— Пригнись, — прошептал он. — Сейчас не так, как раньше. Сын Вождя закручивает гайки, и они ловят народ. Поэтому пойдем по новому маршруту. О нем есть договоренность и все проплачено.
— Проплачено?
— Из твоих денег. Часовому заплатили. Он даст нам пройти только ночью, так что идем до того, как небо посветлеет.
Суджа осела на землю, поскользнувшись на грязи, потом снова поспешила за проводником. Быстро перевалив через вершину холма, они спустились к скалистому берегу реки.
— Ну вот и пришли, — произнес мужчина и, не теряя ни секунды, принялся раздеваться, сняв куртку, скинув ботинки и оставшись только в мешковатом белом нижнем белье.
Суджа отвернулась. Она скатала носки и стянула брюки, под которыми оказались застегивающиеся под коленями штанишки. От холода ее бледные худые ноги покрылись мурашками. Суджа водрузила на голову связанные вместе пожитки и вошла в воду вслед за проводником. Вокруг икр закружились темные ледяные водоворотики. Вода была настолько холодной, что перехватило дыхание. Она поднималась все выше и выше, доставая сначала до бедер, затем до талии, пока Суджа не оказалась в воде по грудь.
Чтобы противостоять течению, она наклонялась вперед, осторожно поднимая и опуская на мягкое дно ноги. Суджа боролась с нарастающей паникой, а вода доходила уже до подбородка. Девушка приподнималась на пальцах и не сводила глаз со своего провожатого. Судорожно глотая воздух, она старалась нащупать ногами твердое дно. Но когда они подошли к самому глубокому месту реки, дна под ногами уже не было. Суджу медленно начало сносить течением, и она изо всех сил толкала себя вперед, пытаясь плыть, гребя одной рукой, а другой удерживая над водой рюкзак.
— Возвращайся сюда! — прокричал Тхэвон. — Тебя уносит слишком далеко вниз.
Девушка отчаянно гребла и глотала воду, не выпуская из вида торчащую над водой голову мужчины. Наконец ее нога чиркнула по дну, и, бешено работая рукой, она стала продвигаться дальше, до тех пор, пока обе ноги не коснулись дна кончиками пальцев. Суджа с облегчением выдохнула, затем на секунду замерла, хватая ртом воздух и стараясь восстановить дыхание.
— Давай сюда, — позвал Тхэвон уже с берега. — Поторапливайся!
— Подожди секунду. — Она кивнула, глотнув при этом еще воды. Закашлялась и, брызгая слюной, снова стала ловить ртом воздух.
Стоя на пальцах, она толкала себя вперед, пока вода не начала убывать сначала до уровня плеч, затем до груди. Наконец Суджа, спотыкаясь, выбралась из воды, дико стуча зубами, почти не чувствуя ступавших по земле ног.
Тхэвон повел ее вверх по холму, где росли кусты, затем углубился в лес. Они шли еще минут двадцать или около того, и только потом он остановился.
— Ты сделала это! Мы в Китае. — Тхэвон тяжело дышал, и у его лица клубились облачка пара.
— Это Китай… — прошептала Суджа онемевшими от холода губами.
Ее лицо, голова и все тело совсем окоченели.
— Я отведу тебя в дом, где ты сможешь согреться.
— Спасибо, — выдохнула девушка.
— Нам придется преодолеть большое расстояние. Ты ведь хочешь попасть в Южную Корею, так?
— Нет. — Суджа перепугано замотала головой. — Мой друг в Китае. Мне нужно найти его здесь.
— Ты хочешь остаться в Китае.
— Да.
Тхэвон посмотрел на нее долгим взглядом, а потом кивнул:
— Ладно.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Чин был уже в десяти ярдах от дороги, когда наконец увидел его — валун высотой до колена лежал возле заборного столба у края поля. Парень устремился к нему, как койот, не сводящий глаз со своей жертвы. «Тоннель найдешь за камнем, — сказала жена фермера, подавая ему завязанный в полотенце рис и ростки соевых бобов. — Ищи большой камень возле столба».
Чин перелез через забор и, раздвигая сухие ветки кустов, стал пробираться сквозь заросли. Он прошагал с дюжину шагов или около того и увидел впереди пожухлую траву, свисающую над темным отверстием, которое по мере приближения к нему становилось все шире. В конце концов Чин вышел на небольшую поляну перед входом в тоннель. Но непонятно было, тот ли это тоннель, о котором говорил Хёк.
Парень нерешительно вошел в него, вытянув перед собой руки, — там было настолько темно, что Чин не мог понять, что впереди: стена, в которую он вот-вот врежется, или свободное пространство. Он чутко прислушивался. Ноздри трепетали, улавливая едва ощутимый воздушный поток, который нес в себе влажный, мшистый запах земли и мочи. До Чина доносились шарканье ног, какое-то бормотание и приглушенный храп, резко оборвавшийся всхлипом. Чин осторожно вытянул вперед ногу, прощупывая дорогу, прежде чем наступить.
Ему удалось сделать несколько шагов, а потом раздался крик, и его правая нога соскользнула с чего-то мягкого — чьей-то руки или ноги, упругой и податливой. Чин отскочил, пытаясь разглядеть, на кого же наступил, но ничего не увидел, а только слышал, как ворочаются в темноте тела. Сколько же людей здесь лежало вповалку, храпело и дышало испарениями в этой вечной ночи? Кто были эти люди?
— Ау! — крикнул он и замер.
Ответа не последовало, но парень продолжил напряженно прислушиваться. Где-то в глубине тоннеля были слышны и другие звуки, и вскоре стало ясно, что это шаги: кто-то быстро приближался к нему. Внезапно появились люди, и один налетел прямо на Чина, так что его голова врезалась парню в грудь.
— Осторожнее! — вскрикнул Чин и, сощурившись, всмотрелся в темноту, пытаясь разглядеть людей.
Перед ним бок о бок стояли два человека.
— Ты чего тут? — Это был голос подростка, а не взрослого мужчины.
— Я вас не видел, не мог разглядеть, — ответил Чин, прикидывая примерный возраст парнишки.
