Икайно выглядел неопрятной деревней, состоящей из разнородных ветхих построек. Лачуги походили друг на друга лишь плохим качеством постройки и убогими материалами. Кое-где фасад и крыльцо были тщательно вымыты, но большинство домов выглядели совершенно негодными. Старые газеты и просмоленная бумага закрывали окна изнутри, а деревянные щепки использовались для герметизации щелей. Металл крыш проржавел. Похоже, жители использовали случайные дешевые или найденные материалы, создавая хлипкие временные хижины. Дым поднимался над тонкими стальными трубами. Весенний вечер был довольно теплым; дети, одетые в нелепые тряпки, метали палки, игнорируя пьяницу, уснувшего в переулке. Маленький мальчик недалеко от дома Ёсопа испуганно уставился на прибывших.

Ёсоп и Кёнхи жили в домике-коробке с пологой крышей. Его деревянная конструкция была покрыта гофрированной сталью. Фанерная панель с металлическим покрытием служила входной дверью.

— Это место подходит только для свиней и корейцев, — смеясь, сказал Ёсоп. — Это не совсем как дома, не так ли?

— Нет, но это будет очень хорошо для нас, — сказал Исэк, улыбаясь. — Прошу прощения за неудобства, которые мы причиняем.

Сонджа не могла поверить тому, что это дом Ёсопа и его жены. Невозможно, чтобы мастер фабрики жил в таком бедном квартале.

— Японцы не сдают нам приличные дома. Мы купили это жилище восемь лет назад. Я думаю, что мы единственные корейцы, у которых есть свой дом, но мы никому не говорим об этом.

— Почему? — спросил Исэк.

— Опасно заявлять, что ты владелец. Здесь ненавидят всех собственников. Я купил дом на деньги отца, которые он дал мне перед отъездом. Сейчас я не смог бы позволить себе купить его.

Свиной визг доносился из соседнего дома с окнами, заклеенными просмоленной бумагой.

— Да, наша соседка разводит свиней. Они живут в доме с ней и ее детьми.

— Как много детей?

— Четверо детей и три свиньи.

— Все там? — прошептал Исэк.

Ёсоп кивнул, подняв брови.

— Здесь не может быть такое дорогое жилье, — сказал Исэк; он планировал арендовать дом для Сонджи, себя и ребенка, и теперь был растерян.

— Арендаторы платят более половины своих доходов за жилье. Цены на продукты питания тоже намного выше, чем в Корее.

Хансо владел многими домами в Осаке. Как это возможно, задумалась Сонджа.

Боковая дверь, ведущая на кухню, открылась, и оттуда выглянула Кёнхи. Она поставила ведро, которое держала в руках, у порога.

— Что ты стоишь на улице? Заходите! — воскликнула она и бросилась к Исэку, обхватила его лицо ладонями. — Я так счастлива. Ты здесь! Слава Богу!

— Аминь, — сказал Исэк, счастливый встретить Кёнхи, которую знал с детства.

Потом хозяйка дома повернулась к Сондже:

— Ты не представляешь, как долго я хотела сестру. Я была так одинока здесь среди мужчин! — сказала Кёнхи. — Я беспокоилась, что вы перепутаете поезд. Как дела? Ты устала? Вы, должно быть, голодны.

Кёнхи взяла ладонь Сонджи в свои руки, и мужчины последовали за женщинами. Сонджа не ожидала такого теплого приема. У Кёнхи было замечательно красивое лицо, глаза — блестящие, как семена хурмы, и изящный рот. Она выглядела гораздо привлекательнее и ярче, чем Сонджа, которая была на десяток лет ее моложе. Темные гладкие волосы Кёнхи закалывала деревянной шпилькой, она носила хлопковый фартук на простом голубом платье в западном стиле и походила на крепкую, спортивную школьницу, а не замужнюю даму тридцати одного года.

Кёнхи потянулась за латунным чайником, покоящимся над керосиновым нагревателем, и налила чай в четыре терракотовые чашки, а потом встала рядом с Сонджей и погладила ее по волосам.

У девушки было обычное, плоское лицо и узкие глаза. Не уродлива, но и не особо привлекательна, с пухловатым лицом и отечными лодыжками. Сонджа заметно нервничала, и Кёнхи пожалела ее, хотя и знала, что не о чем беспокоиться. Две длинные косы, лежавшие на спине Сонджи, скреплялись тонкими конопляными веревочками. Ее живот торчал высоко, и Кёнхи подумала, что ребенок будет мальчиком.

Кёнхи передала ей чай, и Сонджа поклонилась, принимая чашку обеими чуть дрожащими руками.

— Тебе холодно? Ты легко одета.

Кёнхи положила на пол подушку возле низкого обеденного стола и заставила девушку сесть там, а потом закутала ее одеялом цвета зеленых яблок. Сонджа отхлебнула горячий ячменный чай.

Внешний вид дома противоречил его комфортабельному интерьеру. Кёнхи, которая выросла в семье, где было много слуг, научилась в других условиях сохранять чистоту и уют для себя и для мужа. В Корее они владели шестиэтажным домом, и на них, как семейную пару, приходилось три просторные комнаты — неслыханная роскошь в местном переполненном корейском анклаве, где десять человек могли спать в двухместной комнате. В Осаке же они купили дом у очень бедной японской вдовы, которая переехала в Сеул к сыну, когда Кёнхи прибыла, чтобы воссоединиться с Ёсопом.

— Никогда не давай никому денег, — поучал Ёсоп, глядя прямо в глаза Исэка, озадаченного этим приказанием.

— Разве мы не можем обсуждать эти темы после того, как они поужинают? Они только что приехали, — взмолилась Кёнхи.

— Если у вас есть припасенные деньги или ценные вещи, дайте мне знать. Мы отложим их, у меня есть банковский счет и место для хранения. Каждый, кто живет здесь, нуждается в деньгах, одежде, аренде и еде; ограбив вас, они решат все свои проблемы. Да, нас воспитывали иначе, но здесь много преступников и мошенников. Вы не понимаете, что это такое. Старайтесь избегать разговоров с соседями и никогда не позволяйте никому входить в дом, — сказал Ёсоп удивленным Исэку и Сондже. — Я надеюсь, что вы будете соблюдать эти правила, Исэк. Ты щедрый человек, но это может быть опасно для всех нас. Если люди подумают, что у нас есть дополнительный доход, наш дом будет ограблен. Мы должны быть очень осторожны. Как только вы начнете давать, они не остановятся, пока не разорят вас. Некоторые люди пьют и играют; матери приходят в отчаяние, когда деньги заканчиваются. Я не обвиняю их, но мы должны позаботиться о наших родителях и родителях Кёнхи.

— Он говорит все это, потому что у меня были проблемы, — сказала Кёнхи.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Исэк.

— Я давала еду соседям, когда впервые приехала сюда, и вскоре они стали приходить к нам каждый день. Я раздавала наши обеды, и они не остановились, когда мне пришлось откладывать еду на обед вашего брата на следующий день; однажды они ворвались в наш дом и забрали последний мешок с картофелем.

