Он умер 21 января 1793 года под ножом гильотины и перед смертью впервые держал себя твердо и спокойно… Вероятно, потому, что почти никто уже не оказывал на несчастного короля давления…
– Хуан Да-чэн и мы с ним поймали дюжину лягушек, а еще семь-восемь угрей, в подарок учителю, – ответил Кас, немного смутившись.
Умер король, искупив кровью все безумства своих пышных предшественников, искупив разорение и упадок страны, искупив страшную гнусно пророческую фразу своего деда:
– Хуан Да-чэн!
— После меня хоть потоп!
Террор
– Да, учитель, – ответил Дзьявехай, с улыбкой глядя на учителя Лю.
Национальное собрание передало власть Законодательному собранию, а Законодательное собрание — Национальному Конвенту.
Если можно так выразиться — Франция левела с каждым днем.
– Давай, неси мне, я посмотрю.
Сначала у власти стояли жирондисты, казнившие врагов свободы, но когда они оказались недостаточно левыми — их сменили монтаньяры.
– Вот!
Монтаньяры с Робеспьером, Дантоном и Маратом во главе, конечно, немедленно казнили жирондистов как врагов свободы.
– Отлично, отлично.
Когда все жирондисты были казнены, Робеспьер остановил свои рассеянный взор на Дантоне и подумал:
Потом добавил:
— А не казнить ли Дантона как врага свободы? Когда он предложил это товарищам монтаньярам, те очень обрадовались и казнили товарища Дантона.
– Ты с Ли Цин-фэном иди-ка разделай лягушек и угрей. А ты, как тебя там!
Впрочем, вскоре после этого монтаньяры задали сами себе вопрос:
– Слушаю, учитель, – ответил Кас, вытянув руки по швам.
– Ты и Цзян Чжун-сюн помоги-ка учителю отнести два десятка яиц хозяину Лаю в его магазин.
— А не отрубить ли голову товарищу Робеспьеру? Сделали это. У Робеспьера был товарищ, монтаньяр Сент-Жюст. Отрубили голову и Сент-Жюсту.
– Слушаюсь, учитель.
– Чжоу-цзинь, ты точно знаешь, как выглядят куриные яйца?
Таким образом, из всей компании один только Марат умер своей смертью. Он был убит в ванне Шарлоттой Корде — «одной мечтательной девушкой», как мягко выражается Иловайский.
– Знаю, учитель! – ответил Кас. Но про себя улыбнулся, подумав о том, что куриные яйца похожи на его Вото́ (яички).
Учитель Пань в присутствии жены хотел показаться добрым и щедрым, что было не так-то просто с его противным лицом.
– Чжоу-цзинь, в понедельник не забудь прийти в школу на занятия. Будешь учиться – будет у тебя будущее, а будешь есть икру летучей рыбы – только поглупеешь, запомни!
Наполеон Бонапарт
Это были самые приличные слова, которые он слышал от учителя за все шесть лет.
В то время как жирондисты и монтаньяры потихоньку рубили друг другу головы. Наполеон Бонапарт потихоньку выдвигался вперед.
– Да, хорошо, – ответил Кас. Он поглядел на стоящего рядом Нгалолога, которого нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом. – Пойдем, Цзян Чжун-сюн.
Выходившие в море лодки отражались в закатном мареве, напоминая стаю морских птиц, добывающих пищу.
Мо пилингалингай, си войя на ятен но син-си та. Кван на ни Касвал.
– Хватит на лодки смотреть, а то учитель нас ругать будет, – сказал Касвал.
– Учитель, вот ваши Ицой, – переводя дух, в один голос выпалили Кас и Нгалолог.
– Какой еще Ицой, яйца, это называется куриные яйца. Ах, Чжоу-цзинь, ну ты и впрямь яйцеголовый!
— Кто же такой был Наполеон Бонапарт? — спросит любопытный читатель.
– Учитель, мы разделали всех лягушек и угрей, – сказал Дзьявехай.
– Чжоу-цзинь! – приказным тоном позвал его учитель Лю. – Иди-ка наруби дров и помоги развести огонь, быстрей!
