- За убийство. Топором! - прорычал Мордобой, широко ухмыльнувшись и обнажив имплантированные собачьи клыки длиной сантиметров в пять, остро заточенные напильником.
- Ну, со всяким бывает, - сказал Билл.
- Отрубил обе ноги полисмену и бросил его на снегу, чтобы сдох от потери крови.
- Понимаю, - сказал Билл. - И такое в жизни случается.
- У него-то были две ноги. А у тебя одна. Можно управиться вдвое быстрее.
- Имей в виду, что на этом корабле снега нигде нет, - возразил Билл. - И в ближайшем будущем не ожидается, я слышал прогноз.
- Эта твоя черная рука - что-то она мне напоминает, - пробурчал Мордобой. - Что-то давнишнее.
- Ну, она у меня тоже порядочно сколько времени.
- Ага, вспомнил. Был такой здоровенный лоб в пехоте, Тембо звали, - прохрипел Мордобой. - Никогда мы с ним не ладили.
- Мы-то с тобой поладим, я уверен, - с надеждой намекнул Билл. Он прекрасно помнил, как в том ужасном бою Тембо взрывом разорвало в клочья и как сам он, очнувшись, увидел, что ему пришили оставшуюся от Тембо руку. Но это он решил держать про себя.
- Достал он меня своими проповедями. Только сглаз наводил. Хотел его замочить, только об этом и думал. А его куда-то перевели, пока я сидел на губе за какую-то хреновину, не помню уж за что. Так с тех пор его и ищу. Пусть только тронет меня своей черномазой ручищей - враз оттяпаю.
Билл взглянул на свою правую руку - ту, черную, - и увидел, как она сама собой сжалась в кулак. И тут он окончательно понял, что рейс будет долгим-долгим.
Глава 3
Более мерзкой рожи, чем у Мордобоя, Билл не встречал за всю свою жизнь - до того момента, как минут пять спустя в дверях появилась Рэмбетта.
Роста она была среднего, как и полноты, и образование имела тоже среднее. Но больше ничего среднего в ней не было. Ее голубые глаза горели ярким пламенем, а аппетитные выпуклости стройной фигуры едва виднелись под надетыми крест-накрест портупеями с целым арсеналом ножей и прочего устрашающего оружия.
- Где этот наш полицейский, Мордобой? - рявкнула она хриплым голосом. - В четвертом ремонтном отсеке какая-то хреновина.
- Военную полицию на этом корабле представляю я, мисс, - отозвался Билл, с ужасом разглядывая гигантский изогнутый ятаган у нее за поясом. - Меня зовут Билл.
- А меня - Рэмбетта, - представилась она и, взглянув на нижнюю половину его тела, расхохоталась. - Похоже, у тебя кое-чего не хватает?
Билл испуганно осмотрел себя - нет, \"молния\" застегнута. Он облегченно перевел дух, чувствуя, как обильно выступивший было пот приятно холодит лоб.
- А, это вы про мою ступню? Док сказал, она отрастет.
- Но клыки у тебя ничего, - заметила Рэмбетта, протянув руку и игриво потрогав один из них пальцем. - Ладно, беритесь-ка за работу. Мордобой, захвати топор. Ларри что-то там опять выдумал, не пришлось бы применить строгие меры.
- Ну, кайф! - радостно ухмыльнулся Мордобой, вытаскивая из-под койки громадный топор, каким только двери высаживать, и со свистом размахивая им в воздухе. - А то он у меня давно без дела валяется.
Билл растерянно посмотрел на острое, как бритва, лезвие и заметил на нем как будто пятнышко ржавчины. Впрочем, не нужно было обладать слишком буйным воображением, чтобы подумать: а не капля ли это засохшей крови?
- Давай, Билл, пошевеливайся, одна ступня здесь, другая там! - сказала Рэмбетта с лукавой усмешкой.
- Ха-ха! - покатился со смеху Мордобой. - Во дает! Ха-ха! Билл ничего смешного в ее словах не заметил, но молча заковылял вслед за наводящей страх парочкой, размышляя о том, что такое можно увидеть только в армии - когда заключенные вооружены до зубов, а у приставленного к ним полицейского вместо оружия только пара помятых костылей с резиновыми наконечниками. Он решил, что первым делом надо будет поскорее раздобыть себе оружия, и побольше.
Ремонтные отсеки располагались несколькими этажами ниже, и Билл с трудом поспевал за Рэмбеттой и Мордобоем. Он уже начал жалеть, что расстался со своей окаменевшей ступней. При всех неудобствах она могла служить хоть кое-каким оружием. Этот Ларри, должно быть, изрядный фрукт, если, по мнению Рэмбетты, Мордобою недостаточно будет просто цыкнуть разок, чтобы привести его в чувство.
- А кто такой Ларри? - спросил Билл.
- Да тоже уголовник вроде нас, отбывает срок на этой посудине, - ответила Рэмбетта, сворачивая направо.
- Что же он такого натворил?
- Вполне может быть, что и ничего, - сказала Рэмбетта. - Понимаешь, он клон.
- Не понимаю, - сказал Бил.
- Их трое: Ларри, Моу и Кэрли. Все трое клоны. Три горошины из одного стручка. Три желудя с одного дуба. Один из них залез в главный компьютер базы и выписал всему личному составу по увольнительной на выходные. Отпечатки пальцев у них одни и те же, и рисунки сетчатки одинаковые, так что выяснить, который из них нашкодил, начальство не смогло. И срок влепили всем троим. Вроде семейной путевки в санаторий.