— Они были голодны, — сказал Исэк, пытаясь понять.

Ёсоп выглядел сердитым.

— Мы все голодны. Они воровали. Ты должен быть осторожен. То, что они корейцы, не значит, что они наши друзья. Будьте осторожны с другими корейцами; скверные люди знают, что полиция не будет слушать наши жалобы. Наш дом грабили дважды. Кёнхи потеряла все свои драгоценности. Я никогда не держу деньги или другие ценные вещи в доме.

Кёнхи ничего не добавила. Ей никогда не приходило в голову, что отказ от нескольких обедов приведет к потере ее обручального кольца, маминой заколки для волос и браслетов. После того как дом был ограблен во второй раз, Ёсоп долго сердился на нее.

— Теперь я буду жарить рыбу. Почему бы нам не поговорить за едой? — сказала она, улыбаясь, направляясь к крошечной кухне у задней двери.

— Сестра, позвольте мне помочь вам? — предложила Сонджа.

Кёнхи кивнула и похлопала ее по спине, прошептав:

— Не бойся соседей. Они хорошие люди. Мой муж прав, надо быть осторожным. Он хорошо знает, о чем говорит. Он не хочет, чтобы мы объединялись с людьми, которые здесь живут, поэтому я этого не делаю. Я была такой одинокой. Я так рада, что ты здесь. И будет ребенок! — Глаза Кёнхи засияли. — Ребенок в этом доме, и я буду тетей. Какое это благословение.

Кухня оказалась совсем мала: плита, пара умывальников и верстак, который использовался и как разделочная доска. Здесь хватало места для двух женщин, но они не могли свободно двигаться. Сонджа закатала рукава и вымыла руки под шлангом над примитивным сливом в полу. Отварные овощи надо было очистить, а рыбу поджарить.

— Сонджа… — Кёнхи слегка коснулась ее предплечья. — Мы всегда будем сестрами.

Молодая женщина с благодарностью кивнула. Вид готовых блюд напомнил ей, как же она проголодалась в пути. Кёнхи подняла горшок с крышкой — белый рис.

— Только на сегодня. Для вашей первой ночи. Это теперь твой дом.

13

После обеда две пары пошли в общественную баню, где мужчины и женщины мылись отдельно. Купальщицы были преимущественно японками и делали вид, что не замечают Кёнхи и Сонджу. Очистившись от грязи долгого путешествия, Сонджа почувствовала восторг. Она с наслаждением надела свежее нижнее белье и вернулась в новый дом чистой и сонной. По дороге Ёсоп уверял их: да, жизнь в Осаке трудна, но все изменения будут к лучшему. Как говорится, они еще приготовят вкусный отвар из камней и горечи. Японцы могли думать о них, что угодно, но для них самих важно одно: выжить и преуспеть. Теперь их четверо — Кёнхи заметила: скоро будет пятеро, — и они станут сильнее, действуя сообща.

Ёсоп предупреждал брата:

— Не вмешивайся в политику, не вступай в профсоюзы, не делай таких глупостей. Держи голову выше и работай, не вступай в общественные движения за независимость и не читай социалистические трактаты. За такие вещи полиция посадит вас в тюрьму. Я столько раз видел все это.

Исэк был слишком молод и болен, чтобы участвовать в Движении за независимость 1 марта, но многие из его организаторов были выпускниками семинарии в Пхеньяне.

— Здесь много активистов? — шепотом поинтересовался Исэк, хотя на дороге вокруг никого не было.

— Думаю, да. Больше в Токио, некоторые скрываются в Маньчжурии. Во всяком случае, когда этих парней ловят, они умирают. Если повезет, вас депортируют, но такое случается редко. Лучше не занимайся этим под моей крышей. Я пригласил тебя в Осаку. Для тебя есть работа в церкви.

Исэк уставился на Ёсопа, который заговорил непривычно сурово.

— Ты не станешь связываться с активистами, правильно? — строго спросил Ёсоп. — Ты должен думать о жене и ребенке.

Молчание Исэка беспокоило Ёсопа.

— Военная полиция будет преследовать тебя, пока ты не сдашься или не умрешь, — сказал Ёсоп. — И твое здоровье, Исэк. Ты должен быть осторожным, чтобы не заболеть снова. Я видел арестованных здесь. Даже если они выходят из тюрьмы, это не похоже на возвращение. Судьи здесь японские, полицейские — японцы, законы неясны. И ты не сможешь доверять другим корейцам. Есть шпионы и провокаторы. В дискуссионных группах поэзии есть шпионы, и в церкви тоже. В конце концов каждого активиста снимают, как спелый фрукт с дерева глупости. Они заставят тебя подписать признание даже в том, чего ты никогда не делал, понимаешь? — Ёсоп замедлил шаг.

Кёнхи коснулась рукава мужа.

— Йобо, ты слишком переживаешь. Исэк не замешан в таких делах. Давай не станем портить их первую ночь.

Ёсоп кивнул, но его снедало беспокойство. Тревожась за брата, он должен был растолковать обстановку, убедить Исэка в том, что протест — это только для молодых людей без семьи.

— Мать и отец убьют меня, если ты снова заболеешь или попадешь в беду. Это будет на твоей совести. Ты хочешь, чтобы я умер?

Исэк обнял брата за плечи.

— А ты стал ниже, — с улыбкой сказал Исэк.

— Ты меня слушаешь? — тихо спросил Ёсоп.

— Я обещаю вести себя хорошо. Обещаю слушать тебя. Ты не должен так беспокоиться. Иначе поседеешь и потеряешь здоровье.

Ёсоп рассмеялся. Именно это было ему нужно — чтобы младший брат находился рядом. Хорошо, когда кто-то знает тебя по-настоящему и даже дразнит. Жена была сокровищем, но она отличалась от этого худого человека, которого он знал с рождения. Мысль о том, что Исэк попадет в мрачный мир политики, пугала его.

— Настоящая японская баня. Это было замечательно, — сказал Исэк. — Просто замечательно. Не так ли?

Ёсоп кивнул, молясь, чтобы Исэк не навредил себе и ему. Чистая радость от прибытия брата оказалась недолгой.

По пути домой Кёнхи рассказала Исэку и Сондже о знаменитом магазине лапши рядом с вокзалом и пообещала отвести их туда. Дома Кёнхи включила свет, и Сонджа вспомнила, что теперь она здесь живет. На улице царили тишина и темнота, крошечная лачуга была залита чистым, ярким теплом. Исэк и Сонджа направились к своей комнате, и Кёнхи пожелала им спокойной ночи.

Их комната без окон вмещала матрас-футон и небольшой комод. Свежая бумага покрывала низкие стены; маты татами были вычищены; Кёнхи обновила стеганые одеяла новой хлопковой тканью. Керосиновый обогреватель был даже лучше, чем в главной комнате, где спали Кёнхи и Ёсоп.

Исэк и Сонджа спали на общем поддоне. Провожая дочь, Чанджин говорила с ней о сексе, как о чем-то новом для дочери; она объяснила, чего ожидает муж; и сказала, что близость допустима при беременности. Делай, что можешь, чтобы угодить своему мужу. Мужчине нужно заниматься сексом.

