Теперь настала очередь защиты попытаться хотя бы посеять обоснованные сомнения в том, что Ларри Джин Белл – убийца, или показать, что он был настолько не в своем уме, когда похитил, удерживал и убил Шари Смит, что оторвался от реальности и не осознавал разницу между правильным и неправильным. Те из нас, кто работал в правоохранительных органах, считали это довольно трудной задачей.

Глава 21

В понедельник, во второй половине дня, слово получила сторона защиты, вызвавшая для начала трех экспертов по психическому здоровью. Социальный работник Сьюзан Аппенцеллер засвидетельствовала, что Белл нарушил большинство предписаний, когда проходил амбулаторное лечение в Психиатрическом институте Уильяма С. Холла. Кроме того, в своем первом собеседовании там он солгал диагностической группе, сказав, что его мать умерла.

Доктор Люциус Прессли, психиатр из института Холла, засвидетельствовал, что в 1976 году Беллу был поставлен диагноз: «психическое отклонение в форме сексуального садизма». Прессли утверждал – и наше исследование, безусловно, подтвердило это, – что сексуальный садизм «относится к числу наиболее сложных проблем с точки зрения лечения», поскольку удовольствие, которое индивид получает от девиантного акта, положительно подкрепляет его побуждения.

Несмотря на то что эти показания были даны в его защиту, Белл повернулся к присутствующим журналистам и заявил:

– Если вы все в это верите, то Мона Лиза – мужчина.

Доктор Роберт Сабалис, психолог с кафедры семейной медицины Университета Южной Каролины, сказал, что обследовал Белла в институте Холла в 1975 году и выявил у него показатель IQ ниже среднего – 88 и проявление «потенциальных ранних признаков психоза». Когда его подвергли перекрестному допросу, доктор Сабалис признал, что с юридической точки зрения такое состояние не будет считаться безумием.

Проверить точность таких оценок присяжные смогли достаточно скоро: место за свидетельской трибуной следующим занял Белл. Как правило, адвокат защиты сильно рискует, подвергая клиента перекрестному допросу. Но Сверлинг разыгрывал лучшую из имевшихся у него карт, надеясь показать присяжным, что Белл психически ненормальный, если не откровенно сумасшедший. Подождав, пока Белл выйдет к трибуне, сцепив руки за спиной, Сверлинг задал первый вопрос:

– Сколько вам лет?

– Молчание – золото, – ответил Белл.

– Я не об этом вас спрашиваю, – раздраженно бросил Сверлинг. – Я спрашиваю, сколько вам лет.

– Тридцать семь, – соизволил ответить Белл.

Не совсем вдохновляющее начало, если вы хотите показать, что ваш клиент сумасшедший, а не просто умник. Затем Белл попросил сделать перерыв, чтобы посовещаться с адвокатом, а вернувшись через двадцать пять минут, извинился за задержку. Но, конечно, все было не так однозначно.

– Я начну завтра. Сегодня я путаюсь, но завтра буду готов на сто десять процентов лучше. – Белл повернулся к прессе. – Я так запутался. Разве мы здесь не веселимся?

– Я этого не вынесу, – пробормотал Майерс. – Мне кажется, я схожу с ума.

– Я в замешательстве. Без комментариев, – все, что смог ответить Сверлинг.

Смит объявил перерыв в заседании суда на весь день.

* * *

На следующее утро, во вторник, 18 февраля, Белл в первый раз занял свидетельское место перед присяжными. Во всем зале судебных заседаний стоял только он один. Прежде всего обвиняемый пожаловался на полицейских – мол, он предоставил алиби во время ареста, но они так его и не проверили. Снова взяв на себя роль жертвы, он говорил:

– Я умолял их проверить мое алиби. Меня ввели в заблуждение, я был наивен и глуп, полагаясь на них.

В чем заключалось это алиби, Белл так и не объяснил.

Также он подтвердил, что за свою жизнь повидал многих психиатров и специалистов в области психического здоровья и, повернувшись к присяжным, резюмировал:

– Пища для размышлений. Одаренный, тупой или псих? Выберите что-то одно. Меня отравили. Вы не поверите, со сколькими врачами я разговаривал за свою жизнь. Я всю свою жизнь слышал, как врачи твердили, что я – псих.

Белл отрицал наличие у него глубоких психических или эмоциональных проблем:

– У меня нет психического заболевания. Но убедить в этом врачей невозможно. Я разговаривал с ними всю свою жизнь, снова и снова повторяя, что со мной все в порядке. Они меня не слушали.

Когда Сверлинг попытался копнуть его семейное прошлое, Белл возразил:

– От вас ничто не скроется. Вы не оставите ни одного секрета. Мне все равно. Вот такой была моя жизнь – все поломано и перевернуто.

Вопрос о своих школьных годах в средней школе Белл перевел в жалобу на нынешние условия жизни в заключении.

– Когда меня несправедливо бросили во врата ада, я резко похудел из-за жары и плохого питания. Но я не жаловался. Я знал, что мой день настанет.

День, на который ссылался Белл, наступил, когда он пришел в суд, чтобы опровергнуть «представленную против меня одностороннюю монету». Путаница с метафорой его не смущала.

Присяжные, похоже, не знали, куда он клонит, называя себя «одиночкой, индивидуалистом и лидером», а затем запуская монолог о своих спортивных успехах и успехах старшего брата в средней школе. Далее последовали отрывки из Библии, цитирование гимна «О, благодать» и резкое обещание «разоблачить казус обвинения».

– То, что они раскопали и принесли сюда, не имеет отношения к делу. Правосудием здесь и не пахнет. Все раздуто беспредельно.

Во время перерыва на ланч Белл сказал Майерсу:

– Вы – лучший!

– Пока нет, – ответил прокурор. – Я все еще жду, когда вы выступите в качестве свидетеля.

Во время послеполуденного заседания Белл допустил, что признал себя виновным в нападении на женщину в Рок-Хилле и попытке силой усадить ее в свою машину, угрожая ножом, но заявил, что сделал признание необдуманно, уступив давлению адвоката и членов семьи, которые убедили его в том, что он виновен.

* * *

Накануне я прилетел в Южную Каролину. Майерс планировал вызвать меня в качестве свидетеля, после того как все остальные высказали свое мнение. Он позвонил в местное отделение ФБР в Колумбии, и они передали запрос мне в академию. Мы заранее несколько раз обсуждали мои предполагаемые показания по телефону, полагая, что представленные каждой стороной эксперты по психическому здоровью эффективно нейтрализуют друг друга в сознании присяжных заседателей. Я, со своей стороны, мог бы рассказать об организационных способностях Белла, его умении планировать и преступной изощренности – про всё то, чего не мог бы совершить страдающий от галлюцинаций и безнадежного бреда психически больной.

После ужина я встретился с Майерсом и его командой в моем мотеле. Я спросил Майерса, как поживают Смиты, особенно Дон и Хильда. Он ответил, что они держатся и, похоже, справляются настолько хорошо, насколько можно ожидать в сложившихся обстоятельствах. Я спросил, не потерял ли Белл интерес к Дон, и Майерс сказал, что нет, не потерял. Она определенно чувствовала себя неловко, когда Белл смотрел на нее, и всякий раз Роберт старался сесть так, чтобы закрыть сестру от него.