Это был обыкновенный артиллерийский офицер, выдвинувшийся при осаде Тулона. Здесь мы категорически должны опровергнуть утверждение некоторых историков, которые производят имя великого Бонапарта от его военных подвигов на поле брани (На-поле-он). Во-первых, если бы это было так, то простая грамотность требовала бы иной орфографии (Наполъон), а во-вторых. Наполеон был французом, более того, корсиканцем — корсиканцы же, как известно, по-русски не говорят, почему назвали бы Наполеона по-французски (Il est sur le champ): кроме того, имена обыкновенно даются еще при рождении, когда самый проницательный человек не может определить размера будущих ратных подвигов ребенка…
– Угу!
Вообще, солидный читатель, мы уверены, не придаст серьезного значения этой неосновательной гипотезе…
– Кажется, эти дети такие послушные, не правда ли? – сказала госпожа Пань.
Секрет успеха Наполеона, если вдуматься в него, оказывается очень прост: армия была предана ему душой и телом, а добиться такой привязанности у простых честных солдат было очень легко.
– Неплохие, но не бить их нельзя, иначе от дикарства не избавиться, дорогая, – ответил учитель Пань.
Мы сообщим рецепт успеха Наполеона на тот случай, если кто-нибудь из главнокомандующих и вообще генералов пожелает им воспользоваться.
– Лучше их оставить в покое, а на уроке пусть напишут что-нибудь, уже, считай, хорошо, – пренебрежительно сказал учитель Лю.
Рецепт успеха.
– Все готово, учитель, – доложил Кас.
Предположим, кто-нибудь из читателей попал со своим войском в Египет. Предстоит упорная битва… Вы, не отдавая никаких сухих приказов и кисло-сладких распоряжений (вроде: «Братцы, постоим же за матушку-родину… братцы, лупи неприятеля в хвост и гриву — получите потом по чарке коньяку!»), просто выбираете пару-другую пирамид повыше и указываете на них пальцем:
– Так быстро дрова нарубили! – удивилась госпожа Пань.
— Солдаты! — кричите вы. — Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!
– Они работают скоро, а как писать и учиться, так дурака валяют, правильно, учитель Пань? – И добавил, обращаясь к мальчишкам: – В понедельник, как в школу придете, каждому принести с собой два бревна, одно на школьную кухню, одно для учителя, понятно?
Простодушные солдаты поражены.
– Понятно, учитель, – хором ответили все четверо.
— Так много! — шепчут они. — Бросимся же, братцы, в бой!!
– А за лягушек им не заплатите? – спросила госпожа Пань, глядя на учителя Лю.
Если разобраться в сказанной вами фразе — в ней не найдется ничего существенного. Но закаленный в боях воин нетребователен. Ему многого не надо. «Сорок веков» его восхищают.
– Заплатить было бы слишком, пусть радуются, что не отлупили, их же в школе не было два или три дня.
Если вблизи нет пирамид, можно придраться к чему-нибудь другому и опять привести солдат в крайнее возбуждение. Например: кругом пусто, а сверху светит обыкновенное солнце.
– Но ведь…
— Солдаты! — торжественно говорите вы. — Это — то самое солнце (как будто бы есть еще другое), которое светило во время побед Людовика XII.
– Да что тут говорить, они набивают себе животы икрой летучей рыбы, а вечером, как пойдешь посмотреть, глядь – спят прямо на берегу.
Не нужно смущаться тем, что злосчастный Людовик XII не имел ни одной победы — всюду его гнали без всякого милосердия… Неприхотливым воинам это не важно. Лишь бы фраза была звонкая, эффектная, как ракета. Конечно, полководец должен сообразоваться с темпераментом и национальностью своих солдат.
– Разве спать им негде?
Немца на пирамиду не поймаешь… Ему нужно что-нибудь солидное, основательное или сентиментальное. Немцу можно сказать так:
– В сезон летучей рыбы они спят под открытым небом, как под крышей, а пляж их кровать. Что до денег, то здесь, кроме конфет, на деньги они ничего не купят, госпожа Пань.
— Ребята! Нас сорок тысяч, а врагов — пятьдесят. Но они все малорослые, худые, в то время как вы — толстые, большие. Каждый враг весит в среднем около трех пудов, а вся ихняя армия — 150 000 пудов. В вас же, в каждом, — около пяти пудов, т. е. вся наша армия на 50 000 пудов тяжелее ихней. Это составит 25 %. Неужели же мы их не поколотим?