- Что-то не очень это справедливо, по-моему.
- Ты давно в армии, Билл?
- Да, пожалуй, даже слишком.
- Так что ж ты, не знаешь, что ли, - какая там может быть в армии справедливость?
Биллу оставалось только печально вздохнуть в знак согласия. Когда они вошли в четвертый ремонтный отсек. Мордобой что-то угрожающе проворчал, бросив нежный взгляд на свой топор. Отсек был не меньше того, где выращивалась окра, только здесь не было никаких грядок - вместо них стояло множество разных громоздких механизмов. Билл подумал, что после окры они просто радуют глаз.
- Сюда, - сказала Рэмбетта, спускаясь впереди всех по металлическому трапу. На полу отсека стояла группа людей, которые о чем-то спорили.
- Хочешь верь, хочешь нет, только Ларри - это тот, который размахивает ломом.
Билл с готовностью поверил: уж если не везет, так не везет.
- Вон туда он убежал, - возбужденно кричал Ларри. - И я не зря погнался за этим животным, говорю вам, что не зря. Что я, дурак, что ли?
Ларри был тощий светловолосый человечек с резкими, угловатыми чертами лица, изборожденного таким множеством трагических морщин и морщинок, что Билл сразу понял: у этого срок пожизненный. Моу был точь-в-точь похож на Ларри, а Кэрли - на Моу, который был вылитый Ларри, и так далее.
- Это все ты виноват, - сказал Моу, а может быть, Кэрли. - Разинул рот и упустил его.
- Кто это разинул рот? - вскричал Ларри, а может быть, Кэрли. - Ей-богу, надо было отцу в свое время разбить пробирки, где вы росли, и даже не дожидаться, пока клетки начнут дифференцироваться. И как это получилось, что я оказался с вами в родстве?
- Ты отца не трогай, - сказал Кэрли, а может быть, Моу. - Животное где-то вон там. Надо что-то делать.
- Все разворачиваемся в цепь и прочесываем отсек, - приказала Рэмбетта. - Надо найти животное.
- Ну уж, только не я, - откликнулся рослый мускулистый негр, мотнув головой. - Меня не считайте.
- Все, я сказала! - возразила Рэмбетта, взмахнув одним из своих ножей самого зловещего вида. - К тебе это тоже относится, Ухуру. Это приказ Билла - он у нас представляет военную полицию. Верно, Билл?
- Хм... Ну да, - отозвался Билл, тщетно пытаясь понять, кто тут Ларри, кто Моу, а кто Кэрли: когда Ларри бросил лом, все они перепутались. Ему показалось, что лом подобрал Моу, но, возможно, это был Кэрли.
- Кто струсит и уйдет в кусты, на неделю сядет на хлеб и воду. Верно, Билл?
— Элементарно, Ватсон. Твои хлопцы захватывают элеватор и обрезают связь. Еще через пару минут мои грузовики будут стоять под люками на загрузке.
- Не меньше. Трусам здесь не место, - подтвердил Билл. У него появилось сильное подозрение, что лом подобрал сам Ларри, специально чтобы его запутать. Морочить голову полицейским - традиция давняя и прочная.
- Вперед! - воскликнула Рэмбетта. - Искать везде! Билл встрепенулся, бросил один костыль и схватил гаечный ключ из инструментального ящика. Все разошлись в разные стороны, и он остался один с гаечным ключом в одной руке и костылем в другой. Окинув взглядом огромный опустевший отсек, он осторожно двинулся вперед, стараясь не производить лишнего шума.
— Не забудь бортовые номера замазать.
Над ним нависали переплетения металлических трапов, переходов, тельферов, толей и всяких прочих приспособлений, за которыми был почти не виден потолок. Толстые цепи огромными петлями свисали вниз, как паутина, сотканная гигантскими пауками, и тихо позвякивали, покачиваясь взад и вперед.
— Еще чего! Это и приметно, и сколько потом краску ни смывай — криминалисты ее обнаружат. Нет, мы так положим брезент — чтоб с бортов свисал — никто и не подумает, что мы таимся. А номера на жестянках спереди и сзади просто грязью замажем.
Билл подумал: а хватит ли ему гаечного ключа, чтобы справиться с этим.., с этой...
— Пусть водители закроют лица чулками.
Вот незадача! Он не имел ни малейшего представления, что это за чудовище, которое он ищет, и даже какой оно величины. Есть ли у него зубы? А когти? С хлебницу оно ростом или с танк? А ведь оно могло притаиться где угодно! Его прошиб холодный пот, и дело стало еще хуже: теперь оно может выследить его по запаху!
— Это уж как водится. И колеса обмотаем цепями, чтобы по отпечаткам нас не нашли… Думаю, минут за десять управимся.
Илья выбрал огурец, похрустел им равнодушно. По всему было видать — вкуса он не чувствует. Наконец спросил:
Может быть, какое-нибудь жуткое инопланетное существо, все в чешуе, в этот самый момент прячется за ближайшим углом, готовое кинуться и растерзать его в клочья. Может быть, какой-нибудь смертоносный жук-богомол непомерного размера сейчас глядит на него с высоты своего огромного роста, примериваясь, чтобы нанести удар. Билл живо представил себе и еще кое-какие варианты - например, гигантских муравьев или ядовитых ос величиной с человека. Проклятое воображение! Дрожа от страха, он огляделся по сторонам. Вот вляпался! Потом он двинулся вперед, решив, что так опасность будет меньше.