Я предупредил Майерса, чтобы он ожидал вспышки гнева от подсудимого, как только тот узнает, что я значусь в списке свидетелей на следующий день. Белл был достаточно проницателен, чтобы понимать, как может использовать меня сторона обвинения, и он пошел бы на все, чтобы только показать себя и иррациональным и ответственным. Две эти цели как будто противоречили одна другой, но я чувствовал, что Белл попытается нейтрализовать мои показания, а также показания экспертов, продолжая в то же время тешить свое собственное эго.

Утром во вторник, 25 февраля, когда у меня появилась первая возможность лично наблюдать за процессом, а не просто получать отчеты, Белл вернулся на трибуну и снова отказался сидеть. Он сказал, что решил стоять, «потому что, к сожалению, у врат ада нет стульев, и если ты сидишь, то сидишь на холодном полу или на жесткой кровати». Я никогда не слышал, чтобы врата ада описывались как холодные, но неважно.

– Что такое врата ада? – спросил Сверлинг.

– В шаге от того, где я сейчас.

Белл рассказал, что видел смерть Шари Смит в одном из своих видений, но твердил, что не причастен к ее похищению или смерти, как и ко всем прочим преступлениям, в которых его подозревали. Он не мог сказать, кто убил Шари, потому что «не хочет неприятностей с юридической точки зрения и в глазах закона».

Когда его спросили об этих видениях, он произнес фразу, которая стала знаковой для его свидетельств: «Молчание – золото». Он объяснил, что не хочет говорить из уважения к семье Смит, которая уже достаточно настрадалась. Он сказал, что встречался с психиатрами, которые обследовали его, потому что «сотрудничать с врачами важно».

– В конце концов, они могут спасти человека от электрического стула и вынести вердикт «виновен, но психически болен». Все возможно.

Вся сцена разыгрывалась почти так, как я и ожидал.

Если поверить Беллу на слово – что, по общему признанию, было бы рискованным вариантом, – то выходило, что он напрямую конфликтует со Сверлингом: адвокат давал своему клиенту достаточно свободы действий, чтобы все уверовали в наличие у него серьезного психического заболевания, но сам Белл утверждал, что совершенно вменяем. Вероятно, присяжным не очень понравилось его заявление о том, что у него есть их имена, домашние адреса и личные данные.

В конце концов судье Смиту надоело слушать ту чушь, которую нес подсудимый, и он объявил перерыв, отправил присяжных из зала и предупредил защиту:

– Итак, мистер Сверлинг, мистер Белл находится на скамье подсудимых примерно шесть часов или дольше. Этого, безусловно, достаточно для того, чтобы присяжные могли понаблюдать за его поведением при ответе на вопросы. Я заметил, что мистер Белл понимает вопросы, которые ему задают, и что его ответы ясны. Мистер Сверлинг, если вы не решите ограничить своего клиента в его ответах на вопросы, которые вы задаете, тогда я собираюсь это сделать. Если нет, то мы можем задержаться здесь на еще три недели.

– Я к этому готов! – бодро ответил Белл.

Когда присяжные вернулись в зал заседаний, Белл наконец раскрыл свое алиби на то время, когда была похищена Шари, но при этом еще и заявил протест.

– Вы хотите, чтобы я выдал свое железобетонное алиби? – обратился он к Сверлингу. – Я пытался сохранить его как козырь в рукаве.

Когда на него нажали, Белл сказал, что возил свою мать к ортопеду в Колумбию, а затем подробно описал все в прямом смысле этого слова. В характерной для него компульсивной манере он описал, как встретил ее в почтовом отделении округа Лексингтон в 13:15 пополудни и сел за руль ее машины. Затем он перечислил названия улиц, светофоры, знаки остановки и другие ориентиры по пути к кабинету врача. Они вышли из офиса в 14:50 и отправились в ресторан «Кристалл» на Элмвуд-авеню, где он заказал гамбургер и где, по его словам, за стойкой работал знакомый ему мужчина. Они вышли из «Кристалла» в 15:30 и вернулись к почтовому отделению Лексингтона, чтобы забрать его машину. На часах было четыре.

– Угадайте, кто подъехал и припарковался через два места от нас? – сказал он, обращаясь непосредственно к присяжным заседателям. – Это был достопочтенный Джеймс Р. Меттс, шериф округа Лексингтон. Когда он подъехал, мама вышла из почтового отделения и наткнулась на него. Они разговаривали минут десять!

Он добавил, что если Меттс, которого не было в зале суда, не помнит эту встречу, то он, должно быть, страдает амнезией.

Белл также подробно описал остаток дня: он поехал в дом своих родителей на озере Мюррей, затем в дом Шеппардов, где до полуночи смотрел матч чемпионата штата Флорида по бейсболу между Университетом Южной Каролины и штатом Флорида, а затем вернулся в дом своих родителей, где лег спать. Все это означало, что он не имел никакого отношения к похищению Шари Смит.

Теперь давайте на мгновение представим, что обвинение не представило бы вещественные доказательства, полученные как в доме родителей Белла, так и в доме Шеппардов; показания свидетелей, описавших подозреваемого и машину, и не провело бы идентификацию голоса звонившего садиста не только семьей Шари, но и людьми, которые знали Белла. На основании своего опыта могу сказать, что обвиняемые в убийстве – особенно те, кому грозит смертная казнь, – не придерживают «железобетонное» алиби как «козырь в рукаве». Напомним, что в тот момент Белл находился под стражей около восьми месяцев, подвергаясь угрозам и насмешкам со стороны остальных заключенных, из-за чего его посадили в камеру смертников для его собственной безопасности. Если бы он мог доказать, что во время похищения Шари Смит находился где-то в другом месте, он кричал бы об этом с того момента, как его привели в офис шерифа. И можно было не сомневаться, что квалифицированный и опытный адвокат, такой как Джек Сверлинг, работал бы над тем, чтобы проверить каждый пункт, и уже выстроил бы в очередь свидетелей, готовых подтвердить алиби, а мать Белла с радостью дала бы любые показания ради спасения сына. Но у защиты никого не было. Предполагаемое алиби было для Белла просто еще одним способом покрасоваться, побыть в центре внимания и манипулировать судебным процессом, делая свои бессмысленные, как знали все, заявления. Хотя судья Смит запретил обвинению упоминать дело Хелмик или касаться исчезновения Сэнди Корнетт, Белл сам вспомнил их в своих показаниях. Он сказал, что делал покупки в торговом центре «Буш ривер» в то время, когда была похищена Дебра Мэй, но после того как он услышал о похищении, у него появилось видение случившегося, которое он подробно описал. И все же, когда Сверлинг попытался расспросить его о неудачном браке и сыне, которого он не видел, Белл поперхнулся и сказал:

– А вот тут пусть будет «молчание – золото».

Он очень придирчиво выбирал то, о чем хотел или не хотел говорить.

Глава 22

Очередь на перекрестный допрос дошла до Майерса во второй половине дня, но ответы, которые он получил, не сильно отличались от тех, которых добился Сверлинг. Заметная разница заключалась в том, что по какой-то причине Белл на этот раз решил сесть, а не стоять. Отвечая на вопрос о снах, Белл пояснил, что это были видения, и упрекнул прокурора:

– Очевидно, вы не выполнили домашнее задание прошлым вечером. Вчера я сказал, что молчание – золото, мой друг. Вы переходите черту от бизнеса к личному. Может быть, вы глухой.