С потолка свисала единственная электрическая лампочка, слабо освещавшая комнату. Сонджа взглянула на мужа, и Исэк тоже поднял глаза.

— Ты, должно быть, устала, — сказал он.

— Я в порядке.

Сонджа склонилась, чтобы развернуть постель. Каково это — спать рядом с Исэком, который теперь стал ее мужем? Кровать была готова быстро, но они все еще не сняли уличную одежду. Сонджа достала ночную рубашку: белую, муслиновую, которую мать сшила ей из двух старых. Но как переодеваться? С рубашкой в руках она опустилась на колени перед постелью.

— Хочешь, чтобы я погасил свет? — спросил он.

— Да.

Исэк потянул за цепочку и выключил лампу, но комната все еще была заполнена тусклым свечением из соседнего помещения, отделенного бумажным экраном. С другой стороны за тонкой стеной шумела улица; громко разговаривали прохожие, визжали свиньи. Казалось, улица была внутри, а не вне дома. Исэк снял одежду и остался в нижнем белье — Сонджа уже видела эти вещи, так как несколько месяцев их стирала. Она видела на его одежде следы рвоты, поноса и крови от кашля, чего обычно не знает молодая жена. В некотором смысле они прожили вместе дольше и более тесно, чем большинство людей, только что вступивших в брак. Они не должны волноваться, сказал он себе. И все же Исэку было неловко. Он никогда не спал с женщиной, и хотя он знал, что должно рано или поздно произойти, он не имел понятия, как это должно начаться.

Сонджа сняла дневную одежду. В бане, в ярком электрическом свете, она с тревогой заметила темную вертикальную полосу от лобка до основания тяжелой, чуть обвисшей груди. Она надела ночную сорочку.

Как дети, свежие после купания, Исэк и Сонджа быстро скользнули под сине-белое одеяло, хранившее легкий запах мыла. Сонджа хотела ему что-то сказать, но не знала, что именно. Их знакомство началось с его болезни и ее стыда, от которого он ее спас. Возможно, здесь, в новом доме, они могли бы начать все сначала. Лежа в комнате, которую приготовила для них Кёнхи, Сонджа ощутила надежду. Ей пришло в голову, что она пыталась вернуть Хансо, вспоминая его, хотя это не имело смысла. Она хотела посвятить себя Исэку и ребенку. Для этого нужно забыть Хансо.

— Твоя семья очень добра.

— Жаль, что ты не можешь встретиться с моими родителями. Отец похож на моего брата — он добродушный и честный. Мать мудрая; она кажется сдержанной, но она всем пожертвует, чтобы защитить близких. Она во всем поддерживает Кёнхи. — Он тихо рассмеялся.

Сонджа кивнула, пытаясь представить себе его мать.

Исэк придвинулся к ее подушке, и она затаила дыхание. Неужели он испытывает к ней желание? Как это возможно? Исэк заметил, что, когда Сонджа волновалась, она слегка щурилась, как будто пыталась видеть лучше. Ему нравилось быть с ней — такой ловкой и спокойной, но не беспомощной — и это его привлекало; хотя он и сам не был беспомощным, Исэк знал, что ему не всегда хватает трезвости и практичности. Их путешествие из Пусана вымотало бы любого человека, не говоря о беременной женщине, но она ни разу не пожаловалась и не рассердилась. Всякий раз, когда он забывал есть или пить или надеть пальто, она напоминала ему об этом без малейших упреков. Исэк умел разговаривать с людьми, задавать вопросы и выслушивать; а она, казалось, понимала, как выжить, и это было именно тем, чего ему не хватало.

— Сегодня я хорошо себя чувствую. Нет тяжести в груди, — сказал он.

— Наверное, это из-за бани. И обед был хороший. Я не помню, когда мы так хорошо ели. В этом месяце мы два раза ели белый рис. Я чувствую себя богатой.

Исэк рассмеялся.

— Мне жаль, что я не могу каждый раз кормить тебя белым рисом.

Исэк не привык беспокоиться о еде, о том, где спать или что носить, но теперь, когда он был женат, он подумал, что должен научиться заботиться о семейных нуждах.

— Нет-нет, я не это имела в виду. Не обязательно иметь роскошные вещи. — Сонджа мысленно обругала себя, она не хотела, чтобы он счел ее балованной.

— Мне тоже нравится белый рис, — ответил он, хотя редко думал о том, что ел; он хотел прикоснуться к ее плечу, чтобы успокоить, но смутился, а потом лежал неподвижно, прижав руки к бокам.

Она хотела еще поговорить. Вот так перешептываться в темноте было легче, чем на пароме или в поезде.

— Твой брат очень интересный; моя мать упоминала, что он рассказывал забавные истории и смешил отца…

— Такого не должно быть, но я всегда любил его больше всех в семье. Когда мы росли, его часто ругали, потому что он ненавидел школу. У брата были проблемы с чтением и письмом, но он ладил с людьми и отличался замечательной памятью. Он никогда ничего не забывает, стоит ему услышать, он легко усваивает чужие языки просто со слуха. Он может немного говорить на китайском, английском и русском. И он всегда имел талант к механике. Все в нашем городе любили его, никто не хотел, чтобы он отправился в Японию. Мой отец мечтал, что он станет врачом, но это было невозможно, так как он не способен сидеть и учиться. В школе его отчитывали за то, что он недостаточно старался. Он предпочел бы быть больным, как я, и оставаться дома. Ко мне учителя приходили на дом, а иногда он просил меня сделать задания за него, когда он пропускал школу, чтобы пойти на рыбалку или плавать с друзьями. Я думаю, он уехал в Осаку, чтобы не спорить с отцом. Он хотел сам разбогатеть и не собирался учиться на врача. В Корее все только теряли деньги, там сделать капитал никто не мог.

Они помолчали, вслушиваясь в уличные звуки: женщина кричала на своих детей, группа подвыпивших мужчин распевала: «Ариран, ариран, арарий». Вскоре до них стал доноситься храп Ёсопа и легкое ровное дыхание Кёнхи, как будто те лежали рядом с ними. Исэк положил правую руку на живот Сонджи, но не почувствовал никакого движения. Она никогда не говорила о ребенке, но Исэк часто задавался вопросом, как он растет внутри нее и что она чувствует.

— Ребенок — это дар Господа, — сказал он.

— Должно быть, так.

— У желудка чувствуется тепло, — сказал он.

Кожа на ее ладонях огрубела и покрылась мозолями, но на животе оставалась гладкой и упругой, как тонкая ткань. Она его жена, и он должен быть увереннее в себе, однако именно это ему не удавалось. Он почувствовал, как член между его ногами вырастает на полную длину — такое случалось с ним каждое утро, еще с тех пор как он был мальчиком, но теперь все было иначе, ведь рядом с ним была женщина. Конечно, он пытался угадать, как все получится. Но он не ожидал тепла, близости, того волнения, которое вызывает в нем ее дыхание и робость, и страха, что он может ей не понравиться. Его рука легла ей на грудь — мягкую и тяжелую. Ее дыхание изменилось.