— Это новенький, — сказал второй подросток, стоявший слева от того, кто врезался в Чина. — Не узнаю его голоса.
— Я только пришел сюда, — произнес Чин. — Кто вы?
— Мы братья. Он Вонхо, а я Минхо, и мы идем искать работу, — ответил парнишка, а потом добавил: — А ты, значит, тут новенький, да? У тебя есть какая-нибудь еда с собой?
Чин пощупал пальцами маленький узелок с рисом и ростками, который дала ему Бию и который был привязан у него на поясе рядом с перчатками.
— Нет.
— Мы могли бы купить ее у тебя, аджосси, — предложил Вонхо — младший из братьев — и положил свою ладонь Чину на руку.
— У меня ничего нет.
— Наша маленькая сестренка умирает. Мы собираемся найти какую-нибудь работу и принести ей немного поесть, но на сегодня у нее ничего нет. Она уже несколько дней не ела. Ты уверен, что тебе нечем поделиться? Мы все возместим. — Вонхо говорил с восточным акцентом. Судя по всему, парень был из прибрежного района Хонвон. Какой же долгий путь он проделал, чтобы оказаться здесь, в Китае!
Чин заколебался, не зная, что сказать.
— Пожалуйста, брат!
Эта вкрадчивая мольба напоминала знакомую песню «воробышков», которые могли наговорить чего угодно ради корки или куска мякиша. Если проявишь неосторожность и посмотришь на них или остановишься и заговоришь, они вцепятся так, что не вырвешься.
— Я был бы рад, но у меня ничего нет, — в конце концов пробормотал Чин.
Он знал, что мальчишка не видит его узелка с провизией, но на всякий случай прикрыл его рукой. У него и самого еды было в обрез, не говоря уж о том, чтобы накормить ею ораву ребятишек. К тому же они запросто могли врать.
— Брат, товарищ, поделись хоть чем-нибудь на день или два, — клянчил Вонхо и тянул его за руку.
Чин с отвращением стряхнул с себя руку мальчишки и отступил от него подальше.
— Отстань! — рявкнул он и закрыл узелок рукой.
Протиснувшись между подростками, Чин зашагал дальше, в глубь тоннеля, надеясь на то, что они за ним не пойдут.
Должно быть, по его тону они поняли, что им ничего не перепадет, и не стали увязываться за ним. Чин почувствовал облегчение и легкий укол вины. Дома, в Янгдоке, он всегда давал попрошайкам на вокзале какие-нибудь остатки, но сейчас был в таком положении, что приходилось отбиваться от паршивцев, чтобы сберечь крохи еды для себя. Чин опустил голову — он безумно устал и хотел только одного: закрыть глаза и заснуть.
В конце концов парень рухнул на холодную землю, чувствуя, как ему в живот упирается мешочек с рисом. Запустив руку под куртку, он нащупал его и, вытащив пригоршню ростков, отправил их в рот. Из тонких стебельков по языку растеклась жидкость. Чин положил в рот немного холодного риса и жевал засохшие зерна до тех пор, пока они не превратились в жидкую кашицу и крахмал не растворился, оставив во рту кисло-сладкое послевкусие.
На какое-то мгновение ему показалось, что он чувствует сладковатый запах яблок, гниющих на земле. Чин закрыл глаза и вспомнил осенние дни в Янгдоке, когда он и его друзья еще учились в начальной школе и забирались в сады на холме, где подбирали яблоки, оставшиеся после сбора урожая. Когда солнце заходило, они принимались ползать в траве в поисках трофеев и всегда находили яблоки — слегка битые, с мятыми боками и червоточинами. Чин помнил, как зернистая, рыхлая мякоть превращалась во рту в пюре, и они съедали всё полностью вместе с сердцевиной и возвращались домой с набитыми животами.
Это было незадолго до того, как вокруг сада вырос забор с колючей проволокой и появились охранники, следившие за урожаем и за тем, чтобы после сбора его отправляли прямо в Пхеньян. «О, Чосон!» Чин помотал головой. Прошлое предлагало ему свои богатства даже после того, как он от них отказался.
Последний раз Чин ел яблоко пополам с Суджей в комнате общежития. Ему вспомнилось, как она наблюдала за ним, пока он резал яблоко на восемь частей и подавал ей кусочек за кусочком. Чин отдал ей первый кусочек, ей же достался и последний, но от него она отказалась.
«Нет, это тебе», — сказала тогда Суджа.
«Я хочу, чтобы ты его взяла», — возразил он, прикидывая по привычке, как бы подольше растянуть удовольствие от этого прекрасного яблока.
«Но это твоя долька — ешь, Чин! Ты же знаешь, мы можем взять еще».
«Но этого более чем достаточно», — улыбнулся он.
Суджа недоуменно сморщила лоб и протянула последнюю дольку Чину:
«Правда? Ешь столько, сколько хочется. Достанем еще. — Потом выражение ее лица изменилось. Она смягчилась: — Наверное, достать яблоки в Янгдоке было тяжело?»
У Чина покраснела шея, пока он соображал, что ответить. В Янгдоке тяжело доставались не только яблоки, но ему не хотелось посвящать в это Суджу. Ему не хотелось рассказывать ей, что его семье приходилось выживать за счет постоянно сокращавшихся государственных пайков, когда в их регионе случился голод. Не хотелось говорить и о том, что его мать, как многие другие аджумма в их краях, собирала сосновый луб, чтобы готовить из него кашу. Дошло до того, что стало сложно найти сосну с неободранной корой. От стыда он опустил глаза. В такие моменты Чин вспоминал, насколько широка пропасть между ним и Суджей. Она никогда не узнает — не сможет узнать, какие лишения ему пришлось претерпеть в жизни.
Чин вздохнул, собравшись с мыслями, и озорно взглянул на нее, подняв брови.
«У нас было много яблок, — сказал он. — В детстве я мог съесть не одну дюжину за один присест. Мы их собирали».
«Правда?»
«Соревновались, кто больше съест, — засмеялся он. — Возле дома моего друга был большой сад, и мы перелезали через забор и собирали яблоки».
