Во втором зале, который служил оружейной, несколько молодых людей, которые, должно быть, на борту корсара были кем-то вроде гардемаринов, обучались владеть шпагами и саблями.
В тот же день, в три часа пополудни, Рене вошел в гостиную капитана, где, занятая двухлетним сыном, поджидала его г-жа Сюркуф.
— Простите, сударь, — сказала она, — но капитана неожиданно задержали обстоятельства, он не сможет подойти к трем часам и подольше побеседовать с вами, как намеревался. Он просил меня поддержать честь дома и скрасить ваше ожидание, будьте же снисходительны к бедной провинциалке.
— Сударыня, — отвечал ей Рене, — я знал, что господин Сюркуф вот уже три года счастливо женат. Но до этого часа я полагал, что буду представлен вам как простой матрос, если, конечно, господин Сюркуф согласится с моим нескромным желанием. До сегодняшнего дня я с восхищением слушал рассказы о его храбрости, сударыня, а сейчас пользуюсь возможностью выразить бесконечное почтение. Никто не верен родине так, как он. От него многого ждут, но Франция ни о чем более не может его просить, если он оставляет ради нее чудесного ребенка, которого я прошу разрешения обнять, и покидает его мать. Здесь мало одной отваги, нужна самоотверженность.
— Неужели? — откликнулся Сюркуф, который слышал последнюю фразу и с гордостью отца и супруга наблюдал, как будущий моряк обнимает его сына и выражает почтение жене.
— Капитан, до того как я увидел вашу жену и очаровательного малыша, я считал вас способным на любые жертвы, но теперь сомневаюсь. Неужели любовь к родине может настолько владеть мужчиной, чтобы разлучить любящие сердца?
— Что скажете, сударыня? — обратился к жене Сюркуф. — С тех пор, как вы стали супругой корсара, часто ли вы видели матросов, столь способных на комплименты, как мой новый подопечный?
— Сама любезность! — воскликнула г-жа Сюркуф. — Сударь, надеюсь, нанимался не как простой матрос?
— Сударыня, если счастливая прихоть воспитания дает мне в гостиных превосходство над храбрецами с корабля, то когда я ступлю на борт корабля, самый простой матрос окажется более сведущ, чем я.
— Я назначил вам на три часа, сударь, — обратился к Рене Сюркуф, — потому что хотел по мере появления наших гостей представлять им вас. Все они из офицерской команды «Призрела». А вот и…
В эту минуту дверь отворилась:
— А вот и мой помощник, господин Блик.
— Я имею честь знать о вас, сударь, — сказал Рене. — Вы тот самый офицер с «Доверия», который вместе со шкипером Керношем рисковал собой и дерзнул отправиться на борт «Сибиллы». Безграничная преданность и честь вдвойне воздаются тому, кто служит Франции.
— Надеюсь, капитан, — отвечал Блик, — что, в свою очередь, и вы представите вашего гостя, так как он — лучший стрелок, которого я когда-либо видел.
— Увы, я, в отличие от вас, не могу гордиться блестящим прошлым, достойным внимания. Меня зовут Рене, и я со всем почтением прошу господина Сюркуфа принять меня матросом на «Призрак».
— Нет, не меня надо спрашивать, — отвечал, посмеиваясь, Сюркуф, — а старшего по экипажу.
Капитан увидел входящего Керноша.
— Иди сюда, Кернош! Я сердит на тебя, ты опаздываешь, в то время, как господин Рене с энтузиазмом рассказывает о капитане ялика с борта «Доверия», которого принесли в жертву вместе с одним молодым лейтенантом, имени которого я не помню. Он отправился на борт английского корабля, где забавлялся, разыгрывая истерику перед господами в красных мундирах, меж тем как капитан «Доверия», словно газель от когтей леопарда, удирал под всеми парусами.