Сонджа попыталась расслабиться; Хансо никогда не касался ее с такой нежностью. Когда она встречалась с ним в бухте, секс был торопливым, порой резким, а потом она видела, как на его лице появлялись облегчение и благодарность, а потом ей приходилось обмывать ноги в холодной морской воде. Хансо гладил ее подбородок и шею, он любил прикасаться к ее волосам. Однажды он захотел, чтобы она расплела косы, и она сделала это, из-за чего опоздала домой, снова заплетая их. Внутри ее тела рос его ребенок, а он не мог почувствовать этого, потому что его не было рядом.

Сонджа открыла глаза; глаза Исэка тоже были открыты, и он улыбался ей, его рука чуть сжимала ее сосок; и она откликнулась на его прикосновение.

— Йобо, — сказал он.

Он ее муж, и она полюбит его.

14

Рано утром по карте, нарисованной братом на клочке оберточной бумаги, Исэк нашел пресвитерианскую церковь — крытый сланцевыми плитками деревянный каркасный дом на одной из боковых улиц района Икайно, в нескольких шагах от главной оси. Единственным отличительным признаком культового назначения этого здания был скромный белый крест на коричневой деревянной двери.

Служитель Ху, молодой китаец, воспитанный пастором Йоо, проводил Исэка в церковный офис. Пастор Йоо беседовал с братом и сестрой. Ху и Исэк ждали у двери офиса. Молодая женщина говорила вполголоса, и Йоо сочувственно кивал.

— Может, мне вернуться позже? — тихо спросил Исэк.

— Нет, господин.

Ху украдкой присматривался к новому священнику.

Пастор Пэк Исэк выглядел не слишком крепким. Ху был впечатлен его явной доброжелательностью, но считал, что мужчина в расцвете лет должен быть повыше ростом. Пастор Йоо был когда-то силен, способен пробегать большие расстояния, играл в футбол. Теперь он заметно состарился и стал ниже; страдал от катаракты и глаукомы.

— Каждое утро пастор Йоо спрашивал, есть ли вести от вас. Мы не знали, когда вы приедете. Если бы мы знали дату вашего приезда, я бы вчера встретил вас на вокзале.

Ху было не больше двадцати лет, он отлично говорил по-японски и корейски, держался солидно. На нем была поношенная белая рубашка с высоким воротником, заправленная в коричневые шерстяные брюки, и темно-синий свитер из толстой шерсти. Вероятно, вещи достались ему от прежних канадских миссионеров.

Исэк отвернулся, чтобы откашляться.

— Дитя мое, кто это с тобой? — Йоо обернулся к двери и взглянул на гостя через очки в тяжелой роговой оправе. Глаза его затянула молочная пленка, но выражение лица оставалось спокойным и уверенным. Зрение старого пастыря ослабело, но слух оставался острым. Он не мог различить фигуры, но узнал голос Ху, маньчжурского сироты, которого оставил в церкви японский офицер.

— Это пастор Пэк, — сказал Ху.

Брат и сестра, сидевшие на полу перед пастором, повернулись и поклонились.

Йоо не терпелось прекратить разговор с молодыми людьми, но их проблемы были далеки от разрешения.

— Подойди ко мне, Исэк. Нелегко было дождаться тебя.

Исэк повиновался.

— Наконец ты тут, аллилуйя. — Йоо положил правую руку на голову Исэка для благословения.

— Извините, что заставил вас ждать. Я только вчера вечером прибыл в Осаку.

Несмотря на почти утраченное зрение, пастор выглядел бодрым, осанка у него была прямой и твердой.

Брат и сестра молча смотрели на встречу двух священнослужителей. Ху опустился на колени, ожидая указаний Йоо.

— Спасибо, что позволили мне приехать, — сказал Исэк.

— Я рад, что ты здесь. Привез ты с собой жену? Ху прочитал мне твое письмо.

— Сегодня она осталась дома. Она придет со мной в воскресенье.

— Да, да. — Старый пастор кивнул. — Прихожане будут очень рады, что ты здесь. Ах, я должен представить эту семью!

Брат и сестра снова поклонились Исэку. Они заметили, что старый пастор выглядел счастливее, чем когда-либо прежде.

— Они обратились по семейному вопросу, — объяснил Йоо Исэку, затем повернулся к брату и сестре.

Женщина не скрывала раздражения. Они с братом прибыли из сельской местности в Чеджу и были не так хорошо воспитаны, как молодые горожане. Смуглая девушка с густыми черными волосами выглядела здоровой, поразительно красивой и юной. На ней была белая рубашка с длинными рукавами и плотно застегнутым воротником и темно-синие жилет и юбка.

— Это новый пастор, Пэк Исэк. Мы спросим и его совета? — Формально это был вопрос, но тон Йоо не допускал возражений.

Исэк улыбнулся молодым людям. Сестре было лет двадцать, брат показался ему моложе. Дело оказалось сложным, но обычным. Брат и сестра спорили о деньгах. Сестра принимала подарки от японского менеджера на текстильной фабрике, где она работала, — женатого и имевшего пятерых детей, да и по возрасту бывшего старше ее отца. Менеджер приглашал девушку в рестораны и дарил ей безделушки и наличные деньги. Она отправила всю сумму родителям, которые жили вместе с очень бедным дядей. Брат считал, что неправильно брать деньги у менеджера сверх обычной зарплаты, но сестра не соглашалась.

— Чего он от нее хочет? — прямо спросил брат, глядя в лицо Исэку. — Ей следует прекратить эти встречи. Это грех.

Йоо склонил голову, устав от собственной непреклонности. Девушка была в ярости, потому что ей пришлось прийти сюда, и ее возмущали обвинения младшего брата.

— Японцы отобрали ферму нашего дяди. У нас нет работы дома, если японец хочет дать мне карманные деньги или накормить ужином, я в этом вреда не вижу, — заявила она. — Я бы взяла вдвое больше, если бы смогла. Не так уж это много.

— Он недаром старается и недорого тебя ценит, — возмущенно сказал брат.

— Я никогда не позволю Йошикава-сан коснуться меня. Я сижу, улыбаюсь и слушаю, как он говорит о своей семье и о работе. — Она не упомянула, что наливала ему спиртное и наносила на щеки румяна, которые он купил для нее, а потом стирала их, прежде чем вернуться домой.

— Он платит тебе, чтобы ты заигрывала с ним. Ты ведешь себя как блудница! — воскликнул брат. — Порядочные женщины не ходят в рестораны с женатыми мужчинами! Отец сказал, что пока мы работаем в Японии, я отвечаю за тебя и должен следить за сестрой. Какая разница, что она старше? Она девушка, а я мужчина. Я не могу допустить, чтобы это продолжалось. Я не позволю!

Брат был на четыре года моложе своей девятнадцатилетней сестры. Раньше они жили с дальним родственником в переполненном доме в Икайно. Жена этого человека, пожилая женщина, не донимала их, пока они платили свою долю аренды, и она не ходила в церковь, так что пастор Йоо не знал ее.