— А если у кого-нибудь есть мобильник — и менты дороги перекроют?
— То моя печаль, командир, — с облегчением сказал председатель и глубоко вздохнул. Оказывается, ожидая решения Ильи, он даже забыл дышать. — Я своего не упущу.
Повернув за угол, он взглянул вверх. На лицо ему откуда-то упала капля воды, за ней другая. Пол под ногами был мокрый и скользкий. Вода попахивала окрой.
Перед Биллом тянулся длинный ряд шкафчиков. Они были плотно закрыты, только у одного дверца была чуть приотворена. Билл осторожно приблизился.
Илья вдруг понял, что завидует ему. Вот — счастливый человек. И даже не знает об этом. У него есть все: семья, родина, прошлое; уважение людей; его душа трудится для них, наполнена ими, отзывается болью на их боли… Если болит — значит, там есть, чему болеть. А я даже болью утешиться не могу — пустота не болит. Пустота съела мою душу, съела мое прошлое… а может — и будущее… а я что-то планирую, на что-то надеюсь, хотя и знаю, что его у меня нет… Я пытаюсь заполнить свою пустоту любимой женщиной, ее душой, ее любовью, которую, конечно же, уже никогда не верну. Ведь любовь живет в сердце, значит, и природа у нее, как у сердца: если разорвалось — не сошьешь. Так что же я здесь делаю?..
Где же все остальные? Билл никогда еще не чувствовал себя таким одиноким и беззащитным. В отсеке стояла тишина, как в могиле, - слышно было только негромкое металлическое позвякиванье цепей, размеренное падение капель и чье-то хриплое дыхание.
— Отлично, — сказал Илья. — Сегодня же зашлю на элеватор разведку. Потом прикину — что да как.
— Подумать — если есть время — никогда не повредит, — согласился председатель. — Но ты уверен, что у тебя есть это время?
Хриплое дыхание?! Сердце у Билла заколотилось, как отбойный молоток, и он подумал, что уж теперь спрятавшееся там чудище непременно его услышит. Крепко стиснув в одной из своих правых рук гаечный ключ, Билл приготовился концом костыля отворить дверцу. Он затаил дух, и хриплое дыхание тоже смолкло. Он сделал выдох, и оно возобновилось. Эхо? Он снова затаил дух. На этот раз хриплое дыхание стало громче и превратилось в рычание.
Такой пустяк: председатель сделал нажим на слове «тебя» — и ситуация опрокинулась, он оказался сверху. Теперь Илье предстояло решить: это блеф или председатель действительно имеет некую особую информацию.
Внезапно дверца распахнулась настежь и что-то мокрое и склизкое залепило Биллу все лицо, лишив его всякой возможности видеть, что происходит. Потом на него обрушилась чья-то тяжелая туша, и он кубарем полетел на пол. Вокруг невыносимо запахло псиной.
Илья как раз очищал картофелину, лопнувшую от разопревшего в жару рассыпчатого крахмала. Он неспешно отлепил тонкими пальцами последние клочки кожуры, неспешно разрезал дыхнувшую освободившимся парком картофелину пополам, положил на одну из половинок ломтик сала — и отправил это сооружение в рот. И только тогда поднял глаза на председателя. Взгляд был без нажима; разве что любопытство было в нем. С таким любопытством юный биолог рассматривает через школьный микроскоп муху или инфузорию-туфельку.
- Помогите! - завопил Билл, захлебываясь слизью. - Мне пришел конец!
— А я никогда лушпайки не чищу, — сказал председатель. — В них витамины. Да и вкус мне нравится.
- Билл нашел пса! - послышался голос Ларри, а может быть, Моу или Кэрли. - Ну и вонь!
Илья никак не отозвался. Неторопливо жевал. А юннат продолжал разглядывать через микроскоп дергающуюся муху.
- Пса? - переспросил Билл, утирая с лица собачьи слюни. - Пса?
- Вообще-то на корабле полагается иметь кота, - объяснила Рэмбетта. - Но котов в наличии не оказалось, и нам выдали вот этого. Мерзкое животное. Его зовут Рыгай.
— Сразу после войны, — невозмутимо продолжал председатель, — такую голодуху пришлось узнать… Я еще мальчонкой был; ясное дело — сирота. Зиму пережил на помоях возле офицерской столовки. Иногда и дрался из-за помоев. Тогда и полюбил вкус картофельных очисток.
Илья наконец дожевал.
Билл сел и уставился в угрюмые глаза огромной овчарки-ублюдка. У нее была разноцветная, как у гиены, шерсть, которая лезла огромными клочьями. На оскаленной морде застыло выражение полной тупости, а из пасти свисал длиннейший язык и обильно текли слюни. Пес еще раз щедро облизал Биллу физиономию и весело замахал хвостом.
— Если я тебя правильно понял…
- Ты Рыгаю понравился, - сказал рослый негр, протягивая Биллу руку и помогая ему встать. - Значит, ты исключение из правила, потому что никто из нас с ним и рядом стоять не желает. Меня зовут Ухуру, рад с тобой познакомиться. Похоже, теперь у тебя будет собачка.
А понял он то, что его застали врасплох. Он уже успел запамятовать — почему прилетел. Теперь вспомнил: колокол бил. И тоска на душу легла. Вроде без оснований — ведь он в стороне. От всего в стороне… И опять он вспомнил: прилетел из-за Маши. Из опасения за нее. Храм-то рядом…
— …есть какая-то интересная информация? — с трудом разжимая челюсти, через силу договорил Илья.