Госпожа Пань, казалось, не поняла слов учителя Лю с материка, а еще она была удивлена отношением учителя к ученикам, все равно что офицер приказывал маленьким солдатам. Учитель был словно властелин земли на этом маленьком острове. Так что она снова спросила:
Кроме того, немец любит слезу.
— Солдатики! — говорите вы, сдерживая рыдания. — Что же это такое? Неужели ж мы не победим их? Если мы их не победим — подумайте, как будут огорчены ваши добрые мамаши, вяжущие на завалинке шерстяной чулок, ч ваши престарелые папаши, пьющие за газетой свой зейдель пива, и ваши дорогое невесты, которые плачут и портят свои голубые глазки.
– Вы учеников бьете, а родители не…
И все заливаются слезами: полководец, солдаты… даже последний барабанщик плачет, утирая слезу барабанными палками. Потом все бросаются в бой и побеждают.
– Эти горные товарищи чересчур гордые, и они не пожалуются своим родителям, даже если их побьют до кровоподтеков.
Легче всего разговаривать с китайскими солдатами. Им нужно привести такой аргумент:
— Эй, слушайте там: все равно рано или поздно подохнете как собаки. Так не лучше ли подохнуть теперь, всыпав предварительно врагу по первое число.
– Дорогая, совсем не все дети «крышек от горшка» (уничижительно, изначально о стрижке старейшин тао, напоминавшей крышку от горшка) ни на что не годные, есть и способные ученики! – заметил учитель Пань.
Есть еще один прием, к которому Наполеон часто прибегал и который привязывал солдат к полководцу неразрывными цепями. Холодное, туманное утро… Солдаты жмутся у костров, сумрачные, в ожидании битвы. Наполеон выходит из палатки и отзывает от костра одного солдата.
Четверо мальчишек стояли спиной к стене и ждали приказа учителя. Касвал, не отрываясь, смотрел вниз на белые ножки жены учителя. Она была в шортах. Госпожа Пань время от времени поглядывала на этих детей с любопытством.
— Э… послушай, братец!.. Как зовут того солдата с усами, которому ты давал прикуривать и который так весело смеется?
– Цзян Чжун-сюн! – позвал учитель Лю.
— Этот? Жан Дюпон из Бретани. Он вчера письмо получил от больной матери, которая уже выздоравливает — и поэтому сейчас рад, как теленок.
– Что такое, учитель?
Наполеон направляется к указанному солдату.
– Завтра, в воскресенье, принеси двадцать летучих рыб учителю, хорошо?
— Здорово, Жан Дюпон!
– Надо будет у моего отца спросить!
Дюпон расцветает. Император знает его фамилию! Император его помнит!..
– Ты скажи, что это для учителя с материка, так и скажи.
— А что, Жан Дюпон, ведь прекрасная страна ваша Бретань?!
– Да!
Дюпон еле на ногах стоит от счастья. Император Франции знает даже, откуда он!
– Это десять долларов
[8], купите себе конфеты! – сказала госпожа Пань, подойдя к Касу.
— Ну, как твоей матери — лучше теперь? Выздоравливает?
Кас опустил глаза, со смущенным видом принял деньги из ее рук, уголки его рта слегка дрогнули, как будто с ним случилось что-то счастливое, и он сказал:
Если бедный солдатик не сходит сразу с ума от удивления и восторга — он падает перед чудесным повелителем на колени, целует руки и потом пытается убежать с определенной целью раззвонить товарищам обо всем, что произошло. Но Наполеон удерживает его.
– Спасибо, госпожа Пань!
— Скажи, от кого ты сейчас закуривал папиросу? Такой рыжий.
– Что за госпожа, зови ее наставницей, – произнес учитель Пань.
— А! Этот? Мой товарищ, парижанин Клод Потофе. Сирота. Отца его убили во время взятия Бастилии, и у него теперь, кроме невесты, маленькой Жанны, никого нет в Париже.
– Спасибо, наставница!
Часа через два Наполеон натыкается на Клода Потофе.
Послеполуденное солнце постепенно опускалось, набежавший юго-западный бриз мягко обдувал китайцев и четверых детей «горных товарищей». Быть может, благодаря этой вечерней теплоте сердца людей сделались добрыми, а с лиц мальчишек куда-то делось былое напряжение, казалось, теперь на их лицах можно было прочесть что-то об успехе и опыте.