— Как знать, — молвил Кернош, меряя Рене взглядом, — если бы господин Рене был там, все было бы проще, — вы бы вручили ему один из наших отличных пистолетов Лепажа, указали на английского капитана и сказали: «Порадуй меня — разбей голову этому идиоту». И он взял бы пистолет и расшиб ему башку, и это было бы лучше маскарада. AI Вас не было этим утром, господин Блик, когда господин Рене дал нам урок стрельбы из пистолетов. Я был зол, но, если он пойдет с нами, как мы все надеемся, вы убедитесь: ловко же он управляется с этим оружием. Что до его знакомства с рапирой — вот наш друг Бра-д\'Асьер, который сейчас даст вам все необходимые пояснения.
— Вы заблуждаетесь, Кернош, — сказал мастер-оружейник, — господин Рене ограничился лишь тем, что парировал удары, которые я имел честь ему наносить, но ни разу не потрудился мне ответить.
— Что ж, можно сказать, вы знаете мою слабость, господин Бра-д\'Асьер. Я хорошо знаю защиту и очень мало — атаку. Мой учитель фехтования, старый итальянец Беллони, любил вымотать противника, он трижды парировал, прежде, чем раз ударить. И всегда говорил: зачем трудиться делать выпад, когда можно парировать?
— Теперь, — сказал Сюркуф, — мне остается только представить вам двоих запоздавших: я считаю, что они — два первых в мире метателя гранат. Пусть они заставляют себя ждать перед обедом, но в день битвы на своих местах не медлят — один на фок-марсе, второй — на грот-мачте. А сейчас, господин Рене, подайте руку госпоже Сюркуф, и мы пройдем в столовую.
Горничная ждала знака, чтобы забрать маленького Сюркуфа, который, будучи хорошо воспитан, удалился по первому слову.
Пышность провинциальных обедов широко известна. Про Сюркуфа поговаривали, что его обеды восхитили бы героев Гомера, даже если бы они ели, словно Диомед, и пили, как Аякс. Что же до него самого, капитан не поддавался Бахусу. Надо ли говорить, что обед проходил весело и шумно. Рене, пивший только воду, стал мишенью острот, которые он вмиг прекратил, попросив пощады. Не оставлял его только мэтр Бра-д\'Асьер. Тогда, не в силах больше сопротивляться, Рене просил г-жу Сюркуф извинить его за другую крайность, в которую он вдался, и разрешить выпить за ее здоровье.
Разрешение было немедленно даровано.
— Скажите, сударыня, есть ли у вас в доме кубок, достойный настоящего борца с Бахусом, вмещающий две или три бутылки?
Г-жа Сюркуф дала распоряжение домашним, которые принесли серебряный кубок, по гербам которого можно было распознать английскую работу. Он вмещал три бутылки шампанского.
— Сударь, — сказал Рене мастеру оружия, — я буду счастлив опустошить этот кубок за здоровье госпожи Сюркуф. Запомните, что меня к этому принудили, поскольку я еще до трапезы сказал, что не пью ничего, кроме воды. Я надеюсь, что в свою очередь вы опустошите этот кубок за победы капитана так же, как сейчас сделаю я за здоровье госпожи Сюркуф.
Буря аплодисментов сопроводила сей скромный тост, который мастер оружия выслушал молча, вытаращив глаза.
Рене поднялся под овации, чтобы поприветствовать г-жу Сюркуф, но когда он со спокойной грустью и улыбкой пренебрежения к гигантскому кубку с пьянящим вином, поднес сосуд к губам, воцарилась тишина. Все следили за молодым матросом, желая убедиться, способен ли тот одолеть меру, которую самые отъявленные из выпивох сочли бы сумасбродной.
Но юноша спокойно и медленно пил, не отнимая губ от серебра, до тех пор, пока в сосуде не осталось и глотка игристого вина. Тогда он перевернул его над тарелкой, и ни капли ароматного напитка не упало на фарфор. Затем Рене поставил кубок перед мастером по оружию и сел.
— Ваша очередь, сударь!
— Ну! Признаться, отлично исполнено, — отметил Кернош. — Ваша очередь, мэтр Бра-д\'Асьер[13].