– Вы знаете, как была похищена мисс Смит? – спросил Майерс.

– Молчание – золото, – последовал ответ.

– Я знаю, что вы понимаете вопросы, мистер Белл, – вмешался судья Смит. – Просто отвечайте на вопросы, а потом будете объясняться.

Он пояснил присяжным заседателям, что его заявление – не мнение о психическом состоянии подсудимого, а лишь оценочное суждение в пользу того, что подсудимый действительно понимает задаваемые ему вопросы.

– Молчание по-прежнему золото, мой друг, – повторил Белл и, взглянув на Майерса, заметил: – Вы для меня по-прежнему достойный адвокат.

Когда Майерс спросил, почему он сказал одному из соседей своих родителей, что знает о похищении Шари из ее дома в Ред-Бэнк и звонке неизвестного ее семье, Белл ответил:

– Думаю, о похищении мне рассказала мать. Мы услышали об этом утром и, естественно, были обеспокоены. Потом мы смотрели утренние новости и узнали о случившемся.

Я счел примечательным тот факт, что хотя Белл не хотел говорить о своей личной жизни, под давлением Майерса он признался, что за помощью к специалистам по психическому здоровью он обращался после каждого из тех инцидентов, за которые его арестовывали.

– Вы никогда не обращались к психиатру или психологу, кроме тех случаев, когда вас обвиняли в преступлении?

– Да, – подтвердил Белл.

Когда Майерс зачитал заявления Белла, сделанные по этому делу детективам Шарлотта во время допроса, подсудимый выдал порцию стандартных фраз: «Я не стану свидетельствовать против себя», «Разве мы здесь не веселимся?», «Молчание – золото».

Белл пожаловался судье, что Майерс пытался обманом заставить его признаться в убийстве Смит.

– У вас не получится сбить меня с толку, – заявил он. – Уж не знаю, почему вы тратите драгоценное время суда впустую. Округ Салуда уже в минусе.

Поскольку Белл затронул тему своих видений по делу Хелмик, Майерс спросил его об этих видениях.

– Молчание – золото, мой друг, – повторил Белл. – Я не стану признаваться в том, чего не делал. Давайте покончим с этим. Дайте мне свободу или смерть!

Я знал, что выбрал бы для него сам.

С этого момента выступление Белла стало еще более странным. Он сказал, что не будет говорить о своих посланных свыше видениях, потому что в зале суда присутствуют семьи погибших девочек.

– Я попросил их выйти, – сказал Майерс. – Не могли бы вы рассказать нам об этих видениях сейчас?

– Я хочу закрыть все лазейки, – заверил его Белл. – Но это может дойти до тех, кому не предназначено. Я уважаю представителей прессы. Они выполняют свою работу. Не хочу давать фору тому, кто виновен. Нет уж, дружище!

Последнее заявление было адресовано журналистам. Как и последующее – относительно номерного знака, который, по его словам, был связан с этим делом. Когда номер позже проверили в департаменте автомобильных дорог штата, оказалось, что он принадлежит машине Джека Сверлинга.

Майерс спросил, помнит ли он, как рассказывал полицейским, что видел Шари Смит в почтовом отделении Лексингтона во второй половине дня в день ее похищения.

– Молчание – золото, – снова сказал Белл. – Я больше не переступлю эту черту, дружище. Нет, не переступлю.

После того как Белл покинул трибуну, Сверлинг прокрутил запись допроса в трейлере за офисом шерифа, чтобы показать, что Белл сотрудничал со следователями, которые, предположив у него психическое заболевание, не дали ему в полной мере осознать, что он имеет право на присутствие адвоката. Пока суд слушал длинную запись, Белл смеялся, плакал, хрустел костяшками пальцев и демонстративно скучал.

Доктор Томас Р. Скотт, психолог, который обследовал Белла в больнице штата Виргиния в Колумбии в 1976 году, а затем снова после того, как он был арестован за два убийства, назвал его параноидальным шизофреником и «серьезно неуравновешенным парнем», который, «скорее всего», был психически болен во время совершения преступлений и поэтому не мог контролировать свои импульсы, толкавшие его к нападению на женщин. Он сказал о таких людях:

– В какой-то области жизни они могут быть безумны, а в другой нормально функционировать.

– Но ведь он знал, что похищать семнадцатилетнюю девушку и оставлять ее тело разлагаться в лесу неправильно, не так ли, доктор? – спросил помощник обвинителя Нокс Макмахон во время перекрестного допроса.

– Уверен, что знал, – ответил доктор Скотт. – Но, думаю, будет неверно сказать, что понимал. Когда у вас такое серьезное расстройство мышления, как это, ваше понимание тоже работает не слишком хорошо.

Макмахон спросил, был ли Белл садистом, поскольку он неоднократно звонил и насмехался над семьей Смит.

– Я слышал записи. На мой взгляд, ничего садистского в том, что он говорил, не было. Скорее, он говорил, как человек, пытающийся искупить содеянное. Мне это показалось неудачной попыткой исправить зло, – сказал психолог.

Это заявление сбило меня с толку, так как я думал, что оно предназначалось присяжным, учитывая сказанное Беллом Дон:

Знаешь, Бог хочет, чтобы ты присоединилась к Шари Фэй. Это всего лишь вопрос времени: в этом месяце, в следующем месяце, в этом году, в следующем году. Тебя не будут охранять постоянно.


То, что угроза сестре девушки, которую он похитил, подверг сексуальному насилию и пыткам и убил, может быть истолкована как попытка искупления, казалось мне непостижимым логическим выкрутасом. Это говорит также о том, как важно оценивать сказанное преступником в совокупности. Как я уже знал из наших бесед в тюрьме, пустых заявлений не бывает. Все, что преступник говорит и делает, раскрывает тот или иной аспект лжи.

В среду другой психолог, доктор Дайана Фоллингстад, рассказала, что после ареста Белла провела в беседах с ним одиннадцать часов. По ее словам, он пытался убедить ее, что у него раздвоение личности – плохой Ларри Джин Белл против хорошего Ларри Джина Белла, – хотя она не видела никаких признаков диссоциативного расстройства личности. Как я уже отмечал и наблюдал много раз, впервые диагноз ДРЛ подтверждается у взрослого обвиняемого почти всегда после его ареста.

С другой стороны, доктор Фоллингстад диагностировала у Белла маниакально-депрессивный синдром с признаками шизофрении и паранойи. Очевидно, защита использовала еще одну тактику, направленную на то, чтобы представить Белла психически больным человеком. Но мой вопрос остается неизменным: как один и тот же диагноз лишает кого-то возможности предотвратить похищение и убийство женщин и девочек, но позволяет тщательно планировать преступления и предпринимать изощренные меры, чтобы избежать разоблачения?

Вместо того чтобы принять предложенное Беллом объяснение с двумя противодействующими личностями, психолог назвала те временные периоды, когда Белл совершал свои преступления, психотическими эпизодами.

– Он пытается признать то, что произошло, но плохая сторона никогда не позволит ему сделать это. – Она рассказала, что тесты, которые проводились после ареста, показали галлюцинации, паттерны иррационального мышления и потерю связи с реальностью. – Он говорил мне, что обладает силой внушения и может заставить людей делать то, что ему нужно, что перемещает предметы силой мысли и что Бог направлял ему особые послания.

