотографию одновременно, – объяснил он.

– И это работает? – спросила я. – Ты смог бы сфотографировать меня, а затем найти все мои фото в интернете?

– И да и нет, – признался он. – Основа имеется. Нужно только время, чтобы все довести до ума. Но если я найду финансирование, то да, однажды ты сможешь найти все свои фотографии в Сети.

– Сначала я сомневалась, но, похоже, умная идея.

– Спасибо, – поблагодарил он, довольный, что заслужил мое одобрение.

– Как сервис называется?

– «Паноптикум».

Я фыркнула.

– Это ведь тюрьма, где за узниками наблюдают со всех сторон?

– Никто этого не знает. «Паноптикум» просто круто звучит.

Это звучало круто, если не слишком задумываться, и, видимо, никто и впрямь не задумывался.

– Так ты в Нью-Йорке ищешь деньги, потому что инвесторам в Сан-Франциско не нравится твоя история?

– Я уже мало кому ее рассказываю.

– Она вообще правдивая?

– Правдивая. Но это не тот контекст, которым можно заинтересовать финансовые компании.

– Инвесторы не особо сентиментальны?

– Именно так. Что странно. – Майкл подумал, подбирая объяснение получше. – Инвесторы не хотят думать о девушках, которые их бросили. Им нравится думать о девушках, которых они смогут заполучить.

Я попыталась – безуспешно – сдержать стон.

А затем Майкл загрустил. Ночами он ворочался в постели без сна. Так что он просто усаживался за компьютер и лазал по открытым фотосайтам в поисках идеального образа.

– Почему ты просто не использовал «Паноптикум»? Разве ты создал его не для этой цели?

– Для этой. Конечно, для этой. В смысле, я проверял «Паноптикум» больше чем кто-либо, так что если сервису и удается определить чье-то лицо как следует, так это мое. К тому моменту я просканировал миллионы, может, даже миллиарды фотографий. Но теперь это просто ритуал. Привычное, успокаивающее действие. Трудно объяснить.

Все-таки «Паноптикум» оказался тюрьмой.



– Твоя очередь.

– В смысле?

– Это же был уговор. Ты выслушаешь мою историю, а я – твою.

Я уже и забыла про нашу сделку. Помахала Шарлотте, чтобы она принесла еще выпить.

– О, вообще-то с меня уже хватит, – отказался Майкл.

Я взглянула на него, и он сдался:

– Ладно, еще один бокал.

И я поведала ему свою печальную историю, всю целиком. Как у меня была подруга в Сети – ближайшая, целый год, – и как она погибла, и как я встретила ее друга в реальной жизни, и мы забывали нашу общую скорбь, засыпая в обнимку. Я рассказала Майклу об огромном архиве аудиозаписей Марго, которые мы нашли и решили расшифровать, с наивной и возвышенной надеждой Лукаса издать эти рассказы.

Я все ждала, что Майкл откланяется, но нет. Он действительно оказался очень хорошим слушателем.

– Как жаль, – сказал он, когда я закончила. – Вы с Лукасом, похоже, были хорошей парой.

– Мы трахались, чтобы пережить утрату общей подруги.

На это он, похоже, не знал, что ответить, хотя наверняка уже понял, что если хочет позвать меня к себе, то самое время.

– Можно, я скажу кое-что?

– Пожалуйста, – ответила я. – Я уже целый час вещаю.

– Если ты знала, что рассказы Марго вряд ли удастся опубликовать, почему не объяснила это Люку сразу?

– Лукасу, – поправила я, будто это имело значение. – Он так надеялся, так твердо верил, что это наш долг. Это придавало нашим отношениям смысл. А я зависла со своим романом – настоящий тупик. Было приятно снова писать, даже если слова не мои. Наверно, звучит эгоистично? – Не желая услышать ответ, я быстро продолжила: – Я не врала ему. Сказала, что покажу агенту рассказы Марго, и показала. Ее вердикт: «Исключено, никто такое не опубликует», и именно этого я и ожидала.

Я осушила свой стакан в пару глотков. Воцарилось молчание, Майкл допил свой и попросил счет.

– Итак, ты пригласишь меня к себе или нет? Мне точно не помешает заместительный перепих.

– Ах, я бы с удовольствием, но не могу, – пробормотал Майкл. И смущенно добавил: – У меня же есть девушка. Сама понимаешь, каково это.

Будто он упоминал ее в нашей многочасовой беседе.

– Знаешь, буду с тобой предельно честна: не понимаю. Почему бы тебе не рассказать, Майкл. Каково это?

Даже не скажу, с чего я была так настойчива, но это сработало. Две минуты спустя мы сели в такси и поехали к нему в гостиницу.

ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Так, шлю тебе план моей новой книги. Ты единственная, кто его увидел. Пожалуйста, отнесись к нему бережно. Но и честно. Но и бережно.
АФРОНАВТ3000: Не бойся, если он ужасен, я заставлю тебя бежать с «Фантастической планеты».
ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Иного я и не жду. Спасибо, что посмотришь. Я знаю, что многого прошу от незнакомого человека.
АФРОНАВТ3000: Вовсе нет. Мы уже не незнакомцы!


Неделя 3

Я все еще часто вспоминала Лукаса. На протяжении четырех месяцев мы проводили почти каждую ночь вместе. Должно быть, он мне нравился, хотя я и не воспринимала его всерьез. Он был ласковым, честным. Меня это восхищало. И ему нравилось делать мне куни. Это мне тоже нравилось.

Джеки сказала, что не понимает, что я в нем нашла, и это было слишком с ее стороны, ведь она только что приняла предложение этого козла Джереми. Он устроил из помолвки настоящее шоу – бросил кольцо в бокал шампанского в трехзвездочном мишленовском ресторане, обнаружив полное отсутствие воображения, – но фотографии на фейсбуке оказались хороши (Джереми нанял профессионального фотографа), и я даже лайкнула и оставила комментарий «Поздравляю!!!»