— Здорово, старый товарищ, Клод Потофе! Небось, сам здесь — хе-хе! — а мысли в Париже, около маленькой Жанны. Эх ты, плутишка!!! Ну, посмотрим, такой ли ты забияка в сражении, как твой отец, который свихнул свою старую шею около Бастилии 14 июля.
Клод Потофе падает от изумления в обморок, а когда приходит в чувство, говорит своим товарищам, захлебываясь:
– Что такое, учитель?
— Вот это полководец! Нас у него двести тысяч, а он знает и помнит жизнь каждого солдата, как свою собственную…
– Ученик Чжун-сюн, не забудь завтра принести двадцать летучих рыб!
– Хорошо, учитель.
Наполеон-император
– А теперь возвращайтесь. Чжоу-цзинь, в понедельник, как придешь в школу, зайди ко мне в учительскую, понял? – сказал учитель Пань.
– Да, учитель.
Если изучить как следует жизнь и деятельность Наполеона I, то придется сознаться, что этот человек подорвал в нас всякое уважение к истории человечества, к солидности и постепенности в прохождении того величавого медлительного пути, который свыше намечен народам мира.
Как только четверо мальчишек скрылись из поля зрения учителей, то принялись вовсю резвиться на школьной площадке, вне себя от радости, точно сбежавшие из загона поросята. Кошмар избиения, которого все ждали, оказался историей со счастливым концом, и благодарить за это надо было женщину с белыми ножками, ту, которую они теперь звали наставницей.
Этот бывший артиллерийский офицерик носился по всей Европе, как собака, которой привязали к хвосту гремящую жестянку-честолюбие, дрался, как лев, хитрил, как лисица, пролез сначала в генералы, потом в первые консулы, потом в императоры и споткнулся только тогда, когда дальше идти было некуда — вся нечеловеческая прыть и прекрасная в своем ослепительном блеске наглость была исчерпана до конца.
Пишущий эти строки счастлив, что ему предоставляется возможность закончить Всеобщую историю человечества жизнью Наполеона I — таким могучим аккордом, таким грандиозным апофеозом, который с самой беспощадной ясностью подчеркивает тщету всего земного, эфемерность так называемых «исторических и прочих условий».
* * *
Маленький человечек в треугольной шляпе и сером походном сюртуке захотел сделаться французским императором. Он им сделался. Это так легко.
У него не было никаких предков королевской крови, никакой предшествующей династии, никаких традиций. Вероятно, поэтому он стал поступать дальше с прямотой и бесцеремонностью варвара, попавшего в музей, наполненный драгоценными реликвиями старины, прекрасными обветшалыми тронами и портретами целых поколений королей, к которым он относился с ироническим пожатием плеч разбогатевшего лавочника — себе на уме…
Кас внимательно рассмотрел десятидолларовую бумажку, расправил ее на ладони, а затем подбросил в воздух. Слабый ветерок подхватил и покачал купюру, после чего она стала плавно опускаться на землю. Все четверо бросились к ней, и в тот момент, когда бумажка коснулась земли, четыре пары рук, четыре пары колен и четыре головы сомкнулись над банкнотой в кружок.
Сделавшись императором, он на минутку приостановился, призадумался, положив палец на губы, и махнул рукой:
— Эх! Сделаюсь уж, кстати, и королем Италии.
– Ого, это голова Отца республики! – Кас, вне себя от радости, засмеялся так, что с засыхающего баньяна посыпались листочки, падая вокруг них на землю. Глядя на Каса, Нгалолог и Дзьявехай тоже захохотали. Только до Гигимита не доходило, и он, недоумевая, спросил:
Кстати, сделался и королем Италии.
Икон ньйо камьйин?!
Наместником туда назначил пасынка своего Евгения Богарне, который при других условиях торговал бы на Корсике прованским маслом в розницу или занимался корсиканской вендеттой — делом, не требовавшим больших расходов, но и не дававшим никакой прибыли.
Можно вообразить, как смеялся в тиши своего кабинета или походной палатки Наполеон, раздавая направо и налево своим бедным родственникам троны и королевства.
– Чего вы смеетесь-то?!
Это делалось с такой легкостью и простотой, с какой сытый буржуа дарит своим бедным друзьям и родственникам старые галстуки и жилеты, отслужившие хозяину свою службу.