— Отец и мать дома голодают. Дяде нечем кормить своих жену и детей. Я бы продала собственные руки, если бы могла. Бог хочет, чтобы я помогла родителям. Грех не заботиться о них. Если это опозорит меня… — девушка заплакала. — Разве невозможно, что Господь послал Йошикаву-сан в качестве поддержки для нас? — Она с надеждой посмотрела на пастора Йоо, который взял девушку за руки и склонил голову, словно в молитве.

Йоо глубоко вздохнул.

— Как трудно, должно быть, принимать вес этого мира на хрупкие плечи. Знают ли ваши родители, где вы взяли эти деньги?

— Они думают, что это из моей зарплаты, но она едва покрывает нашу аренду и расходы на еду. Брат должен ходить в школу. Мать сказала мне, что мой долг — помочь ему получить образование. Он угрожает бросить учебу, поскольку хочет работать, но это глупое решение, если взглянуть на ситуацию в долгосрочной перспективе. Без образования он навсегда останется на этой ужасной работе. Ему надо научиться читать и писать по-японски.

Исэк поразился силе и уму девушки: она подумала обо всем. Он был несколькими годами старше, но вряд ли бы сумел все так хорошо продумать. Ему не приходилось отдавать родителям заработанные деньги, потому что он вообще никогда не зарабатывал. Когда он получил приглашение в Осаку, условия не обсуждались; он предположил, что ему заплатят достаточно, чтобы поддержать существование, причем теперь не только его собственное, но и жены и ребенка. В присутствии этих молодых людей он почувствовал себя эгоистичным дураком.

— Пастор Йоо, мы хотим, чтобы вы приняли решение. Она не слушается меня. Я не могу узнать, куда она идет после работы. Если она будет встречаться с этим козлом, он сделает что-то ужасное, и никто не позаботится о том, что с ней происходит. Вас она выслушает, — тихо сказал брат.

Сестра опустила голову. Ей не хотелось, чтобы пастор Йоо плохо думал о ней. Утро воскресенья было для нее особенным: только в церкви она чувствовала себя хорошо. Она не делала ничего постыдного с Йошикавой-сан, но понимала, что его жена не знает об их встречах, и он часто брал ее за руку, и хотя это не казалось опасным, но и невинным тоже не выглядело. Не так давно он упомянул, что она должна сопровождать его до чудесного места в Киото, но она возразила, сказав, что ей нужно позаботиться о еде брата.

— Мы должны поддерживать нашу семью, это правда, — согласился Йоо, сестра кивнула с облегчением. — Но мы должны быть осторожны и сохранять добродетель. Она ценнее денег. Ваше тело — священный храм, где пребывает Святой Дух. Забота вашего брата законна. Ваша чистота и репутация также важны, если вы хотите выйти замуж. Мир сурово судит девушек. Это неправильно, но так все устроено в этом грешном мире, — сказал он.

— Но он не может бросить школу, господин. Я обещала маме… — сказала сестра.

— Он молод. Он может пойти в школу позже, — возразил Йоо, хотя понимал, что это маловероятно.

Брат оживился, он не ожидал такой поддержки. Он ненавидел школу — японские учителя считали его глупым, а другие ученики ежедневно издевались над его одеждой и акцентом. Он планировал заработать побольше, чтобы сестра могла уйти с фабрики и поискать работу в другом месте, а он сам смог бы посылать деньги в Чеджу.

Молодая женщина всхлипнула.

Йоо еще раз вздохнул и спокойно сказал:

— Вы правы, было бы лучше, если бы ваш брат ходил в школу. Хотя бы год или два, чтобы он мог научиться читать и писать. Образование очень важно, нашей стране нужно новое поколение грамотных людей, которые поведут нас вперед.

Сестра успокоилась, думая, что пастор еще может занять ее сторону. Она не хотела встречаться с Йошикавой, скучным и старым, от которого пахло камфорой, но она считала, что действует ради благородной цели, ради достойного будущего семьи, а потому она должна работать, а брат ходить в школу.

Исэк слушал Йоо в восхищении, он думал, что старший пастор очень опытный, а еще добрый и сильный.

— Сейчас Йошикава-сан не хочет ничего, кроме вашей компании, но он может пожелать большего, а вы окажетесь в долгу перед ним. Вы будете опасаться потери работы. И тогда будет слишком поздно. Вы думаете, что используете его, но разве так? Как ты думаешь, друг мой? — Пастор обернулся к Исэку.

Тот кивнул в знак согласия, довольный состраданием пастора и его мудростью. Он бы не знал, что сказать.

— Исэк, ты благословил бы этих детей? — спросил Йоо, и Исэк начал молиться за них.

Брат и сестра ушли без возражений, они, несомненно, вернутся в церковь в воскресенье утром, чтобы посетить службу.

Ху принес три больших чашки пшеничной лапши с соусом из черной фасоли. Трое мужчин помолились перед едой. Они сидели на полу, скрестив ноги, поставив горячую еду на низкий обеденный стол, сделанный Ху из ящиков. В комнате было холодно, и отсутствие подушек для сидения делало обстановку еще более неудобной. Исэк удивился, заметив это; ему непривычно было сидеть на голом бетонном полу.

— Ешь, сынок. Ху — прекрасный повар. Я бы оголодал без него, — сказал Йоо и начал есть.

— Девушка не перестанет встречаться с тем человеком, как вы думаете? — спросил Ху.

— Если она забеременеет, Йошикава выбросит ее, а тогда в любом случае школа для брата закончится. Менеджер — всего лишь сентиментальный старый дурак, который хочет быть с молодой девушкой и думать, что он влюблен. Скоро он пожелает лечь с ней, а в итоге начнет терять к ней интерес. Мужчин и женщин не слишком сложно понять. Она должна прекратить встречи с менеджером, а брату надо устроиться на работу. Потом ей надо сменить рабочее место. Вместе они получат достаточно денег, чтобы жить здесь и посылать что-то родителям.

Исэк был удивлен тем, как изменился тон пастора: он стал холодным, почти надменным. Ху кивнул и спокойно ел лапшу. Йоо повернулся к Исэку.

— Я видел такое много раз. Девушки думают, что будут управлять ситуацией, потому что мужчины кажутся им уступчивыми и мягкими, но в конечном итоге платят за ошибки именно девушки. Господь прощает их, но мир нет.

— Да, — пробормотал Исэк.

— Как устроилась твоя жена? У брата достаточно места для вас двоих?

— Да. У моего брата есть комната. Моя жена ждет ребенка.

— Так быстро! Прекрасно! — воскликнул Йоо.

— Это замечательно, — взволнованно откликнулся Ху.

Наблюдать за играми детей в задней части святилища было любимым развлечением Ху Цзиньтао. До приезда в Японию он жил в большом приюте, и ему нравилось слышать детские голоса.

— Где живет ваш брат?

— Всего в нескольких минутах отсюда. Я понимаю, что хорошее жилье сложно найти.

Йоо рассмеялся.