Помолвка явно случилась в непростое для них время. Джеки узнала, что Джереми ей изменяет, хотя и не объяснила, как ей это открылось. Но, вместо того чтобы расстаться, как нормальные люди, они сплотились из-за «испытания» – так Джеки мне объяснила. Именно так и сказала. Испытание.

Джеки встретилась со мной в «Хрустальной ладони», и бар ее явно разочаровал. Она пьет только белое вино, но обожает роскошные коктейль-бары. (Всегда просит винную карту, а потом заказывает домашнее шардоне.) Мы давно не виделись – ни после ее помолвки, ни после моего расставания с Лукасом, – и все оказалось как прежде: жизнь Джеки летела вперед, а моя топталась на месте. После университета, пока я искала работу, Джеки быстро нашла себя в рекламе. Приходилось отсиживать долгие часы в компании распускающего руки мудака-босса, но платил он прилично, и ее карьера пошла в гору. Я гадала: может, она согласилась выйти замуж за Джереми просто для галочки? Но я могла и ошибаться. Вдруг у него большой член.

Мы заказали выпить (ром с колой, бокал домашнего шардоне), и Джеки листала фото с помолвки в телефоне. Я их уже видела, но подыграла ей. Подруга соглашается выйти замуж не больше трех-четырех раз в жизни максимум. Они уже примерно спланировали свадьбу (следующим летом), но место пока выбирали (может, в Нью-Йорке, а может, в Париже?). На мгновение я испугалась, что Джеки попросит меня быть подружкой невесты или еще что похуже. Но тут она сказала, что уже всех выбрала, и я огорчилась, что она даже не предложила мне.

– Ладно, хватит обо мне, – сказала Джеки, жестом потребовав подлить ей вина. – А ты как?

– Хорошо. Я хорошо. – Избыточность не слишком убеждала.

– У тебя желтая лихорадка.

– Желтая лихорадка? – Я поразилась, что она это сказала.

– Ну да, знаешь парней, которые встречаются только с миниатюрными азиатками? Потому что они такие маленькие, тихие и худые? Это желтая лихорадка.

Должно быть, я скривилась.

– Расслабься, Джилл, я же шучу. Нет у тебя желтой лихорадки. Это не по женской части.

– Что это значит?

– Ну, некоторым женщинам нравятся азиаты. Но ни одна женщина не встречается только с азиатами. Кроме тебя. Из всех, кого я знаю, ты больше всего подходишь, особенно если твой следующий тоже будет азиат. Двое – совпадение. Трое – закономерность.

Я ощутила сильное желание поправить ее, объяснить, что Виктор был лишь наполовину азиат, а мы с Лукасом в действительности не «встречались», но это показалось лишним.

– А как называется, когда парень встречается только с черными женщинами?

– Таких не бывает. Но бывает, что девушки встречаются только с черными парнями.

– И как это называется? Черная лихорадка?

– Тропическая.

Я ждала, что Джеки опомнится и как-то замнет свои слова, но одновременно понимала, что этого не случится. Объяснять я ничего не хотела. Хотя, может, и стоило. А вдруг в этом и есть смысл дружбы: мы настолько заботимся о человеке, что не позволяем ему опозориться. Но отвечать за Джеки я не захотела, потому что вдруг поняла: мне нет до нее дела. Мы дружили в университете, но теперь мне она безразлична.

Уходя из «Хрустальной ладони», я ощутила острое желание позвонить Лукасу. Мне каждый день после того, как мы разбежались, хотелось поговорить с ним, но сейчас это желание сделалоь нестерпимым. Рассказала бы ему про жуткую помолвку Джеки и Джереми. И про то, как она выдала «тропическая лихорадка», без намека на смущение. Мне хотелось, чтобы он узнал: я поклялась никогда больше не встречаться с Джеки, ведь он бы мной гордился.

АФРОНАВТ3000: Признаюсь: мне нравится. Это потрясающе.
ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Какое облегчение! Я рада, что тебе понравилось. Ты ведь не просто так говоришь, лишь бы меня подбодрить?
АФРОНАВТ3000: У меня много недостатков, но я определенно никогда не говорила приятное людям лишь для того, чтобы их подбодрить. То, что ты пока написала, очень хорошо. Я делала пометки, прикрепляю. Но пока это очень увлекательно, и я в восторге, что ты даже позволила дать тебе отклик.
ШАХТЕРСКАЯ_КОЛОНИЯ: Знаешь, ты и впрямь делаешь мне одолжение.
АФРОНАВТ3000: Если и так, мне это не в тягость.


Неделя 4

Странный порыв, но сразу после смерти Марго я отправилась в копировальный центр и потратила больше пятидесяти долларов на распечатку всей истории наших сообщений. Я знала, что могу перечитать их в Сети когда захочу, но было какое-то ощущение постоянства в том, что теперь они есть у меня и на бумаге.

И, пытаясь переработать черновик «Шахтерской колонии», я регулярно сверялась с сообщениями Марго в надежде, что так удастся разбудить те силы, которые я ощущала в себе, когда переписывалась с ней каждый день. Вместо этого я затерялась в кипе страниц этой переписки, читая и перечитывая, лишь бы голос Марго не стихал в моей голове.



Как обычно, в «Хрустальной ладони» не было посетителей, только Шарлотта читала книжку за барной стойкой; она обрадовалась мне, сказала, что книга ужас какая скучная. Шарлотта показала мне потрепанную книжку без обложки, «Освобождение Зоры», – значилось на титуле.

– Фэнтези? Фантастика? – спросила я.