Тот не чувствовал в себе сил соревноваться и хотел извиниться, но Кернош поднялся и объявил, что если тот не опустошит кубок по доброй воле, придется уступить силе. Бретонец легко скинул большим пальцем железную проволоку с бутылки шампанского и опрокинул содержимое в кубок. Мэтр Бра-д\'Асьер просил разрешения пить бутылки по очереди, и с этим согласились. Но, едва выпив первую, он свалился назад и просил прощения, сказав, что не осилит больше и стакана, а через пять минут соскользнул со стула и захрапел.
— Позвольте освободить вас от нашего Сен-Жоржа[14], — вызвался Кернош, — и когда я вернусь, то спою вам короткую песенку, чтобы согреть нам души после этого несчастного случая.
В то время каждый обед, даже в больших городах, обязательно завершался исполнением гимнов в честь хозяев дома и страны, которой они служили. Предложение Керноша встретили бурным оживлением, и во время его короткого отсутствия то и дело слышались крики: «Кернош, песню! Песню!», усилившиеся по возвращении бретонца.
Кернош был не из тех, кого нужно упрашивать. Сделав знак, что сейчас начнет, он запел, со всеми руладами и всевозможными гримасами, которые имел в репертуаре, следующую песню:
— Все вместе! — воззвал Кернош.
И все гости, кроме господина Бра-д\'Асьера, который лишь всхрапывал время от времени, подхватили хором:
Эта песня, настоящая поэзия полубака, имела огромный успех. Некоторые куплеты повторили на бис, и аплодисменты все не стихали. Но едва ли не больший восторг, чем куплеты боцмана, вызывало спокойствие, которое сохранял Рене после того, как опустошил кубок, тем самым посрамив мастера оружия. Его лицо не покраснело и не побледнело, речь не изменилась, словно он выпил стакан воды.
Все повернулись к Сюркуфу — песнь воздавала должное его гостеприимству, значит, была его очередь отвечать.
— Ну что ж, отлично! — улыбнулся он, поднимаясь. — Я спою вам песню матроса, который дает урок юнгам.
Возобновившиеся было разговоры оборвали крики: «Тихо же все!» Тишина наступила.
Сюркуф помедлил, сосредоточился и начал так:
Сюркуф исполнил все следующие куплеты, и его успех был никак не меньшим, чем у Керноша. Но любопытство, которое сквозило во взглядах прекрасной хозяйки дома, было направлено на Рене: естественным было его спокойствие или же он сохранял его усилием воли?
Не вытерпев, она обратилась к гостю:
— А вы, господин Рене, споете ли нам песню вашего края?
— Увы, сударыня, — отвечал молодой человек, — у меня нет отечества. Я родился во Франции, и это все, что сохранили мои воспоминания. Но если поискать в памяти, там найдется одна-единственная уцелевшая песня. Все проказы моего детства, все цветы молодости унесены тремя годами зимы и печали. Я постараюсь припомнить, и если найду несколько подснежников, преподнесу их вам. Извините меня, сударыня: после гостей, воспевающих родной край, стыдно не знать подходящей песни, надеюсь, после рейда все изменится. Пока я припомнил только одну.
И голосом юным и чистым он пропел несколько строк:
Четыре следующих куплета имели такой же успех, как и первые.
— Сударь, — молвил Сюркуф, — когда поет соловей, остальные птицы умолкают. Поедемте в гостиную, нас ждет кофе.
Рене поднялся, предложил руку г-же Сюркуф и прошел с ней в гостиную. Там он поклонился ей, подвел к Сюркуфу, возле которого оставил ее, и рука об руку с ним направился к окну. Рене вел капитана со всем приличием, как положено вассалу в отношении сюзерена.
— Я считаю, что пришло время, мой дорогой Рене, — сказал ему Сюркуф, — отставить шутки в сторону. Скажите мне, что вам от меня надобно и для чего вы искали встречи со мной. Вы слишком любезный товарищ, чтобы я не поспешил, по мере возможности, удовлетворить вашу просьбу.
— Я никогда не желал иного, кроме как поступить простым матросом в вашу команду, капитан.