— Никто не хочет сдавать жилье корейцам. Как пастор, вы еще увидите, как здесь живут корейцы. Вы даже не представляете себе: десяток человек в комнате, рассчитанной на двоих, все спят на полу вповалку. Свиньи и цыплята живут внутри домов. Нет проточной воды. Нет тепла. Японцы думают, что корейцы грязные, но у них нет выбора, кроме как жить в убожестве. Я видел, как опускались аристократы из Сеула, не имея денег на посещение бани, не имея приличной одежды и обуви, не в состоянии работать в качестве носильщиков на рынке. Им некуда идти. Даже те, кто работает, не могут найти пристойное жилье.

— А тем, кого привезли сюда японские компании, разве им не предоставляют жилье?

— В шахтах или на крупных фабриках есть лагеря, как в Хоккайдо, но они не для семей, и условия там удручающие, — бесстрастно сказал Йоо, и его тон снова удивил Исэка.

— Где вы живете? — спросил Исэк у старого пастыря.

— Я сплю в офисе. В этом углу. — Йоо указал в сторону плиты. — А Ху спит в том углу.

— Здесь нет ни поддонов, ни постельных принадлежностей.

— Они в шкафу. Ху каждый вечер устраивает постели для нас, а утром убирает их. Мы могли бы освободить место для вас и вашей семьи, если нужно будет остановиться здесь. Это будет частью вашей оплаты.

— Спасибо, но я думаю, что сейчас все в порядке.

Ху кивнул: ему бы хотелось, чтобы при церкви появился ребенок, но он понимал, что условия для него были бы довольно суровыми.

— А еда?

— Ху готовит для нас на плите в задней части дома. Там есть раковина с проточной водой. К счастью, миссионеры обо всем позаботились.

— У вас нет семьи? — спросил Исэку Йоо.

— Моя жена умерла через два года после того, как мы прибыли в Осаку. Пятнадцать лет тому назад. У нас никогда не было детей. — Йоо добавил: — Но Ху для меня стал сыном. Он мое благословение, а теперь вы приехали, чтобы порадовать нас обоих.

Ху покраснел, довольный словами наставника.

— Как у вас с деньгами? — спросил Йоо.

— И я хотел бы поговорить с вами об этом, — сказал Исэк, неуверенный, стоит ли ему обсуждать свои дела в присутствии Ху, однако понимая, что Ху служит для пастора глазами.

Йоо поднял голову и заговорил деловито, как настоящий коммерсант:

— Твоя заработная плата будет составлять пятнадцать иен в месяц. Этого недостаточно даже для одного человека. Мы с Ху не получаем зарплату вообще, только расходы на проживание. Кроме того, я не могу гарантировать эти пятнадцать иен. Канадские церкви присылают нам некоторую поддержку, но она приходит нерегулярно, а прихожане бедны и много дать не могут. С тобой все будет хорошо?

Исэк не знал, что сказать. Он понятия не имел, сколько должен вносить за проживание у брата. Не знал даже, как спросить его об этом, как обсуждать с ним средства на существование его самого, а также его жены и ребенка.

— Может ли твоя семья помочь? — Йоо отчасти рассчитывал на это, приглашая Исэка. Ему сказали, что молодой пастор даже не спрашивал о зарплате, когда соглашался поехать в Осаку.

— Я… Господин, я не могу просить брата о помощи.

— Почему?

— Наши родители в последнее время продавали земли, чтобы платить налоги, и сейчас все очень сложно. Мой брат посылает им деньги. Я полагаю, что ему приходится также поддерживать семью жены.

Йоо кивнул. Этого он не ожидал, хотя следовало. Семья Исэка ничем не отличалась от других, оказавшихся в зависимости от колониального правительства. С потерей зрения Йоо остро нуждался в образованном пасторе, знающем корейский и японский, способном помочь ему с написанием проповедей и административными делами.

Ху собрал опустевшие чаши со стола.

— Господь всегда обеспечивал нас, — сказал юноша.

— Да, мой сын, ты хорошо говоришь. — Йоо улыбнулся подопечному, подумав, как хотел бы дать ему образование. — Мы найдем способ решить проблемы. Должно быть, мои слова огорчают тебя. — Теперь его тон снова был мягким, как в разговоре с девушкой.

— Я благодарен за эту работу, господин. Я поговорю с семьей. Ху, конечно, прав, Господь обеспечит нас, — сказал Исэк.

— Это все, что я хотел услышать. Велика твоя верность Господу! — Голос пастора Йоо зазвучал торжественно и звонко: — Господь послал тебя нашей церкви. Конечно, Он позаботится обо всех наших материальных нуждах.

15

Лето пришло быстро. Солнце в Осаке стало жарким, и высокая влажность замедляла и без того тяжелые движения Сонджи. Однако работала она легко, и в ожидании ребенка они с Кёнхи должны были заботиться только о себе и о своих мужьях, которые не приходили домой до позднего вечера. Исэк проводил долгие дни и вечера в церкви, обслуживая потребности растущей общины, а Ёсоп днем управлял фабрикой бисквитов, а вечерами ремонтировал машины на фабриках в Икайно за дополнительные деньги. Ежедневные хлопоты по приготовлению пищи, стирке и уборке на четверых были значительно менее обременительными, чем забота о пансионе. Жизнь Сонджи казалась ей роскошной по сравнению с прежними днями в Пусане.

Ей нравилось проводить время с Кёнхи, которую она называла сестрой. За два коротких месяца женщины подружились — к неожиданной радости для обеих. Кёнхи больше не оставалась в одиночестве, и Ёсоп радовался, что Исэк привел в дом девушку из пансиона.

Кёнхи и Ёсоп оставались бездетными, но Кёнхи не теряла веры. У библейской Сары ребенок родился в старости, и Кёнхи не верила, что Бог оставил ее. Благочестивая женщина помогала бедным матерям в церкви, была бережливой домохозяйкой. Купить дом в Икайно придумала именно Кёнхи: деньги отца Ёсопа в сочетании с ее приданым давали такую возможность. «Зачем нам платить постоянную аренду?» — сказала она. Кёнхи строго держалась в рамках бюджета, и потому они могли отправлять деньги родителям Ёсопа и ее собственным — обе семьи потеряли всю свою пахотную землю.

Мечта Кёнхи заключалась в том, чтобы организовать собственный бизнес: продавать кимчи[9] и соленые огурцы на крытом рынке возле станции Цурухаси, и когда в доме появилась Сонджа, она наконец смогла с кем-то поделиться своими планами. Ёсоп запрещал ей работать. Ему нравилось возвращаться домой и отдыхать, пока красивая домохозяйка готовила ему ужин. Он был убежден, что работа — удел мужчины. Каждый день Кёнхи и Сонджа готовили три трапезы: традиционный завтрак с супом, обед для мужчин, который те брали с собой на работу, и горячий ужин. Климат здесь был не такой холодный, как в Пхеньяне, и Кёнхи приходилось часто готовить, чтобы продукты не пропадали.