- Что у меня будет? - переспросил Билл.
— Еще какая интересная! — Чтобы скрыть свое торжество, председатель с ловкостью фокусника снова прикрыл лицо маской сельского хитрована. — Только не я ею владею.
— А кто же?
- Смотри, чтобы он в каюте сидел на твоей половине и носа ко мне не совал, - проворчал Мордобой, который стоял рядом, опершись на свой топор. - Только увижу его у себя на койке - сразу ноги оттяпаю, чтобы больше тут не вонял. А потом и за тебя возьмусь.
— Как кто? Все карты у Марии. Сегодня она банкует.
- Да, от него попахивает, - согласился Билл. - Спасибо за предложение, Ухуру, только мне собака вовсе не нужна.
- Зато ты ему нужен. Таков уж закон природы, ничего не поделаешь, - многозначительно заметила аппетитная миниатюрная женщина. - А есть еще один закон природы, по которому Рыгай вечно катается в куче компоста в капитанской оранжерее. Его оттуда просто не отгонишь. Разве что у тебя это, может быть, получится.
Получай, фашист, гранату!
- Спасибо, - сказал Билл. - А как тебя зовут?
- Киса, мой мальчик. А тебя?
Это тебе за муху под микроскопом. Тоже мне — супермен…
Она провела изящными пальчиками по своим коротко стриженным светлым волосам и сделала глубокий вдох, продемонстрировав Биллу возможности своей фигуры. Он решил, что она ничуть не похожа на опасную преступницу.
- Билл. Через два \"л\". Так обычно пишут это имя офицеры. - Тут Билл вспомнил о служебном долге и, приняв строгий вид, подобающий представителю военной полиции, спросил: - А ты за что сидишь?
Председателю непросто было делать вид, будто ничего не происходит, и удовольствие на его лице — от колбасы и маринованного чеснока. Главное — не смотреть в глаза, иначе прочтет все, что я о нем думаю; прочтет — и разозлится, рэмбо долбанный, — и уж тогда о наскоке на элеватор нечего и мечтать.
- Они говорят, что я дезертировала. Ушла в самоволку. Слиняла. Отвалила.
Председатель вытер краем скатерти изломанные улыбкой губы — и только затем взглянул на Илью. Ох и ловко у меня это вышло!
- А что, разве нет?
- Конечно, нет. Просто моя магнитная карточка размагнитилась, когда я ее су-нула в сломанный автомат для разлива виски, и я не смогла отметиться на работе. А так я все время была на рабочем месте, за своим столом.
— Сейчас все узнаем, — сказал он. — Мне и самому интересно. — Он встал из-за стола и крикнул: — Хозяйка! Ты где?
Долг есть долг, и Биллу пришлось на некоторое время отвлечься от Кисы.
- А ты, Ухуру? Что ты такого натворил?
— Погодите минуту, — отозвалась Мария из кухни.
- В обвинительном заключении было написано, что я взорвал сиротский приют, - с широкой улыбкой ответил тот. - Ужасно люблю баловаться с порохом.
— Да мы уж идем к тебе.
- С порохом? - переспросил Билл, взглянув на мускулистые руки рослого негра. - Приют? Вместе с детишками и всем прочим?
Председатель поманил Илью, но они не успели: она уже стояла в дверях, загораживая проход.
- Это мне пришили, - сказал Ухуру. - На самом деле я случайно уронил самодельную шутиху в выгребную яму офицерского сортира. Взрыв получился отменный, но никаких сирот поблизости не было, только дерьмо полетело да один лейтенант перепугался до полусмерти.
— Ладно, ладно, не ершись, — ласково сказал председатель, беря ее за локоть. — Показывай своего примака.
- А ты, Рэмбетта?
— Это еще кого? — изумился Илья.
- Говорят, я представляю опасность для общества - подумать только! И все по недоразумению, из-за сущей мелочи.
— Не твое дело! — неожиданно резко огрызнулась Мария, но тут же взяла себя в руки. — Дедушку одного спасла.
- По недоразумению?
— Но взглянуть на твоего дедушку можно? — миролюбиво спросил председатель.
- Один сержант пригласил меня с ним пообедать. \"Как романтично\", - подумала я, ведь я была так молода и невинна. Он обнимал меня, осыпал поцелуями мои нежные губы, гладил меня по.., ну, в общем, в этом роде. Сгорая от стыда и трепеща от робости, я пригрозила, что, если он не перестанет, я ему кое-что отрежу. Он немного испугался, но не перестал, и пришлось мне положить этому конец. Он и в больнице-то пролежал всего каких-то два месяца. Я не виновата, ведь это была самозащита. Стоило поднимать шум из-за такого пустяка!
Мария сумрачно смотрела на них. Чего вдруг она огрызнулась? Что плохое они могли ему сделать? Ничего. И все же… Только в этот момент она стала осознавать, что этим утром в ее жизни случился не какой-то эпизод — как пришло, так и ушло; нет! — в ее жизнь вошла… жизнь! Последний год она не жила и знала, что не живет. А теперь эта нежизнь была в прошлом. Оно случилось — непостижимое, как и любое чудо; она переступила незримую черту и снова вернулась к жизни. Не к прежней жизни, а какой-то новой, небывалой. Еще секунду назад она этого не знала и вдруг поняла, потому что только сейчас, в этот момент увидела, что ее окружает свет. Все вокруг было так светло!.. У нее сердце остановилось от мысли, что эти двое войдут — и все кончится, свет погаснет… Ее душа заметалась в растерянности — и смирилась перед неотвратимым. Придется привыкать к мысли, что принадлежавший ей, только ей одной, теперь будет принадлежать каждому, кто его увидит…
Она посторонилась, пропуская их в кухню.