Ему никто не ответил, и бедный Гигимит уставился на друзей с недоумением сбившейся со следа собаки. Он опять спросил:
Например, докладывают Наполеону:
Икон ньйо камьйин!
— Вас там в передней спрашивают.
– Да что смешного, а?!
— Кто спрашивает?
Кас придавил десятидолларовую купюру маленьким камешком, уселся поудобнее и произнес:
— Говорит — ваш братец Иосиф. Да только подозрительно — правда ли это? Уж больно вид у них… подержанный.
— Ага! Зови его сюда.
– Мит, когда в прошлый раз мы продали лягушек хозяину магазина, я подбросил десять долларов и загадал, что если купюра упадет вверх изображением головы Отца республики, то мы пойдем подсматривать, как хозяин с хозяйкой делают «то самое», «то самое». Сегодня наставница с учителем, наверное, тоже будут это делать. Пойдем за ними подглядывать?
Брат входит, мнется, переступая с ноги на ногу, мнет измызганную шапчонку в руках…
Добрый Наполеон лобызается с братом.
Гигимит наконец-то присоединился к общему хохоту, а потом спросил:
— Жозеф! Ты! Очень рад тебя видеть. Что это ты в таком непрезентабельном виде?
— Я к тебе… Нет ли местечка какого? Наполеон трет лоб.
Си маста да ятен нам, апья а!
— Гм… Местечка… Можно было бы назначить тебя вице-королем в Италию, но туда я уже Женю посадил. Местечко занято. Разве вот что: как тебе улыбается Неаполитанское королевство?
— Ну, что ж… У меня положение такое, что пойду и на это.
– А если нас заметят, то что?!
— Вот и прекрасно. Завтра же можешь и выехать. Скажи там, что я назначил тебя неаполитанским королем. Спроси, где трон — тебе покажут. Да я лучше записочку напишу.
— Вас там спрашивают, в передней.
Та пакастанга да дзьятен. Кван на ни Касвал.
— Кто?
— Говорят, братец Людовик. Вид тоже… тово…
– Да не заметят! – с полной уверенностью сказал Кас.
— Бедняга! Зовите его сюда! Здорово, Людовик! Небось, тоже за местечком… Ну-с — пораскинем мозгами. Что у нас занято и что свободно? В Италии королевствует Евгений, в Неаполе Жозеф… Гм… А, вот! Голландия!! Хочешь быть голландским королем?
Малахет, та сидзи макатаваз си яма а, район тапа си чьятва и пая.
— Голландским? Другого ничего нет?
— Пока не предвидится.
– Нет, нельзя, ведь сейчас сезон летучей рыбы, а это плохая примета: если увидеть «то самое», «то самое», мой яма, чего доброго, не сможет ничего поймать!
— Ну, хочу.
— Ну, ладно.
Си но ипан чи кадзи макатаваз ан но манита со макван сан.
Впрочем, не только к своим родственникам относился тепло добрый Наполеон.
За короткое время он сделал совершенно посторонним людям такие одолжения:
– Ерунда, поглядим на «то самое», «то самое», рыбы от этого меньше не станет.
Герцогу Баварскому дал титул короля.
Герцогу Вюртембергскому дал титул короля. Курфюрсту Саксонскому дал титул короля.
Пангчи на коно ни якай.
Курфюрсту Баденскому дал титул великого герцога. Однажды Наполеону взгрустнулось.
– Так мой дед говорит!
— Что бы такое сделать?
После недолгого размышления он образовал из западногерманских владений «Рейнский союз», а себя назвал «протектором» этого союза.
А имо рана ямакван сан а.
Сам себя назвал. Никто не называл. Но когда он назвал себя протектором — все без споров стали называть его протектором.
– Ну, не ты же будешь «то самое», «то самое» делать.
Случилось однажды так: был у Наполеона еще третий брат, Иероним, — а королевств свободных больше не было… Что же делает умный Наполеон? Были у Пруссии какие-то земли «к западу от Эльбы». Наполеон отнимает их у пруссаков, составляет из них Вестфальское королевство и — отдает брату.
— На, милый. Ты хоть и младший, но будь не хуже других. Тоже не лыком шит!
Ам нима чьеза ка дзьямен со но каква сьйо. кван на ни Касвал.