«Вы совершали налеты на ферму?!» — воскликнула Суджа.
«Ну мы брали только падалицу с земли».
«Гнилые?»
«Забытые. Они были самые вкусные».
«Да ладно тебе».
«Прямо как ты». — Чин фыркнул от смеха и наклонился, чтобы поцеловать ее в смеющийся рот.
«Забытая или вкусная?»
«А сама как думаешь?» — спросил он, гладя в ее ясные глаза, когда их веселье улеглось и уступило место созерцанию.
Рядом с ней прошлое не имело никакого значения; было только настоящее и предвкушение будущего, наполнявшее Чина оптимизмом и верой. С Суджей он мог верить.
«Что ж, тебе лучше обо мне не забывать», сказала она.
«Ты слишком уж вкусная. И к тому же просто так от меня не отделаешься. Я от тебя никуда не уйду».
Она обвила руками его шею, и эти их объятия и запах ее волос врезались ему в память. С этим воспоминанием Чин и уснул на холодном земляном полу.
Проснулся он от цоканья каблуков у входа в тоннель. Чин присмотрелся и разглядел силуэт женщины.
— Эй, девчонки, я здесь! — пронзительным голосом прокричала вошедшая. Судя по всему, она спешила. — Девочкам нужна помощь? Я могу вам помочь. — Она лихорадочно вертела своей птичьей головой из стороны в сторону. — Это ваш последний шанс.
Из глубины тоннеля послышалось шарканье и раздался молодой женский голос:
— Подождите минуту!
Просившая девушка пробилась к свету, держа за руку подругу. Обе были худые, как тростинки, и обнимали друг дружку, чтобы согреться. Они встали перед женщиной, которая держалась от них на расстоянии вытянутой руки. Окинув их оценивающим взглядом, она завела с ними разговор, сосредоточенно наклонив голову. Чину не было слышно, что они обсуждали, пока пришедшая женщина не повысила голос.
— Тебя я возьму, а от нее никакого толку! Кому нужна беременная?! — Женщина, поплотнее закуталась в пальто и воззрилась на девушек. — Решайте.
Подруги прижались друг к другу, как застенчивые подростки; их бледные лица были гладкими, без единой морщинки, но настолько изможденными, что на вид им можно было дать как восемнадцать, так и за тридцать. У одной было узкое овальное лицо, у другой — более широкое с квадратной челюстью, и она оказалась разговорчивее.
— Моя подруга умнее и гораздо симпатичнее меня, — сказала эта девушка. — Пожалуйста, аджумма, если мы поможем ей устроиться, из нее получится хорошая работница.
Женщина посмотрела на беременную девушку: овальное личико, миндалевидные глаза — она была красоткой. Но любой дурак, имеющий глаза, увидел бы, что она ждет ребенка. Даже когда девушка скрестила руки на животе, под ними безошибочно угадывалась дынеподобная выпуклость.
Чин смотрел на симпатичную девушку и гадал, кто сделал ее беременной и почему он сейчас не с ней. Вообще-то, мужчина мог и не знать, что она ждет ребенка. Может, этот человек остался в Северной Корее? А жив ли он вообще? Чин потер лицо рукой. Еще в Пхеньяне он как-то представлял себе, что у них с Суджей будут дети.
Женские голоса в тоннеле стали громче, потому что началась перебранка, и беременная девушка оттолкнула подругу.
— Просто иди и всё, — умоляла она.
— Отведите нас к врачу, — попросила ее подруга пришлую даму.
— Ты представляешь себе, сколько это все стоит?! — взвилась та.
— У нас есть деньги. Пожалуйста, тетушка, отведите к врачу!
— Ей лучше родить, чем избавиться от него. От этого она умрет.
— Но мы слышали, что врачи в Китае делают это.
— А ты не слышала, сколько девушек от этого умирает? Бестолковые сучки! — Женщина повернулась, будто собралась уходить.
— Но аджумма! — не отставала беременная. — Моя приятельница уже так делала и осталась жива.
— Тогда иди к приятельнице. Вам, девчонки, все равно придется расстаться, если вы пойдете со мной. — Женщина повернулась к подруге беременной. — Ты идешь?
Лицо беременной вытянулось. Она сделала шаг вперед и легонько подтолкнула подругу:
— Иди с ней. Я же сказала, со мной все будет хорошо.
Подруга затрясла головой:
— Я тебя не оставлю.
Беременная ее оттолкнула:
— Иди с ней, не глупи.
— Нет, — ответила подруга, уже с сомнением.
— Мне не нужны никакие одолжения! — гневно произнесла беременная девушка. — Тебе надо идти, и ты это знаешь! — Она посмотрела на подругу, потом бросилась к ней на шею и зарыдала. — Иначе нельзя.
Чин наблюдал за девушками и качал головой, с горечью думая о споре, который, казалось, происходил в самом сердце Чосона. Помести двоих северокорейцев на спасательный плот, и что получится? Оба товарища окажутся на дне моря.
— Твоя подружка права, — проворчала женщина. — Ты должна.
И тогда вторая девушка не выдержала:
— Посмотрите на нас, нам не надо было приезжать!
Беременная положила руки ей на плечи, крепко обняла и принялась снова уговаривать:
— Ты же знаешь, что тут нам не место. И никому из нас не станет лучше, если мы обе останемся сидеть здесь и умрем с голоду. Поэтому, если хотя бы ты пойдешь, будет шанс, что потом поможешь и мне отсюда выбраться.
— Она права, — поддакнула женщина.
Подруги выпустили друг друга из объятий, и та, что решила идти, сказала:
— Я пошлю тебе весточку. Если ты соберешься уехать, скажи, пожалуйста, тем, кто тут остается, куда ты направляешься.
— Хорошо, — пообещала беременная.