- Пожалуй, не стоило, - согласился Билл. - Ларри, а ты?
Н застонал и что-то пробормотал в бреду. Свет на лежанку проникал слабый, из-под овчин выглядывали только фрагменты тела, но этого тела было так много, что Н казался огромным патриархом. Впрочем, седые космы не старили его, лицо от прилившей крови разгладилось, поэтому сходу было трудно определить, сколько Н лет.
- Спроси у Моу.
Илья переступил порог — и застыл. Не оттого, что увидел; в том, что он увидел, не было ничего особенного. Но что-то остановило его. Словно кто-то незримый приложил руку к его груди и остановил. Остановил движение, остановил чувства, остановил мысли.
- Моу?
Значит, вот какое лицо у моей судьбы…
- Спроси у Кэрли.
Откуда? с чего вдруг всплыла эта мысль? что было до нее?.. Мысль возникла — и запнулась. Но она сдвинула время. Время вспомнило о своей функции, двинулось, нет, не двинулось — поползло. Оно ползло так медленно, что можно было рассмотреть каждую секунду.
- Кэрли?
Вот какое лицо у моей судьбы…
- Я ничего не знаю. А знал бы что-нибудь, свалил бы на Ларри. Или на Моу. Насколько мне известно, никто из нас ни в чем не виноват, просто нам не повезло. Конечно, я могу говорить только за себя. Не помню, чтобы мы трое когда-нибудь были одинакового мнения, не важно о чем. Ларри туп как бревно, а Моу - позорное пятно на нашем родословном древе.
Похоже, патефон заело, игла скребла по кругу, оцепеневший мозг был готов штамповать эту фразу снова и снова.
- Похоже, что все это не такие уж серьезные нарушения, - сказал Билл. - Если это вообще нарушения. Думаю, что никаких осложнений в этом рейсе у нас не будет. Нужно только всем вести себя паиньками до самой беты Дракона. Вот и все.
Вот какое лицо у моей судьбы…
Пес Рыгай всей своей тяжестью прислонился к здоровой ноге Билла и издал неприличный звук. Билл машинально погладил его вонючую голову, но тут же отдернул руку и вытер пальцы о штанину.
— Впечатляет…
- А я? - спросил Мордобой. - Ты про меня забыл.
Кто это сказал? Ах, да, староста… Наконец я снова могу не только смотреть, но и видеть. И думать…
- Как раз пришла твоя очередь, приятель, - вкрадчиво сказал Билл. - Ты-то что натворил на самом деле?
Впрочем, думать пока он не мог. Может быть потому, что на пороге сознания была мысль, которую он не хотел впускать, и это тормозило весь мыслительный процесс. А она стучала в мозг, стучала все громче. Сейчас войдет… Мысль простая: я потерял Марию. Илья потерял ее давным-давно, еще тогда, когда не стало мальчика, но все это время, вопреки логике и здравому смыслу, в глубине его души жила надежда (нет, вера!), что случится нормальное житейское чудо, рана в ее душе затянется, и она опять будет с ним, рядом, вместе. Последний год он жил только этим, и вот этого не стало. Ничего особенного не произошло, никто ничего не сказал и не сделал, а этого не стало…
- Да ноги оттяпал полисмену, - ухмыльнулся Мордобой. - Вот этим топором.
Как теперь жить?..
Билл с трудом проглотил слюну и робко улыбнулся.
Его опора — его любовь — по-прежнему была с ним, но противоположная чаша весов опустела. И не надо себя обманывать: опустела навсегда… Если б она умерла, почему-то подумал Илья, я бы с легкостью — и с облегчением — ушел следом. Но Мария — к моему несчастью — жива; мало того, она вступила в новую жизнь, в которой уже не будет меня, даже памяти обо мне не останется; разве что иногда, при случае, ассоциативно… Я никогда не был ревнивцем — это не достойно и глупо, но сейчас я понимаю Отелло, который убил любимую — и ушел следом…
- Правда, у меня была уважительная причина, - широко улыбнулся Мордобой, вскинув топор на плечо.
- Ну конечно, - с облегчением сказал Билл.
Председатель поглядел на Илью. В его взгляде была детскость, какой-то неожиданный восторг, с которым ребенок смотрит на цирковые чудеса.
- Достал он меня совсем, - улыбнулся Мордобой еще шире. - И к тому же у него был такой паскудный вонючий пес.
— Вот он какой — Строитель!..
— У него жар, — сказала Мария. В ее голосе пробивались нотки, которых Илья не слышал так давно… — Дядько Йосип, что делать? Ведь сгорит! Глядите, уж и губы полопались…
— Ничего ему не сделается, — весело сказал председатель и широко перекрестился. Он знал, что присутствует при рождении чуда, значит, и он — избранник. Спасибо, Господи, думал он, я тебя не подведу; ты не пожалеешь, что выбрал меня… Председатель примерил свое избранничество, и с удовлетворением отметил, что ему оно как раз впору. — Бог прислал — Бог его и спасет, — добавил он.