Когда у Наполеона не осталось больше свободных родственников — он принялся за своих генералов. Брата своего Иосифа перевел из Неаполя в Испанию («довольно тебе, плутишка, быть неаполитанским королем — будь испанским»), а генерала Мюрата посадил на очистившийся неаполитанский престол.
– Тем более прошлый раз ты с нами вместе смотрел, – ответил Касвал.
Тех же генералов, которые не пользовались его расположением, Наполеон без всякого сожаления сажал на второстепенные троны. Так, его маршал Бернадот был посажен на шведский престол.
Историки рассказывают, что по этому поводу между Бернадотом и Наполеоном произошла тяжелая сцена.
Ам район но канан на, ядзи маканьяв си дзясква я.
— Сами садитесь на этот престол, — орал несдержанный Бернадот. — На что он мне! Не видел я вашего шведского престола!..
— Ничего, голубчик, сядешь! Не велика птица, — посмеивался Наполеон.
– Тогда не было сезона летучей рыбы, а теперь плохая примета.
— Другие люди как люди, — рыдал огорченный Бернадот. — у того неаполитанский престол, у того испанский. А мне… Конечно… Понимаем-с, понимаем-с… Мы уже не нужны!! Мы уже свое сделали!! Ха-ха!.. Шведский престол…
Си майи кам макон.
— О, милый мой. — говорил мечтательно притихший Наполеон. — было время, когда и я бы с радостью ухватился за шведский престол.
— Было время… Конечно! Было время, когда мы без штанов бегали. Но это в прошлом, это золотое детство! А теперь — раз человек вырос, сделался солидным — вы обязаны дать ему престол — и не какой-нибудь, а большой, хороший.
– Ну и не ходи с нами, раз так.
— Ну ладно, старый ворчун. Садись пока на то, что есть, а потом мы тебе подыщем что-нибудь получше… Что ты скажешь, например, об Австрии? Хе-хе…
Ха-ха… новон, мачьеза ко дзинйо.
Только этой хитростью и можно было сломить упрямого Бернадота.
История говорит, что Бернадот так и кончил свою опальную жизнь в тиши и неизвестности, всеми забытый на своем шведском престоле…
– Ха-ха, ладно, пойдем все вместе!
Митамо па маназан со каси ан?
Конец Наполеона
– Давайте только зайдем за конфетами в магазин?
В головах у всех четверых теперь поселилось предвкушение нового приключения, стоило только проявить терпение и дождаться вечера. Хотя Кас и выступил автором этой затеи, все-таки его по-прежнему больше всего занимали мысли о карте мира и своих амбициях стать военным моряком. Кроме того, он хотел вечером послушать, как старики будут рассказывать истории, поэтому он колебался.
Наполеона погубило то, что он вздумал вести победоносную воину с русскими. Удивительнее всего, что так оно и случилось: Наполеон действительно вел победоносную войну с русскими. Всюду русские отступали. Наполеон побеждал, русские уходили из Москвы, Наполеон вступал в Москву, русские терпели поражения. Наполеон терпел победы.
Ала мангай камо манита си дзико мачьеза дзинйо?
– А если я не пойду, справитесь без меня?
Кончилось тем, что Наполеон потерпел последнюю победу при Березине и ускакал в Париж.
А бо!
Солнце склонилось к западу…
– Еще чего!
Собака с прикрепленной к хвосту жестянкой-честолюбием была затравлена, загнана и — погибла.
– Но я правда сегодня хочу послушать истории старших и рассказать свою, о службе на флоте!
– Это же никуда не убежит, а вот «то самое» не каждый день посмотреть можно, а, Дзьявехай? – Миту уж очень не хотелось упускать такого случая.
Наполеон был щедрее победивших его союзников. Он дарил последнему из своих маршалов целые королевства, а союзники подарили ему, императору, маленький островок Святой Елены и одного подданного — конвойного сторожа, ухаживавшего за императором.
Нонан!
– Ну да!
Гордый император терпеливо улыбался, а потом согнал улыбку с лица и умер, сложив в последний раз по-наполеоновски руки, те самые руки, которые долгое время жонглировали «исторически сложившимися государствами» без всякой церемонии и деликатности.
Нгалолог помалкивал в нерешительности: чего доброго, яма не поймает летучей рыбы, а ведь завтра надо еще двадцать рыб отнести учителю. Мысли о плохой примете не давали ему покоя.