Погода выдалась необычно теплой для начала лета, и мысль о приготовлении супа на каменной плите в задней части дома испугала бы любую нормальную домохозяйку, но Кёнхи не возражала. Она любила посещать рынок и придумывать, что бы приготовить сегодня. В отличие от большинства корейских женщин Икайно, она говорила по-японски и могла торговаться, обсуждая цены и выбирая продукты.

Когда Кёнхи и Сонджа вошли в мясной магазин, Танака-сан, высокий молодой хозяин, щелкнул языком и воскликнул «Иракшай!», приветствуя их.

Мяснику и его помощнику, Кодзи, было приятно смотреть на красивую кореянку и ее беременную невестку. Женщины не были важными клиентками, они тратили очень мало денег, зато постоянно, а отец и дед Танака (он был представителем восьмого поколения владельцев этой лавки) учили его, что ежедневные скромные платежи ценнее редких крупных покупок. Домохозяйки служили основой бизнеса, а кореянки держались скромнее местных женщин, так что с ними было легко иметь дело. Ходили слухи, что один из прадедов Танака, возможно, был корейцем, потому молодого мясника родители и воспитали справедливым ко всем клиентам. Разумеется, времена могли измениться, но забой животных и торговля мясом по-прежнему считались постыдным занятием, и Танака не мог не чувствовать своеобразного родства с отверженными иностранцами.

Мужчины обращались со всеми вопросами к Кёнхи, полностью игнорируя Сонджу, которая уже привыкла к такой ситуации. Кёнхи выглядела современной и уверенной, в юбках-миди и накрахмаленных белых блузках ее можно было принять за школьную учительницу или жену местного торговца средней руки, так что с ней были приветливы везде, куда бы она ни приходила. Ее принимали за японку, пока не слышали акцент, но даже тогда местные жители оставались с ней вежливы. Впервые в жизни Сонджа чувствовала себя неуместной из-за неподходящего наряда. В Осаке она выглядела простушкой и чужестранкой. Ее традиционная одежда была неизбежным знаком отличия, хотя в окрестностях встречалось достаточно пожилых бедных корейцев, которые все еще носили ее. В границах Икайно никто не обращал внимания на ее белый ханбок, но за пределами района остро чувствовались холод и враждебность. Сонджа предпочла бы носить западную или японскую одежду, но не хотела тратить деньги на новые вещи в период беременности. Кёнхи обещала сделать ей новую одежду после рождения ребенка.

Кёнхи вежливо поклонилась мужчинам, и Сонджа отступила в угол магазина.

— Чем можем тебе помочь сегодня, Боку-сан? — спросил Танака-сан.

Даже спустя два месяца такое обращение все еще удивляло Сонджу, японская форма фамилий звучала странно. За время колониального господства корейцы получали два-три имени, но дома она не пользовалась японским именем — цумей, записанным в ее документах, удостоверяющих личность, так как Сонджа не ходила в школу и не имела отношения к официальному бизнесу, где этот вариант имени был бы обязательным. От рождения Сонджа носила отцовское имя Ким, но в Японии, где женщины принимали фамилию мужей, она была Сонджа Пэк, что произносилось как Боку, а японское имя-цумей было Юнко Бандо. Когда корейцы должны были выбрать японскую фамилию, отец Исэка выбрал Бандо, потому что оно звучало как корейское слово бан-до, то есть «возражение, протест», выразив отношение к такому переименованию. Кёнхи уверяла ее, что все эти странные имена скоро станут для нее вполне нормальными и привычными.

— Что ты будешь готовить сегодня, Боку-сан? — спросил молодой владелец лавки.

— Могу ли я, пожалуйста, купить кости для бульона и немного мяса? Я сделаю суп, — сказала Кёнхи на очень правильном, как у диктора радио, японском: она регулярно слушала японские программы, чтобы избавиться от акцента.

— Конечно. — Танака принес три больших говяжьих кости, на которых оставалось немало мяса, из ящика со льдом — он держал их только для корейских клиентов, японцы не использовали кости; затем завернул пригоршню нарезанной мякоти для жаркого. — Это все?

Она кивнула.

— Тридцать шесть сен, пожалуйста.

Кёнхи открыла кошелек для монет. Две иены и шестьдесят сен надо было растянуть еще на восемь дней, пока Ёсоп не принесет зарплату.

— Сумимасен дэсу,[10] а сколько стоят только кости?

— Десять сен.

— Прошу простить мою ошибку. Сегодня я возьму только кости. Мясо в другой раз, обещаю.

— Конечно. — Танака вернул мясо в лоток, не впервые у клиента не хватало денег на задуманное, но, в отличие от других, корейцы не просили дать им продукты в кредит.

— Ты будешь варить суп? — Танака подумал: должно быть, приятно, когда такая изящная жена заботится о еде и бережливо тратит деньги; он был старшим сыном и, хотя готов был жениться, пока жил с матерью. — И как ты делаешь это?

Танака сложил руки на груди и склонился к прилавку, внимательно глядя на прекрасное лицо Кёнхи. У нее даже зубы красивые, подумал он.

— Я сделаю суп солонтан.[11] Сначала очень тщательно мою кости в холодной воде. Затем кладу в воду и довожу до кипения, затем сливаю первую воду, потому что она содержит много крови и нечистоты, которые не должны попасть в бульон. Затем кладу кости в свежую холодную воду, довожу до кипения и затем варю в течение долгого времени на слабом огне, пока бульон не станет белым, как тофу. Тогда я добавлю дайкон, нарезанный лук и соль. Это вкусно и очень хорошо для здоровья.

— Было бы еще вкуснее, если добавить немного мяса, не так ли?

— А еще белый рис и лапшу! Почему бы нет? — Кёнхи засмеялась, ее рука невольно взлетела, чтобы вежливо прикрыть рот.

Оба мужчины охотно рассмеялись в ответ на ее шутку: белый рис был слишком дорог даже для них.

— И вы едите кимчи с этим супом? — спросил Танака, которому нравился столь долгий разговор с Кёнхи — вполне приемлемый и безопасный в присутствии помощника и ее невестки. — Кимчи слишком остро для меня, но я думаю, что хорошо пойдет с жареной курицей или свининой.

— Кимчи вкусно с любой едой. Я принесу вам немного из дома, когда приду в следующий раз.

Танака вновь открыл бумажный пакет с костями и вернул половину мяса, которое прежде пришлось убрать из ее покупок.

— Тут совсем немного, для малыша. — Танака улыбнулся Сондже, которая удивилась, что мясник заметил ее существование. — Мать должна хорошо питаться, чтобы вырастить сильного рабочего для императора.

— Я не могу ничего взять бесплатно… — растерялась Кёнхи, она не понимала, что он делает, но точно не могла себе позволить сегодня покупку мяса.

Сонджа плохо понимала их разговор. Они что-то говорили о кимчи…

— Это первая продажа дня, пусть она принесет мне удачу, — сказал Танака, который был доволен собой, как любой мужчина, способный дать что-то стоящее привлекательной женщине.

Кёнхи положила десять сен на безупречно чистую чашку для денег, стоявшую на прилавке, улыбнулась и поклонилась мужчинам, прежде чем покинуть лавку.

На улице Сонджа спросила, что произошло.