Глава 4
— Но я не могу смотреть, как человек страдает! Я как-то должна ему помочь…
Билл ткнул ложкой в остатки тушеной окры у себя на тарелке. Она уже остыла и консистенцией напоминала перезрелый сельдерей, который сначала подержали в ядерном реакторе, а потом оставили гнить на солнце.
— Неймется? Положи ему холодный компресс на лоб. Уксусом оботри.
Илья слушал их разговор как из-за стекла, как из другой комнаты. Наконец пробился:
Вот уже пять недель он сидел на окре, и конца этому видно не было. Сейчас он был бы рад даже гнусной баланде, которой их кормили в казарме, - все-таки разнообразие. Немного утешало его лишь одно: ступня наконец начала отрастать. Плохо только, что отрастала она как-то странно. Цвет у нее был не розовый, как полагается, а серый. К тому же на ней не видно было ни малейших признаков пальцев - просто серый комок чуть меньше кулака размером. Но она, по крайней мере, уже достаточно выросла, чтобы на нее можно было кое-как ступать, и Билл отложил костыли - он надеялся, что навсегда. Пусть понемногу растет дальше. Чего у солдата сколько угодно - так это времени.
— Да что здесь происходит, в самом деле? — Слова давались Илье с трудом; он их не произносил — он их вы-го-ва-ри-вал, выдавливал из себя. — Объясните толком.
Председатель снова взглянул на Илью, но теперь это был другой взгляд — внимательный, испытующий. Словно он видел Илью впервые. Хорошо бы понять его роль в этой пьесе, думал председатель. Ведь если он здесь, значит, и в нем есть нужда. Впрочем, на этой мысли председатель не стал задерживаться. Господь призывает не для рассуждений, а для действий. Жизнь все покажет.
- Ну и как команда, рядовой? - спросил капитан Блайт, жадно пожирая свиную отбивную.
— Если б ты был из наших мест — и ты б его вычислил сразу, — сказал председатель. — Вникай: первое — колокол бил. — Илья кивнул: уже знаю. — Второе: дорога к храму вся на виду, и люди видели, как Мария его волокла. И третье: черный ангел возвратился. Еще вчера его не было, а сегодня он есть. Я пока не видел, но пацаны успели; теперь ищут фотокамеру, чтоб запечатлеть. Все сходится, командир: этот мужик — Строитель. Господь выбрал его, чтобы восстановить наш храм.
- Все в порядке, сэр, - солгал Билл.
— Бред какой-то, — пробормотал Илья.
Он уже твердо усвоил, что не следует раскачивать лодку. Только на прошлой неделе он робко сообщил капитану, что, по мнению команды, давно пора внести какие-нибудь изменения в меню. Кончилось это полным фиаско: Билл был на три дня оставлен без пончика с джемом, а команде пришлось целый день поститься. Моральное состояние от этого ни у кого лучше не стало.
— Если бред — чего ты примчался? Чего над храмом кружил? — Председатель знал, что не дождется ответа, и повернулся к двери. — Пошли, пошли отсюда. — Уже на крыльце он сказал: — Мой дед помнил черного ангела. И мой отец до последнего дня, до ухода на фронт ждал его возвращения. Сам я этого не мог знать — мне мать, как сказку, рассказывала. Здесь все так: об этом не думаешь — а ждешь. — Он поглядел на храм и счастливо улыбнулся. — Теперь все наладится.
Сказать по правде, команда становилась угрюмой, злобной, раздражительной и сварливой. Это по четным дням. А по нечетным она была упрямой, ворчливой и мрачной. Даже в самые благоприятные моменты то один, то другой начинал капризничать. А Билл, оказавшись между двух огней, проклинал собственное невезение, окру и преступное прошлое подопечных.
VIII
Остаток раскисшей окры Билл спрятал в карман. У его новой собаки оказалось, пожалуй, единственное достоинство: Рыгай любил окру, просто души в ней не чаял, при виде ее начинал скулить и пускать слюни самым отвратительным образом. Если не считать Кристиансона и Кейна, пес был единственным существом на борту, которое могло вынести эту гадость. Кристиансон, конечно, мог съесть все, что угодно, а что касается андроида, то никто не знал, имеется ли у него вообще орган вкуса, а если да, то насколько на него можно положиться.
Н привыкал к жизни тяжело.
Меньше всего Биллу требовалась собака, но отделаться от Рыгая ему было не суждено - по крайней мере, в этом рейсе. Никто, кроме него, не желал иметь с собакой никакого дела. Ее спасало только одно - у нее хватало инстинкта самосохранения на то, чтобы оставаться на той половине каюты, которая досталась Биллу. Мордобой часами сидел, поглаживая свой топор и не сводя злобного взгляда с жалкого пса. Исключительно овощная диета ничуть не способствовала улучшению его настроения.