Та манита ко.
Заключение
– Я не могу подсматривать.
То канги ян до пан-пьян нам! Квана ни Кас.
Более философского, поучительного и мудрого заключения «Всеобщей истории», чем жизнь и деятельность Наполеона I, придумать нельзя.
– Ну тогда ты просто постой рядом! – предложил Кас.
Телилима та со либанбан ам. Квана ни Гимит.
У Наполеона не было своего личного герба (за хлопотами он забыл обзавестись им), но если бы был у Наполеона личный герб — ему приличествовала бы такая надпись:
– А каждый из нас принесет завтра по пять летучих рыб, – предложил Гимит.
Новон.
«Vanitas vanitatum et omnia vanitas»…
– Ладно.
– Все равно, боюсь, учитель побьет меня в понедельник, – Кас, казалось, действительно тревожился из-за этого.
Что значит в переводе:
Бекен ко. Кван на па ни Гимит.
«Не боги горшки обжигают».
– Я тоже так думаю, – заметил Гимит.
Митамо мамвак со кайо но син-си та ан! Кван на ни Дзьявехай.
О. Л. д\'Ор (И. Л. Оршер)
– Пойдем поможем учителю колоть дрова, и все обойдется! – предложил Дзьявехай.
Новон, матам па до вахай но син-си та ан?
РОССИЯ
– Хорошо, тогда айда в учительское общежитие?
Каста та пала со пазезевенган но син-си та. Мамьин си Касвал.
Начало Руси
– Заодно и поглядим в окна, – заулыбался Кас.
Там нам. Кван на ни Дзьявехай.
Славяне
– Пошли! – сказал Дзьявехай.
Люди с русыми волосами, серыми глазами и румяными лицами назывались славянами. Все же остальные назывались славянофилами и неославянами.
Из всех четверых Дзьявехай учился лучше всех, хотя и не входил в пятерку отличников. Учитель обычно к нему относился хорошо, поэтому именно Дьявехая отправили к учителю договариваться. Зато Касу не было равных в колке дров, хотя он и был всего-навсего учеником шестого класса начальной школы.
Славяне любили быть высокого роста и энергично тянулись головами к небу. С малорослых они отбирали подписку, в которой малорослый обязывался в известный срок вырасти и достигнуть известной нормы.
– Учитель, давайте мы вам поможем нарубить дров? – спросил Дзьявехай.
– Ладно, кстати, заодно распилите те, что покрупнее, на поленья.
Когда же по истечении срока давшие подписку не вырастали, их ссылали на берега Днепра, где малорослые вскоре и основали свое собственное государство под названием Малороссия.
– Будет сделано, учитель!
В отместку за ссылку малороссы и придумали пословицы: «Высокий до неба, да дурний як треба» и «Велика Федора, да дура».
Они забежали в учительское общежитие за топором и пилой, проверив между делом, нет ли дырок в окнах.
Мит, ангай до пантав пала, та пазевенген ко пала. Кван на ни Касвал.
Жили славяне на берегах рек, но им не запрещалось отлучаться от берегов и совершать прогулки вне черты славянской оседлости.
– Мит, я закрою окно, а ты иди с улицы посмотри, – сказал Касвал.
Занимались они ловлей невест, рыб и зверей. Первых, вторых и третьих было такое множество, что часто ловили их голыми руками и даже голыми ногами, ибо в летнее время славяне ходили почти голыми, каковое платье в те времена считалось весьма модным и щеголеватым.
Ямьян, яса а.
Рыбу славяне жарили и варили. С зверей снимали шкуру и отпускали их на волю. Невесты же, в свою очередь, сдирали шкуру с славян и отсылали своим родителям.
– Вот, гляди, есть дырка, но только одна.
Последний акт назывался вено.
Чьята, та маникван со икаса на. Кван на ни Касвал.
Характер славян представлял смесь хороших и дурных качеств.
– Ладно, я еще одну проделаю, – ответил Касвал.
– Посмотри, какой прекрасный закат!
С одной стороны они были храбры, но с другой стороны храбры не были, вследствие чего исход битвы зависел от того, с какой стороны к ним подходил неприятель — с храброй или не с храброй.
– Ага!
Сражались они врассыпную, но, потеряв сражение, бежали дружной толпой и сомкнутыми рядами.