— Он не взял с нас деньги за мясо. Я не знала, как вежливо отказаться.

— Ты ему нравишься. Это был подарок. — Сонджа хихикнула, чувствуя себя как Тукхи, девочка-служанка, которая вечно шутила о мужчинах, и это воспоминание заставило ее почувствовать, как скучает она по дому. — Я буду теперь звать Танака-сан твоим дружком.

Кёнхи весело взглянула на Сонджи и покачала головой.

— Он сказал, что это для твоего ребенка, чтобы он вырос и стал хорошим работником для страны. — Кёнхи состроила рожицу. — И Танака-сан знает, что я кореянка.

— С каких пор мужчины заботятся о таких вещах? Госпожа Ким, наша соседка, рассказывала о тихой даме, которая живет в конце улицы: она японка, но вышла замуж за корейца, который готовил алкоголь. Их дети наполовину японцы!

Эта история потрясла Сонджу, когда та впервые услышала ее, хотя все рассказы госпожи Ким, той самой, что выращивала дома свиней, звучали шокирующе. Ёсоп не хотел, чтобы Кёнхи и Сонджа разговаривали с госпожой Ким, потому что она не ходила в церковь по воскресеньям. Им не разрешалось также говорить с японкой-женой, потому что ее муж регулярно попадал в тюрьму за незаконный алкоголь.

— Если ты сбежишь с симпатичным мясником, я буду скучать по тебе, — сказала Сонджа.

— Даже если бы я не была замужем, я бы не выбрала этого человека. Он слишком много улыбается. — Кёнхи подмигнула. — Мне нравится мой капризный муж, который все время говорит мне, что делать, и обо всем беспокоится. Пойдем, нам еще надо купить овощи. Вот почему я решила не покупать мясо. Надо найти картошку для жарки. Разве это не отличная идея?

— Сестра…

— Да?

— Мы не вносим свой вклад в домашние расходы: продукты, топливо… Я никогда в жизни не видела таких высоких цен. В Корее у нас был огород, и мы не платили за овощи. Но цена на рыбу! Моя мать никогда бы не стала есть, если бы увидела такую цену. Прежде я не понимала, как хорошо мы жили: у нас была бесплатная рыба от постояльцев, а здесь яблоко стоит больше, чем говяжьи ребра в Пусане. Мать так же осторожна с деньгами, как ты, но даже она не умела так управляться с расходами. Мы с Исэком думаем, что вы должны брать у него деньги хотя бы на продукты.

Тот факт, что брат и сестра не позволяли Исэку платить ни за что, было трудно принять, однако они не могли позволить себе арендовать отдельное жилье. Кроме того, решение переехать могло сильно огорчить и обидеть сестру.

— Я уверена, что дома вы ели намного лучше, — грустно сказала Кёнхи.

— Нет-нет, я не это имела в виду. Мы просто ужасно переживаем, что не вносим свой вклад в домашние расходы, они так велики.

— Мы с Ёсопом этого не допустим. Вы должны экономить деньги для ребенка. Нам нужно будет одевать его, кормить, потом он пойдет в школу и станет джентльменом. Разве это не здорово? Я надеюсь, ему понравится в школе, как его отцу, и он не будет уклоняться от чтения книг, как дядя! — Кёнхи улыбнулась: ребенок казался ей ответом на ее молитвы.

— Мать прислала мне три иены в последнем письме. И у нас есть деньги, которые мы привезли с собой, да и Исэк кое-что зарабатывает. Вам не придется беспокоиться о расходах или думать о продаже кимчи, чтобы прокормить два дополнительных рта — а скоро три рта, — сказала Сонджа.

— Сонджа, ты неуважительна. Я старшая сестра. Мы прекрасно справимся. Кроме того, если я не могу говорить о своем желании зарабатывать, не вынуждая тебя тут же рассуждать о вкладе в общий бюджет, с кем я тогда буду делиться своей мечтой торговать кимчи на станции Цурухаси? — Кёнхи рассмеялась. — Будь хорошей сестрой и позволь мне мечтать вслух о моем бизнесе, с помощью которого я заработаю так много денег, что смогу купить нам замок и отправить твоего сына в медицинскую школу в Токио.

— Разве домохозяйки покупают кимчи, приготовленный другой женщиной?

— А почему нет? Разве я делаю не самый лучший кимчи? Моя семья готовит лучшие соленые огурцы в Пхеньяне. — Кёнхи задрала подбородок, а затем рассмеялась. — Я стала бы знаменитой торговкой кимчи. Моя маринованная капуста была бы чистой и вкусной.

— Почему ты не можешь начать прямо сейчас? У меня достаточно денег, чтобы купить капусту и редис. Я стану помогать тебе. Если мы много продадим, мне не нужно будет думать о работе на заводе, и я смогу присматривать за ребенком дома, когда он родится.

— Да, это было бы очень хорошо, но Ёсоп убьет меня. Он сказал, что его жена никогда не будет работать. Никогда. И он не хотел бы, чтобы ты работала.

— Но я выросла, работая с матерью и отцом. Он это знает. Моя мать служила гостям и готовила еду, а я мыла, стирала…

— Ёсоп старомодный, — вздохнула Кёнхи. — Я вышла замуж за очень хорошего человека. Это все моя вина. Если бы у меня были дети, я бы ни о чем не беспокоилась. Я просто не хочу быть бездельницей. Но Ёсоп не виноват. Никто не работает больше, чем он. В прежние времена человек в его положении мог бросить меня из-за отсутствия сына. — Кёнхи покачала головой, вспоминая многочисленные рассказы о бесплодных женщинах, которые она слышала в детстве. — Я слушаюсь своего мужа. Он всегда хорошо заботится обо мне.

Сонджа была и согласна, и не согласна с Кёнхи, так что не стала спорить. Ее шурин, Ёсоп, на самом деле говорил, что знатная женщина-янбан, такая как Кёнхи, не может работать за пределами дома; Сонджа была обычной дочкой крестьянина, поэтому работа на рынке для нее подходила. Это различие не мешало Сондже, поскольку Кёнхи была превосходным человеком во многих отношениях, и Сонджа искренне восхищалась ею. Тем не менее Сонджа понимала, что ее невестка очень расстроена невозможностью осуществить свой замысел и чувствовать себя полезной.

Однако Сонджа не имела права судить брата и сестру и высказывать свое мнение. И наверняка брат назвал бы ее слова «глупыми женскими разговорами». Ради спокойствия Кёнхи Сонджа улыбнулась и взяла ее под руку, и так они вместе пошли покупать капусту и дайкон.

16

Кёнхи не узнала двух мужчин, стоявших у ее двери, зато они знали ее имя.

Более высокий, с узким лицом, улыбался чаще, но выражение лица низкого казалось более мягким. Одинаковой одеждой они походили на рабочих: темные брюки и рубашки с короткими рукавами, но у обоих была дорогая кожаная обувь. Высокий говорил с непривычным для Чеджу акцентом. Он достал из заднего кармана брюк сложенный лист.

— Твой муж подписал это, — сказал он, взмахнув документом, который выглядел весьма официально.