— Но чем вызван такой каприз? Вы напрасно скрываете, что родились в дворянской семье; ваше воспитание таково, что вы можете претендовать на самые высокие должности в стране. Пусть вам безразлично, в каком обществе вы находитесь, но чего вы добиваетесь?
— Господин Сюркуф, человек моего склада, для которого гордость — пустая мечта, находит любое общество для себя достойным. Что до моих обязанностей — они будут утомительными, я знаю. Но и вы также знаете, что я силен, вы видели, что я ловок; я не пью ничего, кроме воды, и в то же время, если обстоятельства вынуждают меня выпить вино в количестве, которое заставило бы другого потерять голову, — вы знаете, вино на меня не действует. Что же до опасности, то полагаю, могу сказать то же, что говорил о вине: я очень долго жил, ежедневно ожидая смерти, чтобы не быть с ней накоротке. Имея возможность выбрать оружие, которое мне подходит, и учителя, которому подхожу я, я хочу стать матросом, и, поскольку вы — один из самых смелых и верных офицеров, я выбрал вас своим капитаном.
— Я должен вас предупредить, сударь, — отвечал Сюркуф, — матрос, даже обыкновенный, которого мы нанимаем, исполняет обязанности до тех пор, пока не кончится контракт.
— Я хочу разделить службу и участь товарищей. Я ничем не отличаюсь от простого матроса, и единственное, что меня пугает, вы легко поймете меня, — не придется ли делить гамак с кем-то еще.
— В этой просьбе сложно отказать. Но я могу устроить вас лучше: хотите стать моим секретарем? У вас будет не только гамак, но и каюта.
— Я согласен, если это место даст возможность служить матросом и участвовать в битвах, случись они.
— Я не отпущу вас в матросы, — рассмеялся Сюркуф, — но я не настолько глуп, чтобы отказаться от вашей поддержки в бою.
— Могу я попросить вас о другой милости? Я хотел бы биться собственным оружием, то есть тем, к которому привык.
— Перед боем оружие выносят на палубу, каждый выбирает то, что предпочитает; вы будете брать ваше в своей каюте. Это очень скромная просьба.
— Последнее: если мы будем у берегов Короманделя или Бенгалии, не позволите ли вы — на мой риск, конечно же, — одну из тех охот на тигра или пантеру, о которых я столько наслышан, но ни разу не имел возможности принять участие ни в одной из них. И если вы захотите устроить одну из экспедиций и решите не подвергать опасности жизнь офицера, то замените его мной: никто не ждет меня и я не жалею ни о ком.
— Но в дележе добычи я буду считать вас среди офицеров. Доля делится следующим образом: треть — мне, треть — офицерам и треть — солдатам.
— И мне будет позволено распоряжаться долей, как я пожелаю?
— Это справедливо, — ответил Сюркуф.
— Позвольте задать вопрос, капитан. Есть ли у вас оружие, которому вы всецело доверяете?
— Есть карабин, ружье на два выстрела, которое я окрестил Громобой, и мои бутылочные душегубы, которые вы испытали.
— О чем вы?
— О пистолетах. В море, для тренировок, я привязываю на лиселя бутылки, и все матросы должны пройти испытание. Если кто, несмотря на качку, разбивает бутыль, получает экю за ружейный выстрел и пять франков за выстрел из пистолета.
— Хотел бы я принять участие в забаве с правом распоряжаться выигрышем.
— Извольте. И, несмотря на ваши скромные устремления, я вам дам совет, мой дорогой Рене, серьезнейшим образом изучить дело, которое вы избрали. Пусть оно станет вашим назначением свыше, изучите его со всем прилежанием и страстью, на которую способны. Я хочу, даже если вы воспротивитесь, сделать кое-что для вас. А сейчас поразмыслим — все ли условия вы назвали? Осталось ли что-то, о чем вы хотите меня попросить? Могу я что-то еще для вас сделать?
— Нет, мой капитан, благодарю вас.