Его душа несколько раз пыталась вернуться, но холод сжал материю тела, и душа, не выдержав этой тесноты и энергетического голода, с криком боли из тела вырывалась. Душа была слаба, и потому, боясь потеряться, не отлетала далеко, моталась где-то поблизости, бессмысленно тоскуя. Она собирала давно забытое им, и даже то, чего он никогда не помнил, и все это приносила ему, чтобы укрепить его связь с жизнью. Но ничего не получалось. Н был в анабиозе; даже сны не рождались в его отключенном сознании, и памяти не за что было зацепиться. Единственная надежда оставалась на женщину. Еще в первый день душа Н подсказала ей, что она должна находиться рядом, и говорить, говорить с ним все время. Удивительное дело: она послушалась. И смогла. День за днем она сидела возле — и рассказывала о своем детстве, о людях, которые оставили след в ее душе, о погоде за окном, о маленьких мечтах, которыми когда-то жила, пока они не кончились однажды. Когда ее ум уставал, она брала жития святых или Библию, или «Войну и мир» — и читала подряд. Когда и читать уже не было сил, она ложилась рядом и спала без снов, чуткая к каждому его дыханию, а когда глаза ее открывались, она сразу начинала говорить с ним — о звездах, если за окном была ночь, или о погоде, о корове и собаке, о делах, ожидавших ее рук сегодня — если за окном уже светало. Однажды, устав говорить, вместо книги она взяла в руки вязанье — но вскоре его отложила: вязанье рассеивало ее внимание; она ощутила, как пропадает ее связь с ним. Она не боялась, что он умрет; она совсем не думала об этом; как не думала и о завтрашнем дне. Жизнь подарила ей смысл, и этот дар был столь велик, что она не думала о цене, а только о том, чтобы все делать как надо.
- Тли, - сказал Кейн, когда начали раздавать пончики. - И еще маленькие зеленые гусеницы. Прошу прощения, капитан.
- Не может быть! - взревел капитан. - Опять?
Однажды, очнувшись посреди ночи, она обнаружила, что его рядом нет. Грудь так сперло, что сердце остановилось, а воздух в легких вспыхнул огнем. Бог все-таки забрал его… — вот первое, что она подумала с ужасом, но тут же эту мысль догнала следующая: но ведь Бог забирает только душу…
- Это естественный процесс в таком закрытом помещении, как у нас на корабле, - сказал Кейн. - Здесь нет хищников, которые бы их истребляли.
- У меня полный корабль хищников, - возразил Блайт, протягивая руку за вторым пончиком. - Билл, соберите снова бригаду для борьбы с вредителями.
- А что, если попробовать перец? - предложил Билл. - Дома, на ферме, мы уничтожали вредителей смесью мыла с перцем. Это легче, чем собирать их поодиночке. Мы всегда так делали, когда я был молодой...
Она закрыла глаза и подождала, пока сердце впустит в себя кровь и заработает снова. Это получилось не сразу. Первой порцией крови сердце захлебнулось, струи крови спутались в нем, потеряв ориентацию; им недоставало энергии, чтобы разбудить сердце, освободить его от сковавшего мышцы и связки спазма. Но следующая волна крови расправила сердце — и оно привычно сжалось в ответ. Это был еще не настоящий толчок, но его услышало все тело, и восприняло, как взмах дирижерской палочки, собирающей звучание десятков инструментов в единую мелодию.
- Никому не нужны эти ваши дурацкие деревенские воспоминания, - презрительно сказал Блайт. - Легче! Кто сказал, что это должно быть легче? Заключенным никакие послабления не положены. Есть преступление, должно быть и наказание.
Мария села на постели. Воздух в светелке, многократно прокачанный через легкие двоих людей, был густ и тяжел. Свет лампы вяз в нем, и беленых стен достигал уже утомленным и не способным от них отразиться, чтобы высветить погруженные в сумрак углы. Лампа стояла на табурете у изголовья, раскрытый Толстой лежал рядом. Мария не помнила, на чем прервала чтение, не помнила, как легла. Усталость тела лишила ее внимания к обыденным действиям, которые теперь совершались ею как бы сами по себе, и память теперь ей была не нужна. Она жила служением, может быть — жизнью души, но последнее утверждать трудно: все-таки она не анализировала происходящего с нею, не думала, хорошо оно или плохо. Она просто жила, и жизнь ее была настолько плотно заполненной, что места для работы ума в ней не осталось.
- Это экологически безопасно - чистая органика, - продолжал Билл с надеждой: он опасался, что команда просто повесит его за ноги, если он снова попытается заставить их собирать козявок вручную.
Все еще чувствуя саднящую боль в груди, она поднялась и прислонилась спиной к стене, прокаленной печью. Огонь обжег ее через ночную рубашку, но она терпела, пока жар не выбил из груди огонь внутренний. Сразу стало легко дышать, Мария вздохнула полной грудью, отлепилась от стены и пошла искать Строителя. Она нашла его на крыльце. Он сидел босой, в одной исподней рубахе, и смотрел на алый профиль гор, подсвеченных еще не скорым солнцем. Пес был тут же; он положил голову на колени Строителю, и даже не повернул ее, когда Мария вышла на крыльцо.
- Я не желаю, чтобы мои растения опрыскивали перцем, - заявил капитан. - Это испортит их тонкий и нежный вкус.
Мария села рядом. Обледенелое дерево ступеней слегка обжигало голые ноги, но холода она не чувствовала. Ей очень хотелось прикоснуться к Строителю, просто прикоснуться, чтобы ощутить его объединившееся с душой, очеловеченное тело, которое она знала так хорошо — каждую линию, каждую родинку, — как когда-то знала только тело своего сыночка. Но она не посмела, и чтобы компенсировать желание, погладила пса.
Билл решил оставить при себе очевидное возражение: сам капитан окры никогда и в рот не брал, а значит, не мог иметь никакого представления о ее вкусе. Она могла бы стать куда более съедобной, если бы как следует сдобрить ее перцем. Даже мыло пришлось бы тут только кстати.