Женщина спрятала подбородок в меховой воротник пальто, взяла девушку под локоть и зацокала каблуками по каменистой земле. Вскоре обе женщины исчезли в меркнущем свете.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Через запотевшие оконные стекла Судже была видна полегшая на полях серебристая от инея трава. Собака на цепи заходилась лаем, выдыхая из горячей пасти облачка пара. Возле дверного косяка на полу, рядом с блестящими глиняными кувшинами, по лакированной поверхности которых стекали бисеринки конденсата, лежал мешок с рисом. Суджа сидела напротив Тхэвона. Он скрестил ноги. Перед ним на желтом линолеуме стояла пепельница, и от нее поднимался дымок, который превращался над их головами в сплошное марево.
— Когда они должны прийти снова? — спросила девушка.
Она уперлась руками в линолеум и почувствовала, как тепло от проложенных под полом труб, подогреваемых углем, перетекает в ее ладони.
— В любой момент, — ответил Тхэвон.
— Как они связаны с тем посредником в Пхеньяне?
— Никак. Я знаю их через других людей.
— О… — произнесла Суджа. — Но кто эти ребята? — не отставала она.
— Это китайцы, и они работают у себя в стране с северокорейцами. Они хорошо… — он замешкался, — пристраивают людей. Найдут тебе дом.
При этих словах Суджа насторожилась.
— Да, но я ведь здесь для того, чтобы отыскать друга, — сказала она.
— У них много связей. Если твой друг в Китае, они смогут помочь тебе его разыскать.
Как раз в этот момент деревянная дверь со скрипом отворилась, впуская холодный воздух, и две пары мужских ботинок застучали у входа.
— Здравствуй, Юн-син. Здорово, Го, — поприветствовал их Тхэвон.
— Привет, привет, — пробормотали они, наступая на задники своих ботинок и скидывая их рядом с другой обувью, выставленной рядком на небольшом подиуме.
— Ну-с… — Юн-син — старший из мужчин потер ладони и уселся на пол, задрав штанины.
Щеки у него разрумянились от холода, а когда он наклонился, Суджа заметила розоватую, слегка воспаленную плешь, окаймленную короткими вихрами черных волос. Он сделал жест Го — своему компаньону, который осторожно и неуверенно присел рядом с ним. Го был значительно моложе, с угловатым лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не вытянутый, слишком выступающий вперед подбородок. Юн-син сидел молча, с выражением крайней сосредоточенности на лице и вертел пальцами скрученную в трубочку бумажку.
Он что-то спросил по-китайски, сверкая глазами на Суджу, после чего снова повернулся к Тхэвону.
— Да, — ответил Тхэвон.
Юн-син прочистил горло, а потом что-то пробормотал себе под нос, быстро и бессвязно.
— Что? — возразил Тхэвон и заспорил с ним по-китайски.
Слова на этом языке изобиловали звуками «ч» и «ш» в совершенно чуждых для уха Суджи вариациях. Юн-син нападал в ответ, и оба они парировали выпады друг друга. Атмосфера постепенно накалялась. Сигареты в пепельницах догорели. Их переговоры, по всей видимости, зашли в тупик, и Юн-син сжал кулаки и отвернулся, рассматривая выстроившиеся в ряду стены глиняные кувшины. Судже стало не по себе. Она незаметно отодвинулась от них и села, прислонившись спиной к стене. Все пошло не так. Тот человек в Пхеньяне не говорил, что она должна будет встретиться с китайскими посредниками.
Тхэвон наклонился к Юн-сину и на этот раз заговорил тихо, задабривая его. Они таращились друг на друга, раскачиваясь вперед и назад, и в какой-то момент Юн-син полез в карман и достал оттуда пачку китайских юаней. Отсчитав большим пальцем примерно половину пачки, он передал ее Тхэвону. Суджа оторвала спину от стены и выпрямилась. Когда она увидела, как Тхэвон взял банкноты, пересчитал и, сложив вдвое, убрал в карман, по ее спине побежали мурашки.
— Что происходит? — спросила она, встав на ноги, и с тревогой взглянула на дверь, прикидывая, сможет ли до нее добежать.
Тхэвон затянулся сигаретой, и огонек на ее конце ярко разгорелся.
— Все хорошо. — Он помахал перед собой рукой. — Эти люди о тебе позаботятся. Они отвезут тебя на место.
— Я не пойду с этими людьми. Я не знаю, кто они, и они не собираются помогать мне с поисками друга, ведь так?
— Я не знаю. Ты можешь спросить у них, они поищут.
— Они даже не говорят по-корейски! — Голос Суджи сорвался на визг.
Тхэвон вздохнул и сказал Юн-сину пару слов на мандаринском диалекте. Тот посмотрел на Суджу и кивнул. Потом Тхэвон повернулся к ней:
— Я сказал ему о твоем друге. Он поможет.
— Но вы даже не знаете подробностей. Откуда им знать, кого искать?
— Это неважно, они расспросят своих людей. Так что сейчас ты пойдешь с ними, и они за тобой присмотрят.
Суджа пыталась оценить ситуацию. Она быстро перевела взгляд с Тхэвона на Юн-сина, а потом взглянула на дверь. В словах Тхэвона не было никакого смысла.
— Где я буду находиться? Вы будете приходить? Нам понадобится переводчик.
— Эти люди отведут тебя в хорошее место. Я позже позвоню, чтобы проверить. — Тхэвон затушил сигарету, промахнувшись мимо пепельницы.
— А почему мне нельзя остаться с вами, пока они будут искать? — резонно спросила Суджа.
— Нет, тебе надо идти с ними, а я позвоню через день или два.
— Я не пойду с этими людьми, — твердо сказала Суджа. — Я заплатила вам, чтобы вы меня сопровождали.
— Задание выполнено, я привел тебя в Китай. — Голос Тхэвона прозвучал глухо. — Теперь о тебе позаботятся они.
— Вы не можете меня с ними оставить! Я не говорю по-китайски. Я пойду с вами.
— У тебя нет выбора. Все решено! Цзао ла!
— Иди! — Тхэвон встал и начал застегивать куртку.
— Нет! — воскликнула Суджа. — Я не пойду с этими людьми!
Потушив сигарету, Юн-син наклонился к Тхэвону, пожал руку и похлопал по спине так сильно, что толкнул вперед. Го, молодой, длиннолицый мужчина, подошел к Судже.
— Я не пойду! — закричала она.
Тхэвон повернулся к ней и одним быстрым, яростным движением закрыл рукой ее рот. Потрясенная девушка попыталась вырваться и разжать его пальцы, от которых в ноздри ей ударил запах застоявшегося табачного дыма.
— Заткнись, сучка, а то нас всех повяжут! — прорычал он. — Думаешь, в этой стране у стен нет ушей?
Суджа начала колотить его локтями, осыпая отчаянными слабенькими, как у кролика, ударами, а потом повернула голову и укусила за ладонь. Он ударил ее, и комната поплыла у Суджи перед глазами. Она упала на пол, стукнувшись головой. Прежде чем она успела подняться, Тхэвон рывком поставил ее на ноги.
— Либо ты идешь с этими людьми, либо в полицию Китая, — пригрозил он. — Выбирай.
Суджа с трудом сфокусировала взгляд на его лице и вдруг осознала, насколько плохо ее положение. Ей приходилось слышать истории о том, что происходило с северокорейскими женщинами в Китае. Но такое не могло случиться с ней!
— Я заплачу тебе больше, чем они! — в отчаянии прокричала она, впиваясь пальцами в его руку. — Мои родители найдут тебя. Не отдавай им меня, ради любви к Чосону.
Тхэвон подтащил ее к Юн-сину, она сопротивлялась и упиралась, и ее ноги в носках скользили по линолеуму. Юн-син и Го схватили ее и заломили руки назад, а потом Го достал пластиковый хомут, стянул им запястья девушки и вытолкал ее за дверь. Суджа, вся дрожа от ужаса, выскочила на улицу, на яркий свет и морозный воздух.
Она звала Тхэвона, умоляла, рыдала, но двое китайцев уже вели ее к своей машине зеленому седану «хафэй», припаркованному возле дома. От мысли, что, если она окажется в машине, пути к спасению уже не будет, Суджу замутило.
— Пожалуйста, Тхэвон! У меня есть деньги! Я тебе заплачу! — кричала она.
Юн-син открыл пассажирскую дверь и толкнул ее лицом вниз на заднее сиденье.
— Не вставай, — донесся до нее голос Тхэвона. — Иначе камеры дорожного движения тебя засекут.
С завязанными руками Суджа перекатилась на бок, а двое мужчин сели на передние сиденья. Двигатель с чиханием завелся, и машина покатила по длинной мокрой подъездной дорожке, притормозив в конце, у выезда на главную дорогу. Суджу вжало в сиденье, припечатав лицом к черной виниловой обивке. Она пыталась освободиться от пластиковой стяжки на запястьях и извивалась, чтобы понять, насколько сильно ограничены ее движения. Ей нужно найти способ как-то вырваться и убежать.
Девушка изогнула спину и повертелась, пробуя, что можно сделать связанными руками. Двигаясь осторожно и тихо, чтобы не привлечь внимания сидевших впереди мужчин, она вытянула руки назад, свела вместе лопатки и дотянулась до двери. От неимоверного усилия она едва могла дышать и в конце концов расслабила плечи. Даже если бы ей удалось открыть дверь машины, что делать дальше? Бежать с завязанными руками? Но как быстро она сможет бежать и куда? Было светло, и поблизости девушка не видела ни леса, ни улицы, ни людного рынка, чтобы там затеряться.
На глаза Судже навернулись слезы — слезы ярости и ужаса. Она понятия не имела, куда ее везли и на что были способны эти мужчины. «Глупая, глупая, бестолковая!» — ругала себя пленница. Она предала семью и страну, оставила вольготную жизнь в прошлом. Ради чего все это? Она повела себя глупо и опрометчиво, и теперь никто из ее семьи не знал, где ее искать. Никто не облегчит ее участи, никто не спасет…
Когда машина наконец остановилась, Го повернулся назад, просунул лезвие большого складного ножа под пластиковый хомут и разрезал его, освободив запястья девушки. Ее онемевшие руки повисли вдоль тела, и ей показалось, что в них впились сразу тысячи иголок. Он открыл пассажирскую дверь. Суджа высунула голову наружу, вдохнув холодный, обжигающий воздух, и огляделась.
Они припарковались на ярко освещенной стоянке. Вокруг стояли жилые здания с сотнями светящихся окон. Все эти горящие уличные фонари и свет в зданиях сбивали Суджу с толку, поскольку она привыкла, что электричество в зданиях включалось только по ночам. Темнота в ее районе Пхеньяна была полнейшей и повсеместной. А здесь все было ярко освещено, как напоказ. Когда двое мужчин, встав по обе стороны от нее, повели ее к зданию, Суджа почувствовала себя абсолютно незащищенной.
Люминесцентные лампы в холле придавали их коже зеленоватый оттенок. Они подвели ее к лифтам, завели в кабину и разместились так, чтобы Суджа стояла между ними. Девушка заметила в углу лифта маленький глазок видеокамеры, несколько секунд она смотрела на него, а потом опустила взгляд и уставилась на свои туфли.
Лифт остановился на шестом этаже, двери открылись и выпустили их в темный, выкрашенный бледно-розовой краской коридор с бордовыми дверями. Юн-син шел впереди. Он прошагал в конец коридора и повернул ключ в последней двери. В квартире оказалась просторная квадратная гостиная, застеленная бежевым линолеумом, с сиреневыми шторами, украшенными стразами, доходившими до самого пола. Кроме дивана, кофейного столика и придвинутого к стене телевизора, другой мебели в комнате не было.
Го глянул на Суджу и кивнул на дверь, затем рухнул на диван рядом с Юн-сином и достал сигареты.
Дверь, на которую показал Го, вела в ванную, и Суджа воспользовалась возможностью хотя бы на время освободиться об общества мужчин. Ванная была небольшая, выложенная от пола до потолка плиткой бледно-голубого цвета. Там имелись смеситель с душем, раковина и унитаз. Быстро спустив штаны, Суджа села на унитаз и с облегчением выдохнула, освободив наконец мочевой пузырь. «Ну хоть это», — с горечью подумала она.
Выглянув из расположенного прямо над унитазом окна, девушка увидела освещенные окна жилых зданий напротив. Встав на ноги, она прильнула к стеклу, чтобы посмотреть, как далеко до парковки, и сердце ее упало: до земли было не меньше десяти этажей, а то и больше. Спрыгнуть и убежать было невозможно.
Суджа подошла к раковине, чтобы умыть лицо, и заметила в зеркале красноватую линию у себя на щеке: ей пришлось долго лежать в машине, прижавшись лицом к сиденью. Девушка разглядывала брови полумесяцем, нос, бледные губы и заправленные за уши жирные пряди волос. Сейчас она выглядела почти такой же, какой ушла из дома, но обстоятельства ее жизни изменились так круто, что страшно было подумать о том, к чему это приведет.
Если бы только она могла повернуть время вспять и оказаться опять в Пхеньяне с родителями! Или хотя бы на границе, где приняла бы другое решение: возможно, ей стоило пойти с попрошайкой Чо. В любой из этих моментов у Суджи был шанс выбрать другой путь и изменить линию судьбы. Но что можно было поделать теперь, когда она сидела взаперти в этой ванной, а у двери ее караулили двое мужчин?
Ей было слышно, как они разговаривают за дверью. Или это Юн-син говорит по телефону? Он общался короткими фразами, громко и напористо. Несколько секунд Суджа постояла за дверью ванной, затем вернулась к унитазу, опустила крышку и уселась на нее. До нее доносились шарканье ног на лестнице и звуки ритмичной музыки, которую передавали по радио. Ее так и подмывало постучать в потолок или закричать, но она понимала, что это ей ничем не поможет. Никто, скорее всего, не придаст этому значения, зато она еще больше разозлит Юн-сина. Суджа с горечью поглядела в окно, гадая, нет ли в этом здании других женщин, которых удерживают против их воли.
В конце концов Суджа открыла дверь. В комнате работал телевизор, и мужчины смотрели какое-то шоу. Там женщина в блестящем платье пела на мандаринском диалекте. На кофейном столике стояло несколько стаканчиков с лапшой в бульоне; один из них Го пододвинул девушке. Суджа взяла стаканчик. Она ничего не ела с предыдущего утра, и от запаха лапшичного супа рот наполнился слюной.
Юн-син убрал телефон и что-то сказал Го. Тот встал и пошел на кухню. Вернулся он с двумя банками пива «Циндао», открыл их и протянул одну Юн-сину. Мужчины закурили и снова уставились в телевизор, перед которым просидели часа два.
Поев, Суджа свернулась калачиком на полу и уснула.
Следующим вечером мужчины повели Суджу со связанными сзади руками обратно в машину. На этот раз ей позволили сидеть, чему она была рада. Девушка глядела в окно на улицы и здания, стараясь понять, куда ее везут. Она смотрела на проплывающий мимо город, освещенный множеством огней, на бесконечный поток неоновых вывесок, на горящие светофоры и желтый свет в окнах квартир многоэтажек. Суджа была ошеломлена взрывом света и толпами народа на улицах. Чем занимаются все эти люди? Какие у них квартиры и как они живут?
Машина вывернула на шоссе, ведущее за город. Суджа печально глядела в окна других автомобилей, и ей удалось поймать взгляд женщины, сидевшей на пассажирском месте проезжавшего мимо седана. Должно быть, что-то во взгляде Суджи задело ее, потому что та смотрела на девушку в замешательстве. Сообразив, что ей удалось привлечь внимание женщины, Суджа беззвучно произнесла, глядя в окно: «Помогите мне!»
Но женщина с беспокойством взглянула на нее и отвернулась. Сердце Суджи упало, когда до нее дошло, что женщина не понимает по-корейски. Вскоре машина свернула с шоссе на проселочную дорогу, вдоль которой не было ни одного дорожного знака. Они ехали мимо пустых полей. Начали сгущаться сумерки, и Суджа смотрела на проплывающие за окном холмы, не в силах понять, в каком направлении они едут — на север, юг, восток или запад.
Когда они свернули на узкую грунтовку, по днищу машины начал барабанить гравий. Наконец они подъехали к ферме, возле которой рядами стояли полукруглые теплицы, крытые хлопавшим на ветру пластиком. Рядом с одной из теплиц выстроились садовые тачки, а возле них лежал сваленный в кучу дайкон. Суджа уныло взирала на это уединенное место, вокруг которого не было других строений, а лишь одни поля, которые простирались до самого горизонта.
Когда они проходили мимо дайкона, Судже показалось, что его бугристая белая мякоть, блестевшая под желтым светом голой лампочки, напоминает конечности бледнокожего человека. Они миновали угольный сарай и направились к жилому дому, из трубы которого поднималась тонкая струйка дыма. Юн-син постучал в дверь. На морозном воздухе от его дыхания поднимался пар. Дверь рывком открылась, и из-за нее появился смуглый мужчина с большими щеками.
— Господин Ван? — спросил Юн-син.
— Лай ай, лай ай. Проходите, проходите, — произнес господин Ван, жестом приглашая их внутрь.
Это был грузный человек в ватной куртке и таких же штанах. Он посмотрел на мужчин, потом его взгляд переместился на Суджу, и он пропустил ее, не выказав при этом никаких эмоций.
Го и Юн-син провели девушку в основную комнату дома, где повсюду лежали разноцветные покрывала из искусственного меха. Между двумя блестящими столиками из черного пластика с хромированными лампами стоял длинный диван, на котором, широко расставив ноги и опершись локтями на бедра, сидел молодой человек. Он казался выше господина Вана, но у него были такой же большой лоб и широко расставленные глаза. Этот молодой человек казался каким-то нервным, и его глаза беспрестанно бегали. Старший Ван уселся на диван рядом с ним и жестом пригласил Суджу и ее спутников присаживаться напротив. Они вошли в комнату друг за другом и сели на скользкий виниловый диванчик, рассчитанный на двоих. Юн-син и Го подпирали Суджу с обеих сторон. Девушка осмотрелась. В ярко украшенной комнате, среди блестящей черной с хромом мебели она совсем растерялась.
Вошла женщина с подносом, на котором стояла пластиковая тарелка с арахисом а также несколько бутылок пива. Такая же, как и у мужчин, стрижка — короткие волосы сзади и спереди и более длинные пряди над ушами — придавали хозяйке мужеподобный вид, который усиливали свободно висящие на ней толстые ватные штаны. Она была лишена и других внешних атрибутов, подчеркивающих женственность, однако манеры, свойственные почтенной женщине, были при ней. Двигаясь медленно, она опустила поднос, поставила тарелку с арахисом на стол, открыла пиво, подала мужчинам по бокалу на высокой ножке, а последний протянула парню на диване.
— Пин, — произнесла она.
Парень вышел из задумчивости и взял пиво из ее рук.
Суджа сидела как на иголках, пока Юн-син беседовал с хозяином дома. Они явно обсуждали ее, но она даже не представляла, о каких условиях шла речь. Девушка исподтишка наблюдала за тем, как женщина села рядом с молодым человеком, положила руку на его локоть и что-то ему зашептала. Они оба взглянули на Суджу, и она отвела взгляд. Разговор двух мужчин набирал обороты, и в какой-то момент пожилой фермер, выращивающий дайкон, встал и, сложив руки за спиной, принялся мерить шагами комнату, делая один неторопливый шаг за другим. Юн-син показал рукой на Суджу, убеждая господина Вана вернуться на диван.
Суджа вмешалась в разговор, обратившись к Юн-сину.
— Пожалуйста, давайте поедем! Мои родители будут искать меня, и они заплатят любую сумму! — взмолилась она на корейском.
— Заткнись! — отрезал Юн-син и снова повернулся к Вану, который, крякнув, сел обратно на диван.
Они еще немного поговорили в добродушной и даже шутливой манере, и господин Ван наконец полез в карман своих ватных штанов, достал оттуда стянутую резинкой пачку купюр и бросил ее на стол. Юн-син взял деньги, снял резинку и принялся пересчитывать.
Суджа повернулась к Юн-сину:
— Нет, не продавайте меня этим людям! — Не получив ответа, она схватила Го за рукав и взмолилась по-корейски: — Пожалуйста, не делайте этого! Я обещаю, моя семья заплатит вам! Пожалуйста!
Го высвободил руку. А Юн-син тем временем убрал наличные в карман и кивнул фермеру. Все посмотрели на Суджу.
Девушка крепко вцепилась в кожаную куртку Го. Он оттолкнул ее.
— Нет, нет, нет! — Суджа затрясла головой, когда Го и Юн-син встали с дивана. — Я не могу здесь остаться! Я сделаю все что угодно, чтобы возместить ваши затраты! — выкрикивала она. — Я из уважаемой семьи! Мои дяди придут за вами!
Она бросилась за Юн-сином и Го, однако пожилая женщина преградила ей путь. Суджа попыталась отпихнуть ее, но женщина толкнула девушку в ответ, и Суджа отлетела к фермеру, а тот схватил ее за плечи. Вместе они силой вернули ее в гостиную, а оттуда потащили в боковую комнатушку, все пространство которой занимала большая деревянная кровать. Пока фермер удерживал девушку на краю кровати, его жена принесла длинную веревку и принялась привязывать к столбикам кровати сначала запястья Суджи, а потом щиколотки. Что-то бормоча себе под нос, женщина завязала один узел, затем еще, а потом крепко затянула. В итоге они оставили девушку сидеть на краю кровати, связанной по рукам и ногам веревкой, которая впивалась в тело.
Суджа больше не кричала и не пыталась освободиться. Казалось, она сдалась. Опустив глаза, девушка заметила, что на матрасе виднеются несколько желтых и коричневых пятен. Никакого постельного белья не было — только стеганое одеяло, скомканное у замызганной стенки.
Через открытую дверь спальни ей было видно, как господин Ван задирает Пина, который по-прежнему сидел на диване, широко раздвинув колени и свесив нижнюю губу. Отец дал сыну затрещину, и тот, уходя от удара, случайно сшиб полупустую бутылку с пивом, которая покатилась по столу, упала на пол и закатилась под диван. Мать визгливо и хрипло заругалась на них и схватилась за тряпку. Вытерев разлитое на столе пиво, она поставила бутылки и пустые тарелки на поднос. Затем нагнулась, чтобы вытереть под диваном. Ей пришлось поднимать ноги сына, чтобы пройтись тряпкой по тем местам, где стояли его ступни. Затем женщина выпрямилась и, уже не ругаясь, заботливо наклонилась к сыну и пальцами принялась зачесывать его волосы на одну сторону. Он затряс головой, злобно бормоча ругательства в адрес матери, но она продолжала расчесывать его волосы, и ему пришлось подчиниться. Парень поднял помутневшие глаза, и его взгляд встретился со взглядом Суджи. И в этот момент до нее дошло, для чего родители парня ее купили.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Чин прятался в тоннеле несколько дней, слушая, как приходят и уходят люди, как они рассказывают о дорожных бригадах, тепличных хозяйствах и портах с кораблями, на которых можно переправиться в другие страны. Они произносили названия различных китайских городов: Яньбянь, Байшань, Хэлун, Лунц-зин. Чин повторял эти мандаринские слова, с трудом выговаривая незнакомые звуки, и китайские названия постепенно застревали у него в мозгу, как булавки, беспорядочно воткнутые в пробковую доску. Он в подробностях представлял себе здания и улицы, и потихоньку карта Китая в его голове начала принимать очертания, но это была карта беглеца, полная опасных ям и болот, с заштрихованными и темными областями, которых следовало избегать, с чиновниками и подпольщиками, встреча с которыми тоже грозила опасностью.
Бежав из Северной Кореи, Чин не оказался в безопасности или на свободе: он углублялся в неизвестную местность — китайское подполье, построенное вокруг северокорейцев, охотно бравшихся за любую нелегальную работу. То и дело появлялся кто-нибудь со сведениями о том, где требуются рабочие руки, и новости об этом люди в тоннеле шепотом передавали друг другу.