— Кернош, поскольку вы стали друзьями, вы будете натаскивать Рене в практической части, я же возьму на себя, если возникнет необходимость, более высокие материи. А вот и госпожа Сюркуф — ищет вас с чашечкой кофе и бокалом ликера.
Рене приблизился к г-же Сюркуф.
— Извините меня, сударыня, — склонился он к ее руке, — но я не пью ни кофе, ни ликеров. Вы же знаете.
— Это как с шампанским, — добавил Кернош грубоватую любезность к изящным оправданиям молодого моряка. — Чем меньше пьешь, тем хуже себя чувствуешь.
— Я недоволен тем, что госпожа Сюркуф стала свидетельницей непристойной победы над мэтром Бра-д\'Асьером. Эта моя победа испортила один из очаровательнейших ужинов, на которых мне доводилось бывать.
— И так как вы были десертом, — вмешался кто-то, — то, я надеюсь, не будете больше считать, что ужин испорчен.
— Подумать только! — обернулся Рене. — Это же мэтр Бра-д\'Асьер очнулся от беспамятства. Примите мои комплименты, сударь, я полагал, что вы пребудете в нем до завтрашнего утра.
— Ради меча святого Георгия, мой капитан! Не допустите же вы, чтобы прямо на ваших глазах беспричинно оскорбляли вашего офицера! К оружию!
И, вернувшись в оружейную залу, где недавно вкушая сон, учитель фехтования тотчас же явился обратно с боевой шпагой в каждой руке.
Г-жа Сюркуф вскрикнула, а мужчины преградили путь мэтру Бра-д\'Асьеру.
— Сударь, — произнес капитан, — я приказываю вам сейчас же отправиться к себе и оставаться под арестом до самого отплытия.
— Простите, господин капитан, — вмешался Рене, — но мы сейчас не на корабле, мы у вас дома, и все — ваши гости. Пригласив нас, вы признали нас равными себе. Если вы выставите господина учителя за дверь, вы должны будете выставить и меня и заставите этим убить его под первым же уличным фонарем, у которого мы непременно встретимся. Напротив, если вы позволите закончить шуткой то, что и началось как комедия, мы преподнесем нашей милой хозяйке забавную пародию на смертельную дуэль, в которой никто не будет убит.
— Но… — пытался возразить Сюркуф.
— Позвольте мне сделать это, мой капитан, я даю вам слово чести, что ни капли крови не будет пролито.
— Хорошо, раз это — ваше желание, сударь, поступайте, как вам угодно.
Едва разрешение было получено, гости разошлись по обе стороны гостиной, освобождая середину.
Мэтр Бра-д\'Асьер, для которого этикет дуэли был священен, начал с того, что сбросил сюртук и жилет, и предложил Рене эфесы обеих шпаг.
И тут все увидели, что, поспешив вооружиться, мэтр Бра-д\'Асьер, полагая, что берет две боевые шпаги, ошибся и взял к одной шпаге рапиру.
Рене, который только сейчас заметил ошибку, быстро забрал рапиру. Увидев в руках юноши закрытый клинок, все засмеялись.
Мэтр Бра-д\'Асьер огляделся, желая узнать причину веселья, и наконец обнаружил; что Рене держит рапиру, в то время как у него — шпага.
— Я полагаю, — заметил Рене, — что вы еще не до конца проснулись, но, в конце концов, вы угадали мое желание. К бою, прошу вас, и не давайте мне пощады.
И встал в позицию.
— Но позвольте! — закричали наблюдатели. — Нельзя же защищаться рапирой против шпаги — силы слишком неравны!
— Если бы у меня в руках сейчас была шпага, мне, чтобы не выглядеть фанфароном, пришлось бы убить его. Что меня ни в коем случае не устраивает. Ну же, господин Бра-д\'Асьер, вы видите, что я вас жду: бьемся до первой крови, если хотите. И, чтобы меня не обвинили в жульничестве, я, с разрешения нашей хозяйки, поступлю, как и вы.