Ладно, пусть так. Предположим, у него были галлюцинации, он потерял связь с реальностью, обладал внушением и телекинезом и получал особые послания от Бога. Но как все это заставляло его похищать и убивать людей? Предположим, похищения Шари Смит и Дебры Мэй Хелмик пришлись на те самые «психотические эпизоды», несмотря на рациональные действия, которые он совершал при этом, – например, смену номерных знаков и перевозку жертв в места, где он полностью контролировал окружающую среду. Но тогда получается, что все манипулятивные и садистски-издевательские телефонные звонки Смитам тоже происходили во время психотических эпизодов? Как ему удавалось сохранять ясность мышления, чтобы выбирать неприметные телефоны-автоматы, следить за тем, чтобы не оставлять отпечатков пальцев или других следов? Невозможно совмещать одно с другим. Получалось, что он мог контролировать себя на работе, в общении с людьми, которые считали его другом, но не мог, когда ему вдруг приходило в голову похитить и убить кого-нибудь?

Стандартом для вынесения вердикта «виновен, но психически болен» в Южной Каролине, стандартом более низким, чем «юридически невменяем», было следующее определение: обвиняемый «не способен сообразовывать свое поведение с законом». Белл был, по многим стандартам, сумасшедшим, но я не видел доказательств, указывающих на то, что он не мог сообразовывать свое поведение с законом, когда он делал соответствующий выбор.

В пятницу утром Сверлинг, явно раздраженный поведением своего клиента, призвал прекратить судебное разбирательство, основываясь на том, что Белл не способен следить за ходом процесса и обрабатывать информацию.

– Он и сейчас не хочет со мной разговаривать, – заявил адвокат защиты. – Я спросил, собирается ли он консультироваться со мной, собирается ли он помогать мне. Он не дал внятного ответа.

Около полудня судья Смит приостановил дачу показаний и удалил присяжных, чтобы Белла снова осмотрели с целью выяснить, имеет ли под собой основание утверждение Сверлинга. После осмотра, уже в конце рабочего дня, эксперты-психоаналитики отчитались перед судом.

Доктор Джон К. Данлэп, который давал показания перед судьей Смитом на предварительном слушании в ноябре, назвал поведение Белла странным, а диалог полным штампов, но отметил, что это все делается умышленно.

– Он думал, что у него есть силы, которых нет у других людей, что он может контролировать людей; что он – дитя Божье; что молчание – золото и что это все – пища для размышлений. Мы имеем дело не с психиатрическим заболеванием, а с попыткой контролировать интервью.

Данлэп назвал Белла нарциссической личностью со склонностью к театральным эффектам. По его мнению, Белл хотел, чтобы его поймали, – тогда он мог бы наслаждаться вниманием и уважением. Он добавил, что Белл, вероятно, также полагал, что сможет перехитрить и переиграть следователей и прокуроров, если его арестуют и предадут суду.

Доктор Джеффри Макки согласился с Данлэпом и сказал, что, по его мнению, Белл манипулировал тестированием, чтобы казаться более психически неуравновешенным, чем он есть на самом деле.

– Я считаю, что у него есть возможность эффективно консультироваться со своим адвокатом, но он просто решил этого не делать.

Психиатр, эксперт защиты, доктор Гарольд Морган считал, что состояние Белла резко ухудшилось во время судебного разбирательства, а доктор Дайана Фоллингстад предположила, что Белл вел себя ненормально.

– Он несколько раз упоминал сегодня, что собирается жениться на Дон Смит, и, по сути, пригласил нас на свадьбу и понял бы, если бы мы не смогли прийти.

Звучит дико, пока вы не поместите это в контекст общих сексуальных фантазий Белла об обеих сестрах Смит. Несколько раз в суде он переключался на Фоллингстад («Между нами, вы прекрасны, вы прекрасны. Я люблю блондинок в профессиональном смысле») и второго адвоката защиты Элизабет Леви, которую погладил по щеке.

Белл также заявил, что его процесс по делу об убийстве связан с утечкой информации, касающейся национальной безопасности, и он ожидает, что президент Рональд Рейган приедет в Южную Каролину, чтобы освободить его.

Прежде чем вынести решение по ходатайству защиты, судья Смит снова вызвал Белла к свидетельскому месту и взял Библию, которую использовали для приведения к присяге свидетелей.

– Назовите свое имя, – приказал Сверлинг.

– Меня зовут Ларри Джин Белл.

– Что, если я скажу вам не говорить о Дон Смит?

Вместо ответа Белл начал листать Библию. Сверлинг повторил вопрос.

Оставив вопрос без ответа, Белл оглядел зал суда и заговорил невесть к чему:

– Пища для размышлений, как я уже говорил ранее, это записано. Если вы верите, что это правда, то поверите и тому, что я скажу дальше: Мона Лиза – мужчина, а молчание – золото, мой друг.

Он встал, сошел с трибуны и направился к столу защиты.

Сверлинг попытался его вернуть:

– Ларри, займите свое место.

Белл как будто не слышал.

– Ларри, вернитесь!

Белл остановился, оглянулся на своего адвоката и сказал:

– Я вверяю свою жизнь в ваши руки. Относитесь к ней как к своей собственной. – Потом он сел, добавив: – Я устал, давайте покончим с этим.

– Ваша честь, все это походит на какое-то шоу! – обратился к судье Майерс.

– Я возражаю против замечаний адвоката о том, что это походит на шоу, – поспешил возразить Сверлинг.

В начале пятого в пятницу судья Смит постановил:

– Я считаю, что обвиняемый готов давать показания, и поэтому приказываю возобновить разбирательство.

Наиболее точная ментальная картина, как мне представляется, была представлена на следующий день. Доктор Глория Грин, практикующий психиатр в Оклахома-Сити, которая входила в экспертную комиссию при Психиатрическом институте Холла в 1976 году, пришла к выводу, что Белл в значительной степени симулировал психическое заболевание, чтобы обеспечить более благоприятный исход своего дела.

– Мы понимали, что ему не место в обществе, – свидетельствовала она. – Мы понимали, что у него нет совести. Он действительно отличал добро от зла и мог контролировать себя, когда хотел, но не испытывал угрызений совести и ни о чем не сожалел. Учитывая это, а также слабый контроль над импульсами, мы понимали, что выпускать его на свободу не следует, пока он не пожил в контролируемой среде.

Она признавала, что лечение такого рода характеропатии редко бывает эффективным, но «если есть хоть какая-то надежда найти у человека каплю совести, он имеет право лечиться». Далее Глория Грин заявила:

– Когда некоторые обвинения против него были сняты, он взялся за прежнее, стал более собранным и агрессивным, показал, что может регулировать свое поведение в соответствии с ситуацией.

Учитывая все произошедшее в зале суда в пятницу, моя очередь выйти к свидетельской трибуне наступила только на следующий день, в субботу, 22 февраля. Майерс начал с того, что представил меня, а уже потом попросил рассказать о моем опыте, исследованиях и интервью, которые мы проводили с заключенными рецидивистами, убийцами и насильниками, а также о моей работе в качестве менеджера программы криминального профайлинга ФБР. Присяжные, как мне показалось, слушали его внимательно.

Затем он перешел к сути моих показаний и спросил, какое впечатление произвел на меня Белл при первой встрече в кабинете Меттса и что произошло между Беллом, Роном Уокером и мной, когда мы остались наедине с ним в кабинете Маккарти.

– Он был рассудителен, рационален, красноречив и заинтересован в общении с правоохранительными органами, – ответил я.

На перекрестном допросе Сверлинг спросил:

– В какой-либо момент вашего общения он признавал свою вину?

– Он признал свою вину, сказав, что преступление могла совершить плохая сторона Ларри Джина Белла, – сказал я.

– Планировали ли вы до допроса задать ему вопрос о плохой и хорошей стороне, указав таким образом возможный выход? – спросил напрямик Майерс.

– Да, сэр. Мы называем это сценарием сохранения лица, при котором человеку предоставляется оправдание для выражения своей причастности к преступлению.

– Вы – и полицейские – разыграли с ним этот сценарий со спасением лица?

– Да, мы это сделали.

– Он проглотил наживку?

– Да, сэр.

– Ваша честь, – сказал Майерс, – у меня всё.

Все эти противоречивые профессиональные взгляды ложились интеллектуальным бременем на присяжных заседателей – не профессионалов, не психиатров, не психологов и не социальных работников по своей сути. Я много думал об этом и обсуждал мысли с Майерсом. В конце концов, суд присяжных заключается в том, чтобы группа таких вот простых людей оценила все доказательства и решила, которая из двух историй вызывает большее доверие. Мы определенно чувствовали, что суд над Беллом предоставил достаточно материала, чтобы ответить на вопрос, виновен ли он в этих преступлениях, и если да, то был ли он психически способен удержаться от этого. По сути, меня привезли в Монкс-Корнер, чтобы сказать последнее слово по этому вопросу, и я – к полному своему удовлетворению – сделал то, что и намеревался сделать.

Распустив присяжных после дневного заседания и объявив перерыв, судья Смит обратился к главным представителям обеих сторон.

– Вы двое вели себя образцово в ходе всего процесса – как в отношении к делу, так и ко мне. Разбирательство получилось долгое, и возникавшее временами напряжение показывает, какие вы оба хорошие юристы.

Люди уже расходились, когда Меттс подошел ко мне и спросил, бывал ли я когда-нибудь на вечеринке с рагу Бофорта. Я признался, что не только не бывал, но и понятия не имею, что это такое.

– В таком случае сегодня побываете и узнаете.

Он заехал за мной в мотель уже после того, как я принял душ и переоделся.

Вечеринка проходила в огромном, внушительного вида доме, принадлежавшем одному из его сослуживцев, по-видимому, женившемуся на представительнице очень богатой местной семьи. Собралось по меньшей мере человек сто, большинство из которых имели какое-то отношение к департаменту шерифа или другим подразделениям правоохранительных органов. Было разливное пиво, жареная курица и всевозможные гарниры. В центре внимания оказался огромный кипящий котел. Предполагается, что вы бросаете в него крабов, креветок и любые другие виды местной рыбы или морепродуктов, которые есть под рукой, плюс колбасу, картофель, початки кукурузы и всевозможные сезонные приправы. У меня сложилось впечатление, что у каждого «шеф-повара» или у каждого местечка имеется свой особый рецепт этого жаркого, но тот мне действительно запомнился. Запомнился он еще и потому, что среди гостей были едва ли не все участники судебного процесса: Меттс и Маккарти, Донни Майерс и его команда, Джек Сверлинг и даже судья! На севере я ничего подобного не видел, особенно с учетом того, что процесс еще не закончился. Но после всех стычек, противостояний и ожесточенных споров люди относились друг к другу сердечно и прекрасно ладили. По правде говоря, это меня поразило.

Джек Сверлинг, который все это время пытался убедить присяжных в том, что Белл страдает тяжелым психическим заболеванием, сказал, что я был, по его мнению, хорошим свидетелем, когда пытался убедить присяжных в обратном. В свою очередь, другие представители обвинения хвалили Сверлинга как за хорошую работу, проделанную с таким трудным и несговорчивым клиентом, так и за честность и профессиональное достоинство, сохранить которые ему удалось несмотря на выходки Белла.

Я сказал Сверлингу, что его акцент выдает в нем человека, приехавшего, как и я, из Нью-Йорка. Он улыбнулся и ответил, что вырос в Бельвилле, штат Нью-Джерси, поступил в юридическую школу Клемсона, а потом остался в этом районе. Казалось, он знал почти всех в штате. Также выяснилось, что у нас есть еще кое-что общее – в детстве мы оба хотели быть ветеринарами и проводили лето, работая на ферме.

Вечеринка показала мне, как можно сражаться в зале суда, где ставки действительно жизнь или смерть, и собираться вместе и дружески общаться после юридической баталии.

* * *

Оставшись, чтобы услышать заключительные выступления сторон и узнать вердикт присяжных, я знал, что уеду в Куантико сразу после заседания. Я надеялся, что у меня будет немного времени наедине с Дон и другими членами семьи Смит, но организовать такую встречу в часы судебного разбирательства за то время, которое было у меня там, не получилось.

В воскресенье утром начались заключительные прения. Первым обвинителем выступил Нокс Макмахон. Он методично прошелся по доказательствам: показаниям различных свидетелей; телефонным звонкам семье Смит и Чарли Кейсу; идентификации голоса Белла в записанных на пленку звонках; результатах экспертизы «Последней воли и завещания»; волосам, волокнам и пятнам крови на покрывале матраса и обуви Белла; остаткам клейкой ленты, найденным на теле Шари; и записям допроса и очной ставки с Хильдой и Дон.

Следующим был Донни Майерс, который, поднявшись со своего места и обратившись к присяжным, подвел окончательный итог. Он напомнил о более чем сорока свидетелях, утверждавших, что Белл похитил и убил Шари Смит не в состоянии помрачения рассудка, а со злобой в сердце.

– Нужно ли нам вообще говорить о «Последней воле и завещании» Шари и документе Шеппардов – уликах, благодаря которым было раскрыто дело? В этом блокноте был номер телефона. У кого, единственного, кроме хозяев, был ключ от дома? Кому оставили блокнот? Блокнот, в котором писалась «Последняя воля и завещание»? И что, находясь в исправительном учреждении, сказал полицейским Ларри Джин Белл? «Я, кажется, выбросил этот блокнот». Вас это убеждает? Нет никаких сомнений?

Далее Майерс отметил, что человек, «оторванный от реальности», каким Белла изображала защита, не мог бы с абсолютной точностью, как звонивший, описать, что он сделал с Шари и где оставил ее тело.

– Так кто он? Человек, который не в своем уме, оторван от действительности и не контролирует ситуацию, или человек, который получает болезненное удовольствие от того, что похищает девушек, убивает их, а затем звонит их семьям? Вопрос прост. – Майерс повысил голос. – Может ли Ларри Джин Белл следовать закону? Желает ли Ларри Джин Белл следовать закону? Кто он, настоящий Ларри Джин Белл? Вы знаете ответ. Воспользуйтесь здравым смыслом.

Далее он напомнил присяжным заседателям, что Белл обращался за психиатрической помощью только тогда, когда его арестовывали или осуждали за нападение на женщин, и заявил, что вердикт «виновен, но психически болен» будет наградой за эту тактику.

– Он сумасшедший? Не способен себя контролировать? Или он хладнокровный садист? Решать вам. Послушайте телефонные звонки, подумайте, что они вам говорят. Послушайте интервью, когда он наконец признал, что там его голос, но, должно быть, голос плохого Ларри Джина Белла, а не хорошего, и агента ФБР, который сказал, что, признав это, Белл сохранял лицо. Когда я сяду, вы больше не услышите ничего от имени штата и от имени Шари Смит относительно вины или невиновности подсудимого. Мы уйдем на перерыв, а она уже упокоилась. Она на кладбище, и этот суд касается того, кто отправил ее туда. И если штат не доказал – не оставив у вас ни малейших сомнений, – что Ларри Джин Белл сделал это, признайте его невиновным и отпустите. Судить о фактах вам. Ваш вердикт должен прозвучать громко, настоящим колоколом – по Ларри Джину Беллу или по Шари Смит. Скажите правду.

Подводя итоги, Джек Сверлинг признал безусловно доказанной ответственность Белла за похищение Шари. Расхаживая по залу суда, встречаясь взглядом с каждым присяжным по очереди, он сказал:

– Не хочу оскорблять ваш интеллект. Я здесь не для того, чтобы пускать дым, который помешал бы вам увидеть правду… Они взяли того, кого надо. Они взяли мистера Белла за похищение. На этих пленках голос мистера Белла. Теперь, что касается убийства… Я не знаю. Было ли откровение мистера Белла на этой пленке результатом того, что произошло на самом деле, или это бред сумасшедшего, не сознававшего, что происходит?

Сверлинг продолжил объяснять, какого типа обвинительные приговоры возможны в данном случае.

– Если вы признаете его виновным в похищении, как, я полагаю, и должно быть, и убийстве, что зависит от вас, то я прошу вынести вердикт, который констатирует то, что есть на самом деле: Ларри Джин Белл виновен, но он психически болен. При этом он несет ответственность за свой поступок в соответствии с этим приговором.

Меня не удивило, что Сверлинг не просил присяжных вынести вердикт «невиновен по причине невменяемости», потому что обвинение довольно убедительно показало, что Белл отличал правильное от неправильного, плохое от хорошего. Вместо этого Сверлинг сосредоточился на варианте, который исключал бы смертную казнь: «виновен в похищении, но психически болен».

– Мне кажется, – сказал он, – штат Южная Каролина просит нас спрятать головы в песок и вернуться в шестнадцатый век, когда с людьми с психическими проблемами обращались так же, как со всеми остальными.

– Сколько людей в своем уме, которые похитили кого-то и которые, возможно, причинили смерть жертве, стали бы звонить, чтобы звонок можно было отследить? – спросил Сверлинг.

В данном случае логики вопроса я не понял, так как Белл звонил из случайных мест и к моменту прибытия полиции неизменно уходил, не оставив никаких улик.

Хотя Белл был спокоен и сдержан во время выступления Майерса, ближе к концу подведения итогов защиты, когда Сверлинг сказал присяжным, что они видели «безумца на свидетельской трибуне», он встал и обратился к судье:

– Мистер Смит, сегодня шаббат, и я думаю, что по закону и людскому и Божьему сейчас моя очередь выступить в качестве свидетеля.

– Садитесь, мистер Белл, – сказал судья Смит.

Белл сел, помолчал минуты три, затем встал и снова прервал Сверлинга.

– Мистер Смит, я услышал достаточно! Сегодня шаббат. Время для работы истекло, и теперь пришло время для игр. Я прошу Дон Смит выйти замуж за Джина Белла!

Судья Смит приказал вывести его из зала суда для оглашения заключительных аргументов сторон и не приводить до тех пор, пока он не даст присяжным окончательные инструкции. Возвращаясь к столу защиты, Белл внезапно повернул к Дон, которая сидела за столом обвинения. Боб Смит и несколько помощников шерифа Меттса вскочили на ноги, но судебные приставы добрались до Белла первыми и заставили его вернуться на свое место.

Глава 23

Присяжным не потребовалось много времени, чтобы решить, как интерпретировать одиннадцать дней показаний. В воскресенье, 23 февраля, они вынесли свой вердикт, потратив на обсуждение всего пятьдесят пять минут. По делу «Штат Южная Каролина против Ларри Джина Белла»: по первому пункту – виновен в похищении; по второму пункту – виновен в убийстве первой степени Шэрон Фэй Смит.

Позабыв о своих предыдущих выходках, Белл выслушал вердикт без комментариев и какой-либо видимой реакции. Судья Смит объявил, что заключительный этап с вынесением приговора начнется во вторник утром.

– Мы надеялись, что присяжные признают его виновным, но психически больным, – сказал Сверлинг журналистам у здания суда. – Тем не менее я верю в систему. Я никогда не оспаривал вердикт присяжных.

Когда подсудимого выводили из здания суда, кто-то из репортеров спросил, как он себя чувствует.

– Молчание – золото, друг мой, – ответил Белл.

Этап определения наказания был для него последним шансом избежать смертного приговора, и вольно или невольно он сделал практически все возможное, чтобы в очередной раз продемонстрировать свое странное поведение.

Присяжные прослушали запись с угрозами Белла по телефону в адрес Дон и передачей указаний относительно места захоронения тела Дебры Мэй Хелмик.

Обвинение пригласило к свидетельской трибуне Дон и других женщин, на которых нападал Белл. Дон сказала, что из-за телефонных угроз ей пришлось оставаться в доме родителей под круглосуточной охраной полиции, пока убийцу ее сестры не поймали. Белл неотрывно смотрел на девушку и помахал ей рукой, когда она отошла от трибуны. Дон не удостоила его даже взглядом.

Затем настала очередь Белла. В течение сорока пяти минут, проведенных на свидетельской трибуне, он отказывался отвечать на прямые вопросы Сверлинга о своей жизни, заявив, что это «личные дела». Зато он не преминул пожаловаться:

– Я борюсь здесь за свою жизнь, и у меня нет времени на удовольствия. Я сильно опаздываю.

Он утверждал, что обвинительный приговор недействителен, поскольку грешно выносить приговор в воскресенье. Дальше последовали уже знакомые всем мантры.

– Я устал, замерз и голоден, и мне пора домой. Я хочу взять с собой кое-кого. Дон, ты выйдешь за меня замуж, мой поющий ангел? Посмотри мне в глаза, мой святой ангел. Я гарантирую, если ты примешь мою руку в священном матримониальном союзе.

Я не понял, что именно гарантируется, но он повторил:

– Ты выйдешь за меня замуж? Сейчас самое время хранить молчание.

Роберт Смит, на протяжении всего процесса заслонявший собой сестру от взглядов Белла, похоже, был уже готов вскочить и вцепиться Беллу в горло, но в последний момент сдержался.

– Почему вы так ужасно обошлись с Шари Смит? – спросил Майерс на перекрестном допросе.

– Я этого не делал, – ответил он. – Я не несу за это ответственности. Я больше не буду отвечать на этот вопрос.

Когда Майерс закончил с ним, Белл спросил у судьи Смита, можно ли ему сделать заявление перед присяжными.

– Если вы говорите, что это грех, то я определенно виновен, – начал он. – От макушки до кончиков пальцев ног я страстно желаю Дон Элизабет Смит. Я бы хотел взять ее за руку в священном союзе. Это единственное, в чем я виноват. И это связано с судебным процессом многими нитями.

По подсчетам, он уже в третий раз делал предложение Дон в зале суда. Позже она сказала, что от этого ее «выворачивало наизнанку». Несколько человек, соседей Белла, свидетельствовали о том, каким милым, дружелюбным парнем он был. Второй адвокат защиты Элизабет Леви спросила семнадцатилетнюю Мелиссу Джонстон, боялась ли она его когда-нибудь.

– Он никогда не давал мне ни малейших оснований для этого, – ответила девушка-старшеклассница. – С Джином было очень весело.

– Он был мне почти как брат, – сказала сотрудница отдела бронирования, работавшая с Беллом в Шарлотте. По ее словам, он помог ей пережить тяжелый развод и помогал по дому.

Я прекрасно понимал, для чего защита вызвала этих свидетелей, но на самом деле они подтверждали ту самую точку зрения, которую защита пыталась отрицать: как и многие серийные убийцы, которых мы изучали, Ларри Джин Белл был полностью способен контролировать свое поведение и притворялся только тогда, когда сам этого хотел.

Защита вызвала нескольких тюремных охранников, которые засвидетельствовали в целом спокойное и вежливое поведение Белла в исправительном учреждении, указав, что он всегда следовал правилам.

Мерет Биль, которой уже исполнилось девятнадцать и которую Белл донимал непристойными телефонными звонками, когда ей было десять, рассказала об этом так:

– Он говорил мне по телефону отвратительные, неприятные вещи. В основном это были сексуальные предложения, и он расписывал, что хотел бы сделать со мной и что сделает. Он много раз говорил об оральном сексе.

По словам Биль и ее матери, самым ужасным в этом испытании было то, что звонивший, казалось, всегда знал, когда они приходят домой, и иногда говорил, что навестит их.

Помимо семьи Смит, на большей части заседаний присутствовал Шервуд Карл Хелмик. На этапе вынесения приговора в суд пришли оба родителя Дебры Мэй. Отец и мать надеялись, что после всего произошедшего земная справедливость в отношении их дочери наконец-то восторжествует.

Сестра Белла, Дайана Лавлесс, сообщила, что брат пребывал в депрессии до и после убийства Смит и сказал ей, что его могут допросить по этому поводу из-за прошлых случаев. Однако она была шокирована и потрясена, когда ему предъявили обвинение.

Их отец, Арчи, сказал, что заметил изменения в поведении сына весной 1985 года.

– Он страдал от перепадов настроения. Стал очень беспокойным. Когда я обращался к нему, он либо отвечал невпопад, либо вел себя так, будто меня не слышит.

Мать Белла, Маргарет, призналась, что пришла в ужас, узнав о предполагаемых преступлениях сына. Она и понятия не имела, что он – убийца, пока его не арестовали. Маргарет полагала, что от прежних проблем Ларри излечили тюремное заключение и терапия. Она не знала, что его уволили с работы в «Истерн эйрлайнс», хотя в тот момент он переехал к ним жить, не знала, что он был осужден за непристойные телефонные звонки.

– Я так многое узнала в зале суда, из газет и из того, что говорили люди, – призналась Маргарет сквозь слезы. Говоря о его депрессии и неспособности сохранить работу после переезда в их дом в 1983 году, она сказала:

– Оглядываясь назад, я вижу, что должна была что-то заметить. Если бы я знала то, что знаю сегодня… Мне и в голову не приходило, что это было что-то настолько серьезное. Конечно, мы бы попытались что-нибудь сделать.

В общей сложности на этой заключительной стадии, вынесении приговора, Сверлинг вызвал двадцать свидетелей.

Майерс начал с того, что зачитал вслух «Последнюю волю и завещание» Шари. Слезы выступили даже на глазах у некоторых присяжных и сотрудников правоохранительных органов.

– Она сказала, что «из этого выйдет что-то хорошее», – повторил прокурор. – И оказалась права. Если бы она его не написала, мы не увидели бы сегодня ее похитителя и убийцу в зале суда.

Расхаживая взад и вперед, Майерс продолжал, снова и снова повторяя и обыгрывая имя подсудимого:

– Садистский колокол зазвонил в 1975 году, когда Белл напал на женщину в Рок-Хилле. В Колумбии, когда он попытался захватить студентку Университета Южной Калифорнии, ужасный колокол прозвучал снова. Это должно прекратиться! Пусть ваш вердикт прозвучит колоколом справедливости. Пусть прозвучит милое чистое имя Шари Смит. Остановите страшный колокол, чтобы он никогда больше не звонил!

Он предостерег присяжных, призвав их не поддаваться призыву о милосердии со стороны защиты.

– Милосердие? Вы говорите мне о милосердии? Как выглядели ее голова и лицо, когда он обматывал их клейкой лентой, полоска за полоской? Проявил ли он к ней милосердие?

Сверлинг ответил на призыв обвинителя своим обращением к присяжным.

– Нерешенным остался только один вопрос: будете ли казнить Ларри Джина Белла или подождете, пока Бог сделает это в свое время. Я передаю решение вам с тем, чтобы вы оставили его в руках Господа. Мщение – Его право, а не присяжных заседателей.

Объявив, что наше общество не обрекает больных людей на смерть, он заключил:

– Мы – общество, которое стремится сохранить жизнь… Случилась трагедия. Все, о чем я прошу, – не усугубляйте ее.

Присяжные начали совещаться незадолго до полудня в четверг, 27 февраля, когда на здание суда обрушился проливной дождь, вызванный сильным ветром. Через двенадцать минут они спросили судью Смита, будет ли Белл иметь право на условно-досрочное освобождение, если они приговорят его к пожизненному заключению. Смит ответил, что по законам Южной Каролины им не разрешается рассматривать этот вопрос.

Им потребовалось чуть больше двух часов, чтобы вынести приговор Ларри Джину Беллу.

«Мы, присяжные заседатели по вышеупомянутому делу, убедившись вне всяких сомнений, что убийство было совершено при предусмотренном законом отягчающем обстоятельстве, похищении, рекомендуем суду приговорить обвиняемого Ларри Джина Белла к смертной казни за убийство Шэрон Фэй Смит».

Белл – в белой рубашке, бежевых брюках, жилете и коричневом галстуке – молча сидел во время оглашения приговора и лишь однажды повернулся, чтобы взглянуть на часы на задней стене зала суда. Они показывали 14:14. Боб и Хильда Смит обнялись. Дон и Роберт улыбнулись друг другу. Шервуд Хелмик пристально посмотрел на Белла. Майерс заверил его, что никаких переговоров о признании вины с убийцей его дочери не будет. Когда Белла спросили, хочет ли он что-нибудь сказать перед оглашением приговора, он сдержанно ответил:

– Э-э-э нет, сэр, конечно, нет.

Судья Смит назначил дату казни на 15 мая, зная, что это всего лишь формальность. По закону штата все смертные приговоры автоматически обжаловались в Верховном суде Южной Каролины.

– Что ж, – сказал он судебным приставам, – вы можете увести его.

Выйдя из здания суда, Майерс заметил:

– Мы полностью удовлетворены вердиктом присяжных. В деле, предусматривающем смертную казнь, всегда трудно добиться, чтобы двенадцать человек проголосовали «за».

Майерс добавил, что этот судебный процесс был самым трудным делом, которое ему когда-либо приходилось вести, из-за связанных с ним эмоций.

Как обвинение, так и адвокаты защиты похвалили присяжных за сотрудничество во время трудного и изнурительного трехнедельного судебного разбирательства. Сверлинг, хотя и выразил разочарование вердиктом и приговором, сказал журналистам:

– Нехорошее дело. Была похищена и убита молодая девушка. Присяжные решили дело против нас. У меня нет к ним претензий.



В июле 1986 года, менее чем через шесть месяцев после мучительного испытания, Дон Смит, после долгих колебаний и сомнений, приняла участие в конкурсе «Мисс Южная Каролина» в Гринвилле. Она решила, что не позволит Ларри Джину Беллу вмешаться в ее судьбу, как он сделал с ее сестрой, не допустит, чтобы он одержал еще одну победу. Кроме того, они с Шари росли, вместе наблюдая по телевизору каждый конкурс, и именно Шари первой предложила Дон принять участие в соревнованиях. Преподаватель вокала в Колумбийском колледже и соседка по комнате Джули также поощряли участвовать. Если бы она выиграла или попала в финал конкурса, полученных стипендиальных денег хватило бы, чтобы продолжить музыкальное образование после колледжа.

В финале субботнего вечера Дон спела арию «Ah! Je veux vivre» из оперы Шарля Гуно «Ромео и Джульетта» 1867 года. Она так объяснила свой выбор:

– У Джульетты пятнадцатый день рождения, и она говорит о том, как счастлива, как взволнована, как влюблена в саму жизнь. То же самое чувствую и я, когда выступаю.

Стойкость, уравновешенность и природный, подкрепленный упорным трудом талант помогли ей пройти через испытание. В финале конкурса она была коронована титулом «Мисс Южная Каролина» с полным расписанием выступлений по всему штату. Ее тетя, Сью Смит, завоевывала этот же титул двадцать лет назад, когда Дон была маленькой.

В сентябре Дон впервые отправилась в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, чтобы представлять свой штат на конкурсе «Мисс Америка». Она выиграла приз за талант, исполнив под собственный аккомпанемент на пианино «Я буду дома», и отличилась в предварительном конкурсе купальников. Она прошла все этапы конкурса и вышла в финал, где заняла второе место.

Глава 24

Джефф Фили из «Коламбия рекорд» взял интервью у Дебры Хелмик летом, после процесса по делу Смит, когда они с мужем ждали суда над убийцей Дебры Мэй. Услышав, как кто-то из ее выживших детей крикнул снаружи, женщина призналась:

– Я тут же лечу посмотреть, что происходит. Думаю, это естественная реакция, но для меня сейчас она приобретает большее значение.

Дебра отметила, что ее сын Вуди видел Белла в суде и сказал родителям, что это тот человек, который похитил Дебби.

– Он был там, рядом. Он лучше всех разглядел этого человека.

По ее словам, Вуди все еще мучают ночные кошмары.

– Иногда он просыпается с криком.

Она добавила, что он не выходит из дома без своей шестилетней сестры и ночью не ходит один в туалет из страха, что плохой человек вернется за ним.

За свою карьеру я видел самые разные реакции семей на убийство своих близких. Каждый по-своему справляется с самой тяжелой из всех возможных травм. Никого не осуждая, думаю, что моя собственная реакция была бы больше похожа на реакцию тети Дебры Мэй, Маргарет Хелмик, чем на реакцию Хильды Смит. Маргарет сказала журналисту:

– Я ненавижу его всем своим естеством. Я бы хотела просто схватить его руками за горло и посмотреть, как из него выйдет последний вздох.

Дебра призналась, что они с Шервудом не станут мириться с выходками Белла на следующем судебном процессе.

– На месте Ларри Джина Белла я бы сидела там, где должна сидеть, и не подходила к нам, – предупредила она. – Я знаю, Шервуд сказал агентам полиции, что, если он подойдет к нам, как подходил к Смитам, ему несдобровать.

В упомянутой статье Фили описал те трудности, которые пережили Хелмики после убийства дочери. Он рассказал, как за год, прошедший после убийства, Шервуд потерял работу, начал сильно пить и перенес нервный срыв, потребовавший госпитализации. Семье пришлось переехать в тесный трейлер брата.

– Он часами сидел и пялился на фотографию Дебби, – рассказывала Маргарет. – Просто сломался. Даже работать не мог. А счета продолжали копиться.

Вылечившись, Шервуд устроился на работу вместе со своим братом в строительную компанию, в то время как Дебра работала официанткой неполный день. Со временем они надеялись вернуться в свой собственный дом.

Жители округов Ричленд и Лексингтон, что типично для многих сообществ небольших городов, создали Семейный фонд Хелмиков, чтобы помочь им встать на ноги. Эмми Мюррей, председатель фонда, сказала Фили:

– Дебра Хелмик не единственная жертва. Страдания для ее семьи не закончились, и скоро им придется предстать перед судом. Теперь им хотя бы не нужно беспокоиться о крыше над головой.

Донни Майерс также поработал с их кредиторами, чтобы дать семье больше времени для погашения просроченных счетов. В течение трех недель фонд собрал достаточно средств, чтобы Хелмики смогли погасить некоторые долги, купить машину и иметь деньги на текущие расходы.

* * *

В декабре 1986 года было подтверждено, что судебный процесс по делу об убийстве Дебры Мэй Хелмик начнется 23 февраля 1987 года, примерно через год после первого судебного разбирательства.

Его председателем позже был назначен судья Лоуренс Э. Рихтер из Чарльстона. Потом судебное разбирательство отложили до марта, чтобы он мог вникнуть в юридические вопросы, связанные с рассматриваемым делом. Как и процесс по делу Смит, этот должен был проходить за пределами Мидлендса, в округе Пикенс.

Изучив первое судебное разбирательство, судья Рихтер распорядился оборудовать громкоговорителями комнату в здании суда, чтобы, если Белл «начнет капризничать», его можно было отвести туда, дав возможность следить за ходом разбирательства. Рихтер уже согласился с тем, что присяжных следует изолировать.

Собранный в марте пул присяжных насчитывал 175 человек и был самым большим за всю историю округа. Некоторые налогоплательщики жаловались, что суд обойдется слишком дорого, и утверждали, что деньги лучше было бы потратить на дороги или тюрьмы, поскольку Белл уже был приговорен к смертной казни.

– Тот, кто жалуется на большие траты в связи с судом по этому делу, пусть поднимется и скажет мистеру и миссис Хелмик, что жизнь их дочери не стоит тех денег, которые нужны для осуждения человека, убившего ее, – отвечал этим людям Майерс.

Была у него и еще одна причина для рассмотрения второго дела. Он знал, что существует множество возможностей для отмены смертного приговора как на уровне штата, так и на федеральном уровне, поскольку каждый смертный приговор проходит долгий путь по апелляционным инстанциям. Майерс хотел по возможности максимально уменьшить шансы Белла избежать правосудия.