— В Хэлуне есть огромное жилое здание. Там нужны выносливые рабочие, — сказал кто-то.
— Ащ, — усмехнулся его приятель. — Народ мрет на этих работах.
— Что значит мрет? В смысле, падает со зданий? Так это от тебя зависит, упадешь ты или нет.
— Человек не создан, чтобы жить в небе. Земледелие мне как-то больше по душе.
— Тупица, на фермах опаснее! Ты же знаешь, что инспектора начали охоту за головами в Фусуне.
Чин слушал этих незнакомых людей, отделял в их беседах зерна от плевел и складывал у себя в голове, переводя в крупицы ценной информации.
В Фусуне были инспекторы: искать работу там не стоит.
Хэлун — город с высокими зданиями, как в Пхеньяне. Возможно, работа там есть, но опасная.
Было полно такого корейско-китайского народа, к которому можно было бы обратиться, но некоторые будут не прочь тобой воспользоваться.
— Ребят, вы давно тут? — прозвучал еще один голос. — Я неделю назад перебрался через реку, чуть мозги не отморозил. Никогда больше такого не повторю!
Услышав этот голос, Чин навострил уши. Пробираясь на ощупь, он осторожно подошел к выходу.
— Хёк, это ты? — позвал он.
— Чин?! — Хёк шагнул в тоннель. — Это ты, ты, шельмец?! Ты здесь?!
— Ну да, я сделал это! — Чин бросился вперед.
Хёк сгреб Чина в медвежьи объятия.
— Поверить не могу, худосочный ты дьяволеныш! Ты жив! Я пришел сюда за тобой! — Он похлопал Чина по спине и повернулся лицом к тоннелю: — Эй, вы все! Этот парень вытащил меня из Едока! Он спас мне жизнь!
— Без тебя у меня ничего не получилось бы, Хёк.
— В этом я не уверен, — усмехнулся тот. — А вот я собираюсь вытащить тебя из этой дыры. Идем на свет, дай-ка я посмотрю на тебя.
Они повернули к выходу из тоннеля, и Хёк крепко сжимал руку Чина, будто не веря, что это действительно он.
— Поверить не могу такому! Это в самом деле ты!
На свету Чин наконец разглядел Хёка: лицо у того было изможденное, волосы — в беспорядке, но он был гладко выбрит и где-то раздобыл пальто.
Чин сияющими глазами смотрел на друга:
— Господи, как я рад тебя видеть, Хёк! Я уж и не знал, увижу ли тебя снова.
— Я не оставил бы тебя на погибель. — Хёк улыбнулся, а потом посмотрел в темный тоннель и уже другим тоном спросил: — Ты… э… ничего о Пэ не знаешь?
Чин покачал головой:
— Я расспрашивал народ, но ничего не узнал.
Хёк опустил взгляд:
— Так я и предполагал.
Они оба умолкли, вспомнив, когда в последний раз были вместе с Пэ и те ужасные минуты в самосвале.
Чин положил руку на плечо старшего товарища:
— Он выберется, Хёк. Он сильнее, чем мы с тобой вместе.
— Я знаю, — вздохнул помрачневший Хёк. — Что же тут поделаешь… — Он уставился на деревья, потом снова посмотрел на Чина. — Ладно, я рад, что ты добрался до тоннеля. Ты только посмотри на себя! Надо же! Один мой знакомый устроил меня на работу в городе.
— Да ну! И кто же этот знакомый?
— Приятель по имени Чон. Это знакомый моего знакомого, которого я встретил во время предыдущей поездки в Китай. Он замолвил словечко, и этот парень приютил меня на несколько дней. У них с женой приют для северокорейских женщин.
— Серьезно? С чего бы им прикладывать такие усилия ради помощи нам?
— Они — китайцы корейского происхождения, может быть, христиане.
— А что это?
— Ну знаешь, они верят в бога и ходят в тайную церковь. Они делают людям добро, помогают им. Чон и его жена помогли уже многим из Чосона. У них есть небольшая фабрика, где женщины могут жить и работать. И они помогали людям выбраться из Китая. Чон принял меня, накормил и устроил на скотобойню в городе. Там я работаю, и это хорошо, а сюда я пришел за тобой.
— Потрясающе! — Чин похлопал приятеля по спине. — Ты спас мою шкуру, брат. Я думал, что не справлюсь.
— Это не Ёдок, друг мой. Я имею в виду, что это, конечно, и не «Хилтон», но ты бы выжил, так или иначе.
Они пошли вниз по склону. Хёк вел Чина по узенькой, едва заметной тропке, сливавшейся у подножия холма с гравийной дорогой, которая больше походила на пришедшую задним числом мысль, чем на четко сформулированное предложение: она никуда не вела. Пока они шли, Чин рассказал другу о китайских фермерах, которые помогли ему найти гору с тоннелем, а Хёк потчевал его историями о том, как он добирался до Чона, его жены и нескольких женщин, которые у них жили и работали. По его рассказам, образовалось небольшое сплоченное общество, безопасное убежище вдали от властей.
— Ты живешь там, Хек? У них найдется еще место?
— Дольше мне там оставаться нельзя. Это было временно. Их приют только для женщин.
— Почему только для женщин?
— Их очень много, но не так много, как нас. — Хёк пожал плечами и сбавил шагу перекрестка. — Здесь мы подождем грузовик и прокатимся на нем до города.
— Хорошо, — ответил Чин, оглядываясь по сторонам. — Ничего, что мы будем стоять вот так, на открытом пространстве?
— Все в порядке, эти дороги они не патрулируют.
Друзья засунули руки в карманы и съежились, стараясь защититься от пронизывающего до костей ветра. Укрыться было негде, и Чин сжал зубы, чтобы они не стучали.
Наконец подъехал грохочущий и дребезжащий грузовик. Не говоря ни слова, Хёк встал на цыпочки, ухватился за борт и перемахнул через него. Чин без промедления последовал за ним, протопав ногами по металлическому днищу кузова. Они подсели к человеку, скорчившемуся под синим брезентом.
— Чин, знакомься, это По, — пробормотал Хёк, откидываясь спиной на кабину грузовика.