И Рене скинул куртку моряка и жилет на кресло, оставшись в одной рубашке самого тонкого батиста, сияющая белизна которой так контрастировала с небеленым холстом рубашки Бра-д\'Асьера.
Затем он удивительно быстро стал в позицию — острие рапиры опущено, и позиция такая изящная, что зрители не смогли удержаться от аплодисментов, хотя в обычном случае не стали бы этого делать.
Эти аплодисменты раздразнили мэтра оружия, который сейчас же бросился на противника.
Итак, тот же самый спектакль, который был дан при свете солнца оказался повторен вечером в мерцании свечей. Весь репертуар фехтования, все удары, финты и ответные атаки были призваны на помощь мэтром Бра-д\'Асьером, — и каждый удар был отражен со спокойствием, хладнокровием и легкостью, приводящей в отчаяние. Наконец последний финт мэтра оказался настолько ловким, что кончик шпаги, не коснувшись кожи, вспорол рубашку и проделал широкую прореху, которая частично обнажила грудь юноши.
Рене рассмеялся.
— Подберите шпагу, сударь, — сказал он противнику.
Потому что в это же мгновение клинок его рапиры быстро и с силой зацепил оружие мэтра Бра-д\'Асьера и оно отлетело на десяток шагов назад.
Пока мэтр оружия подбирал шпагу, как ему и было предложено, Рене окунул в чернильницу кончик рапиры.
— Теперь, — заявил молодой человек мастеру фехтования, — я нанесу вам три удара. Эти три удара образуют треугольник на вашей груди. В настоящей дуэли любой из трех ударов был бы смертелен. Когда мы станем добрыми друзьями, что, я надеюсь, не замедлит случиться, я покажу вам, как их парировать.
И, следуя своим словам, юноша провел три молниеносных выпада. После третьего Рене отскочил назад — шарик его рапиры оставил три черных отметины справа на груди мэтра-оружейника, и эти три точки образовали треугольник настолько ровный, словно он был размечен циркулем.
Затем Рене положил рапиру на стул, собрал одежду, взял шапку, подошел пожать руку противнику, который отказался ее подать. Обменявшись рукопожатием с Сюркуфом, Рене поцеловал руку его жене, испросив прощения за двойное нарушение правил гостеприимства: первый раз — выпитые одним кубком три бутылки шампанского, и второй — участие в дуэли; и, попрощавшись с остальными дружеским взглядом и изящным жестом, вышел.
Едва лишь дверь за ним затворилась, а мэтр Бра-д\'Асьер отправился переодеваться в оружейную комнату, как все принялись расточать хвалу новому приближенному капитана «Призрака».
— Однако же что, в конце концов, могло заставить подобного аристократа наняться на корабль простым матросом?! — воскликнул Сюркуф.
— Я знаю, — шепнула г-жа Сюркуф мужу.
— Ты?
— Муки любви.
— Как ты догадалась?
— Когда порвалась его рубашка, блеснула золотая цепочка, которая удерживает медальон с алмазным вензелем.
— Да, похоже, ты угадала верно, — ответил Сюркуф, — насчет любви. Но что заставило человека столь изысканного наняться простым матросом?
— Это мне неизвестно, — сказала она.
— В этом-то и загадка.
В понедельник Рене разбудили Сюркуф и мэтр Бра-д\'Асьер.
Ночью Сюркуф хорошенько побеседовал с мастером фехтования, и тот пришел принести Рене извинения.
LIV
ОТПЛЫТИЕ
Через восемь дней после событий, о которых мы вам рассказывали, то есть к концу июля, стены Сен-Мало, выходящие на залив и гавань, как и скалы Сен-Сервана, ныне уступившего место шоссе, были усеяны зрителями, жадными до спектакля, что почти каждый день происходит в портах и никогда не наскучивает. Все корабли были разукрашены, дома убраны флагами, а из глубины внутреннего порта выдвигался белый бриг в четыреста тонн водоизмещением на буксире у четырех барок, на каждой из которых было по двенадцать человек. Все они пели, перекрывая шум толпы, корсарскую песню, чтобы веселее двигались весла: