Ингвар вздохнул и снова уселся на кровать. В колонках заиграли «Уидитер» — их я любила слушать по вечерам, когда мы с Ингваром и Эгилем оставались дома вместе. Сейчас же музыка казалась чересчур громкой и тяжелой. Она сливалась с голосами гостей, превращаясь во всепоглощающий хаос. Я подумала, что, скорее всего, такой же шум стоит в аду.

— Вообще-то, я нашла кое-что другое. Наверное, оно не поможет, но все равно интересно.

— Лив, слушай! — Откуда ни возьмись, рядом появился Эгиль.

Я наклонилась и вытащила из кармана сумки листок в клеточку. Развернула и положила на стол перед Рути.

Я подвинулась, чтобы он сел рядом, но Эгиль лишь наклонился ко мне и взглянул на двух девушек, которые, похоже, дожидались его.

— Ты не знаешь, что это такое?

— Я тут вот что подумал… Эти две красотки ужасно хотят посмотреть на Неро. Не хочешь его вынести на чуть-чуть?

Я смотрела, как она водит глазами по рядам цифр.

— Эгиль, хватит.

— Ничего непонятно, но это почерк Пита. В этом я не сомневаюсь. Он любил бумагу в клеточку и такие ручки.

— Совсем ненадолго… Или пускай они зайдут к тебе, и ты им его покажешь?

Генри с интересом наклонился вперед.

Я дернула Эгиля на себя; он потерял равновесие и плюхнулся рядом.

— Код.

— На хрена ты им вообще рассказал? Без Неро тебе что, не обломится?

Я повернулась к нему.

— Он, между прочим, не твоя собственность. Это наш общий питон.

— Ты уверен?

— Даже не мечтай.

— Конечно. Это алфанумерация и не очень сложная. Если я прав, он связал цифры с каждой буквой алфавита, а потом сгруппировал буквы по четыре, чтобы труднее было разгадать.

Эгиль наклонился к моему уху.

— Дай ключ, — прошептал он.

— Как вы догадались? — спросила Рути.

Я отодвинулась, вскочила и вышла. Возле двери в мою комнату вытащила из-под джемпера цепочку с позолоченным ключом и бережно провела по нему пальцем. Я сама заплатила за позолоту, когда сюда въехала. Мой первый ключ от моей собственной комнаты, куда без моего разрешения никто не войдет. Естественно, в детстве у меня имелся ключ от так называемого родительского дома, но моя комната там никогда не запиралась; к тому же кроме меня в ней жил Патрик. В этом ключе было что-то священное. Мой тайный талисман.

— Я играю в словесные игры. Криптограммы, анаграммы, кроссворды. Они появляются в газетах каждый день. Вы не пробовали?

Я оглянулась, удостоверившись, что Эгиля за моей спиной нет, и вставила ключ в замочную скважину. Облегченно вздохнув, подошла к специально сконструированному террариуму возле окна, где на подогреваемой подстилке лежал Неро. Когда мы купили его, та американка посоветовала нам держать Неро в запертой комнате. В террариуме были раздвижные дверки, но питон все равно смог бы выбраться, а если он улизнет из дома, то шуму наделает немало. Комнаты Ингвара и Эгиля не запирались, поэтому Неро мы определили ко мне. Я открыла крышку, бережно взяла гладкое тело змеи и приподняла ее. В воздухе затрепетал раздвоенный язычок. Потянувшись, питон оглядел окрестности с незнакомой прежде высоты.

— Привет, — прошептала я, — соскучился?

— Я нет. Пит любил такие вещи. А я обычно чувствую себя слишком глупой для этого.

Я взяла его с собой под одеяло и сунула под футболку. Маленькие чешуйки щекотали живот. Я погладила его сухую кожу. Когда он только появился у нас, Эгиль думал, будто змеи такие же скользкие, как улитки, или липкие, как червяки. Возможно, тогда мои пальцы тоже ожидали чего-то подобного, но я ошиблась. Скорее казалось, будто его тело уклеено крошечными ногтевыми пластинками. Я все гладила и гладила эти бугорки у него на спине и не могла остановиться.

Рути указала на страницу.

— Так переведите. Я бы очень хотела услышать.

Если б я сейчас оставалась той, какой была, когда только переехала сюда, возможно, я не стала бы отшивать этого мужика. Возможно, привела бы его к себе в комнату, просто чтобы не засыпать в одиночестве. Иногда я так и поступала. Это ничего не меняло и доставляло лишь беспокойство. К тому же в промежности потом жгло, а в кровати было тесно и не развернуться. Неро же, наоборот, приносил успокоение. Я вслушивалась в тишину, стараясь уловить его голос, услышать слова, которые он прошептал в ту ночь, однако он молчал. Неужели я все придумала?

— Я не могу сразу. С этим нужно поработать. Дайте взглянуть.

— Поговори со мной, — прошептала я, чувствуя, как по щеке ползет слеза. И сама удивилась. Плакать я не привыкла.

Он взял листок и стал водить глазами по рядам цифр.

Руе

— Вообще-то, это не код, а шифр, что противоположно коду. В настоящем коде каждое слово заменяется другим словом, то-есть нужно иметь большую неудобную книгу для ваших секретных посланий. Никакой уважающий себя шпион в наши дни этого не делает.

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

— Пожалуйста, на нормальном английском, — попросила Рути. — Я не понимаю.

— Потанцуем? — Ронья улыбнулась и протянула мне свою маленькую ручку. От алкоголя на щеках у нее расцвели алые розы. Темно-русые волосы, обычно забранные в хвост, свободно падали на плечи. Ее зовут Ронья Сульшинн[5]. Такая фамилия — словно обещание, и никому не под силу сдержать это обещание так, как на это способна Ронья. Когда говорят «открытый и дружелюбный» — это про нее. И взрослая жизнь еще не стряхнула с нее былую наивность. У нее всё еще впереди.

— Это несложно. В шифре каждая буква заменяется другой буквой или символом. Это выглядит как простая замена букв цифрами. Если это обычный английский, мы можем начать с одиноких букв, которые почти всегда “I” или “А”.

— Спасибо, очень приятно, но я не танцую.

— Что еще? — спросила Рути, подперев подбородок ладонью.

Они притащили меня в битком набитый бар. Тут полным-полно народу; спьяну все покачиваются, разговаривают излишне громко, бесцеремонно плюхаются на стул рядом и ни с того ни с сего заговаривают с тобой. Говорят, это самое популярное место в городе, и все благодаря караоке. Пьяные вопли тех, кто потерял всякий разум и кому попался в руки микрофон. Прикольно — вот что они думают. А когда не знаешь слова, еще прикольнее.

Я бы точно могла обойтись без ее томного взгляда на Генри.

Ронья склонилась над столом, взглянула на всех остальных, занятых разговором, и, быстро действуя большими пальцами, набрала что-то на своем телефоне. А потом показала экран мне. «Хотела тебе сказать, что ты правильно разозлился. С какой стати они расспрашивают тебя обо всем этом?»

Генри постучал по листку.

— В словах из двух букв обычно одна согласная и одна гласная: “of”, “to”, “in”, “it” и так далее. Или можно начать с коротких слов: “was”, “the”, “for”, “and”. “E” — наиболее распространенная буква в английском языке, за ней идут “Т”, “А” и “О”.

В ресторан я опоздал. Другие пошли туда сразу с работы, а мне разрешили забежать домой, чтобы надеть свежую рубашку. Поэтому место за столом мне досталось самое поганое, с краю, у стенки, где я словно оказался под перекрестным допросом со стороны полицейских, с которыми после переезда вообще нигде не пересекался. Они принялись спрашивать, правда ли все то, что случилось с моей дочерью. Изображали всякие чувства. А ведь сами-то они считают себя добрыми — и это хуже всего. Они думают, что если выковыряют у меня из воспоминаний Малышку и лишний раз напомнят о ней, то мне сделается легче. Они не понимают, что она — это не тема для праздной беседы; она — моя дочь из плоти и крови. В итоге я прямым текстом попросил их заткнуться. Посмотрел на Ронью, кивнул и в знак благодарности улыбнулся. Однажды Малышка назвала меня брюзгой. Едва ли случайно: когда мы с Ингрид были женаты, та нередко называла меня так же. Но в те времена я брюзжал иначе. Наверное, я был раздражительным. Упертым — это однозначно. Время от времени отдалялся от семьи, потому что работа занимала чересчур значительную часть моей жизни. А вот сейчас — сейчас я и правда брюзга. Брюзга во мне стал для меня новым другом, защитником. Я его ненавижу, но мне он нужен. Так оно сложилось.

— Я решила, что нули просто занимают место.

— Я бы тоже так подумал, они сохраняют форму таблицы. Таблица имеет элегантный вид, в отличие от строчек разной длины.

Я посмотрел на сообщение от Роньи, стер написанное ею и, неуклюже перебирая пальцами, написал: «Злиться вообще правильно. Не только на всяких мразей, на допросе или при аресте, а вообще».

— Интересно, зачем он это сделал?

Ронья взяла телефон и прочитала мое сообщение. Потом кивнула, выпрямилась и пошла к танцполу. Она выглядела такой беззаботной, такой свободной… Сам же я, по крайней мере, радовался, что из-за громкой музыки вести доверительные беседы никто не полезет.

— Он должен был беспокоиться, что кто-то прочтет его записи. Где ты это нашла?

Большинство уже топчется на танцполе, рядом с Роньей. Сама она вскоре положила руки на плечи датчанину, а он ухватил ее за талию. Может, он ей и нужен? Какой-то чересчур правильный. Ей с ним будет скучно. Эти молодые девушки, они долго бывают словно неприкаянные. Постоянно ищут чего-то, и такие открытые… Прежде чем Ронья научится держать чувства при себе, ее еще не раз ранят.

— Он засунул листок между страниц документа, судебное дело дней Берда и Шайна.

— Взять тебе чего-нибудь? — спросил Шахид. — Я угощаю.

— Ты думаешь, одно связано с другим?

— Понятия не имею. Рути предупредила меня о его привычке прятать бумаги, так что я перевернула папки вверх дном, пролистывая страницы, когда выпал этот листок. Если он его спрятал, информация должна быть важной.

Взгляд у него мутный, да и нагнулся он чересчур близко. Мне часто приходило в голову, что Шахид — один из самых практичных моих знакомых. Очки у него функциональные, обувь удобная, а на работу он ездит на велосипеде, закинув за плечи серо-оранжевый рюкзак с бутылкой воды в боковом кармане. Тут тебе и спорт, и транспорт. Сейчас этот мой суперпрактичный начальник махнул карточкой «Виза» в направлении бара. Пьяные чуют трезвость издалека и изо всех сил стараются искоренить четкую дикцию и самоуважение. Я показал на полупустой бокал и ответил, что у меня еще осталось.

Я потратила несколько минут, чтобы описать двойное дно в коробке и перечислила, что нашла в почтовом пакете: открытку с Днем матери, две фотографии, открытку с днем рождения, четки и Библию с именем Ленор Редферн.

— У тебя всё в порядке, Руе? Тебе у нас в отделении нравится? — Ему приходилось перекрикивать упрямую женщину лет сорока, уверенную, что с самыми высокими нотами она тоже справится. То есть если у меня не всё в порядке — а тут он прав, — то появилась отличная возможность проорать об этом своему начальнику. Сперва я решил было вовсе не отвечать — или уточнить, завел ли он этот разговор, потому что так прописано в правилах.

— Обычные семейные реликвии, — заметил Генри. — Интересно, как они попали к Питу.

— Все хорошо, но я, наверное, скоро пойду домой.

— Невозможно сказать. Пакет был отправлен отцу Ксавьеру в церковь святой Елизаветы в Бернинг Оукс, Калифорния. Это было в марте 1961.

— Я помню, что Пит ездил в Бернинг Оукс, — сказала Рути. — Но это было где-то в марте прошлого года. Он ни слова не говорил о католическом священнике.

Он положил руку мне на плечо. По-пьяному доверительно.

— Еще я нашла свадебное объявление, которое он вырезал из “Диспэтч”. Это была свадьба молодой женщины по имени Эйприл Лоув и дантиста Уильяма Сталингса.

— Какая связь? — спросил Генри.

— Побудь еще немного, Руе. Ты же сегодня виновник торжества.

— Эйприл — дочь обвиняемого в том самом деле, мужчины по имени Нед Лоув.

— Могло напомнить ему.

«Виновник торжества» ни о каком торжестве не просил, однако никто из них об этом и не подумал. Самому Шахиду тоже чуть за пятьдесят, и когда ему стукнул полтинник, он наверняка пригласил на праздник всех норвежцев пакистанского происхождения.

— Это объясняет, почему он сохранил объявление, но не объясняет, зачем он ездил в Бернинг Оукс — ответила Рути.

— Побудь еще чуть-чуть, — повторил он. — Когда ты с нами, это хорошо. Мы же нечасто проводим время вместе. Общаться полезно. Ты и сам это знаешь, ведь опыт у тебя немалый; ты знаешь, как важно общаться с сослуживцами — тогда и работать с ними проще. Нам просто необходимо беседовать друг с другом. Делиться впечатлениями о том, что нам приходится переживать. Но сегодня мы просто веселимся. Твое здоровье.

Генри немного подумал.

Мы чокнулись. Шахид повернулся к тем, кто сидел с другой стороны от него. Я уставился на стакан с пивом и попытался сосчитать до десяти. Хотелось сказать ему, что не надо мне рассказывать о пользе беседы. Естественно, это штука полезная. Когда болтаешь о работе, о том, что с тобой успело случиться. Когда ты устал, но не особо, — просто тебе нужно выпустить пар. Но мне беседой не поможешь.

— Это все могло быть частью расследования. Кинси говорила мне, что когда-то он был хорошим детективом.

Я не помню, чтобы говорила такое, но промолчала, на случай, если он просто хотел сделать приятное Рути.

Заиграла спокойная мелодия. Ронья с датчанином приникли друг к дружке, и она положила голову ему на грудь. Ронья маленькая и хрупкая, он высокий и крупный и как будто окутал ее своим телом. Ее руки утонули в его руках, его плечи нависали над ее плечами. Эти двое рядом смотрелись почти красиво, вот только казалось, будто Ронья искала уменьшенную его версию, а нашла вот такую. Вообще он вежливый, и в вещах у него порядок. Это хорошо. Не знаю, почему меня вообще заботит, с кем ей вздумается встречаться. Просто она приятная собеседница, и я желаю ей счастья.

Рути улыбнулась.

Столешница завибрировала. Эта вибрация исходила из кармана Шахида, но сам Шахид, как ни в чем не бывало, болтал со своим соседом и не замечал, что звонит телефон. Пришлось мне постучать его по плечу, чтобы привлечь его внимание. Выходя из-за стола, Шахид не стал просить меня пропустить его, а вылез с другой стороны, хотя для этого ему пришлось поднять троих. Теперь моим соседом по столу был Осмунд. Он надел новую рубашку и вязаный пуловер.

— Он был хорошим детективом. Бен говорил, что Пит “носом чует” беззаконие. В любом случае, в его лучшие дни, — внесла она поправку.

— Я помню это. Один из редких комплиментов Бена.

— Ну, как дела у нашего именинника?

— Так что, возможно, его убедили взяться за это дело, — сказал Генри.

Сегодня вечером меня столько раз спросили, как дела, — я уже и со счету сбился. А дела не очень. Я сбежал в другой город лишь для того, чтобы уяснить: ничего не меняется. И все это совершенно безнадежно, совсем как в той песне, где мужик решил сбежать от гнома. Каждому ясно, что этот проклятый гном увяжется следом. Я поднял бокал и, чтобы хоть что-то сказать, спросил Осмунда, готов ли он к плановому посещению школы.

Рути поморщилась.

С Осмундом легко разговаривать по одной простой причине: для него ничто не имеет особого значения. Ни работа, ни погода, ни усталость. Осмунд ждет пенсии. Ему остался всего год, а потом он наконец усядется в кресло на террасе и будет наблюдать за птицами в саду. Старикан с юной душой, мечтающий о домашнем затворничестве. Его интерес к птицам я разделяю, но их вид усиливает мою скорбь. Я смотрю на птиц, потому что они напоминают мне об утрате. Я вижу, как они вьют гнезда и приносят птенцам корм, и представляю себе тот день, когда кто-нибудь явится сюда с пилой и спилит дерево. Расскажи я об этом Осмунду, он не понял бы. Поэтому мы обычно рассказываем друг дружке про птиц на кормушке. Я — про тех, что были в моей прошлой жизни, а он — про тех, что прилетают к нему сейчас.

— Я сомневаюсь. У него за весь прошлый год был только один клиент, который заплатил.

Музыка стихла. Кашлянув, женский голос проговорил в микрофон, что сегодня среди нас именинник. Я посмотрел на сцену. Там стояла Бирта и еще четверо полицейских.

— Может быть, это была работа pro bono (Буквально: для общественного блага.

— Руе Ульсвику исполняется пятьдесят пять, поэтому мы исполним для него Happy Birthday.

Профессиональная работа без оплаты, пр. пер.), — предположил Генри.

Джон Дуглас и Марк Олшейкер,

февраль 1999 года

Добрый милый Генри, — подумала я. Так старается, чтобы Пит выглядел лучшим человеком, чем он был.

— Я ценю, что вы его защищаете, но давайте будем честными. Мы те, кто мы есть, — сказала Рути.

— Может быть, в нем заговорила совесть, — сказал Генри. — Только потому, что он сделал одну ошибку, не значит, что любой выбор, который он делал, был неправильным. Люди меняются. Иногда бывает причина остановиться и переосмыслить.

Рути выслушала его с интересом.

— Вообще-то, возможно, вы правы. Вы знали, что у него был синдром Марфана?

— Кинси упоминала об этом.

— Одним из осложнений является расширение грудной части аорты. Разрыв аневризмы — это смерть через несколько минут, так что Питу ежегодно делали эхокардиограмму, чтобы следить за его состоянием. После проверки в феврале его доктор сказал мне, что настоятельно рекомендовал Питу операцию. Пит не сказал мне ни слова, и зная его, он полностью отверг эту идею. То, что ему не нравилось, он выкидывал из головы и никогда больше не думал об этом.

Генри откашлялся.