Вот это было реальным. Только это. Она держалась за пса, потому что весь остальной мир сдвинулся, где-то на пути между горячей стеной и этим холодным крыльцом она прошла через незримую мембрану — и оказалась, как говорят телевизионные уфологи, в ином измерении. Где все неотличимо от твоего мира: те же горы, то же дерево стоит на привычном для тебя месте, те же дома и дороги, те же люди; даже собака (Мария зарылась пальцами в жесткую шерсть — и почувствовала, как дернулась кожа на собачьем загривке) та же. Но не та. Эти люди в иной игре. У них иной, уже забытый — вдруг забытый тобою — социальный и душевный опыт. Он еще где-то живет в тебе, но это такое далекое прошлое… в которое ты не захочешь возвращаться, да и не сможешь. А потому — чтобы без трения войти в их игру — тебе придется научиться мимикрии. Но ты никогда не сможешь их полюбить. Потому что твое сердце уже занято.
До этой минуты подобные мысли никогда ее не занимали. Она жила конкретными делами и конкретными чувствами. Будущее имело варианты, но тоже конкретные — как у всех. И появление Строителя и борьба за его жизнь ничего принципиально в ее жизни не изменили. Это был водоворот, в который ее затянуло, который она даже не пыталась осмыслить — все происходило помимо ее воли. Она была инструментом в чьих-то руках… а теперь оказалось, что не только инструментом — ведь она стала другой. И собака поняла это раньше нее…
Билл оказался прав в своих предчувствиях: команда пришла в ярость, когда он сообщил, что предстоит аврал по защите растений от козявок. На этот раз его спасло только то, что капитан предупредил: те, кто откажется, будут до конца рейса подвергнуты одиночному заключению, кормить их станут соком окры, щедро разведенным водой, а срок наказания будет вдобавок удвоен.
- Нельзя ли хоть свет убавлять, пока мы тут работаем? - спросил Ухуру, обнаженный до пояса и покрытый потом.
Н открыл глаза и осознал себя сразу, как только к нему возвратилась его душа. Была ночь. Он лежал на широкой кровати. Слабый светильник с трудом пробивал тяжелый, застоявшийся воздух. Примостившись с краю постели, спала молодая женщина. Она явно не хотела беспокоить его, даже одеялом не накрылась; впрочем, от стены, за которой еле слышно гудело пламя, напирал такой жар, что в этом не было нужды. От женщины тяжело пахло потом, но не от нездоровья — уж в этом он обязан был разбираться, профессия обязывала, — а от переутомления. Изможденное лицо с чернотой вокруг глаз (печать сердечной недостаточности) подтверждало нехитрый диагноз.
- Я говорил с Кейном, - ответил Билл. - Он не против, но капитан сказал, что изменение светового цикла погубит весь эксперимент.
- У меня спина болит, - простонала Киса, нагибаясь над грядкой с скрой, чтобы дотянуться до вредителей, укрывшихся посередине. - И если хотите знать, я на стороне букашек. Пускай бы ели себе эту зеленую мерзость сколько угодно.
Я где-то видел ее… даже голос ее помню… Но где?.. И при каких обстоятельствах?.. — Мысль трудилась неторопливо, но ответ нашла почти сразу. — Да ведь здесь и видел. Это она меня выхаживала. Я был без сознания, но мозг трудился, исполняя свою рутинную работу, и внес ее в какой-то реестр… Скучно жить, господа, когда башка готова подсунуть тебе ответ на любую проблему.
Осторожно, чтобы не разбудить женщину, он приподнялся на локте, затем сел. Вот чего он не ждал — эти движения отняли у него все силы. Голова кружилась, пот заливал лицо, грудь и подмышки, сбегал струйкой вдоль позвоночника. И мутило. Хорош… Сколько же я пролежал, если простейшее действие вызывает такую реакцию?..
- Скажи спасибо, что на окру не напали трипсы, - заметил Билл. - Или белые мушки. Они такие крохотные, что пришлось бы снимать их с листьев пинцетом.
Н умел снимать и головокружение, и тошноту, но сейчас не стал этого делать — из экономии сил. Энергии было мало, очень мало, но желание двигаться свидетельствовало: все же ее достаточно, чтобы пробить скорлупу, хранившую его во время болезни, и открыться энергетическим потокам, которых он пока не ощущал, но знал, что они где-то здесь.
Теперь он видел, что на табурете возле светильника лежит раскрытая книга. Это «Война и мир» — почему-то подумал Н; и она открыта в том месте, где Наташа болеет после разрыва с князем Андреем.
- Ну, тли тоже не с собаку размером, - сказал не то Ларри, не то Моу, не то Кэрли. - Очень трудно снимать ее с листа, чтобы его не сломать.
Почему он это знает? Да знает — и все… Но желание проверить, так оно или нет, захватило Н. Он спустил ноги с кровати. Потом встал — ноги подгибались от слабости — и, цепляясь за высокую металлическую спинку кровати, обошел ее и нагнулся над книгой. Так и есть: «Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в арбатскую аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой коробочке и ежели порошки эти непременно через два часа, никак не больше и не меньше, будет в отварной воде принимать больная.»
Н тихонько засмеялся и сел в ногах женщины. Никаких чудес — это она читала ему «Войну и мир». И Библию — иначе отчего бы в его сознании (не привлекая внимания, но присутствуя, как пейзажи заднего плана на картинах старых мастеров) сейчас плавали, сменяя друг друга, старозаветные библейские сюжеты? Она отдала мне силу своего сердца (это была не метафора — он имел в виду темные круги вокруг ее глаз); единственный человек — после родителей — кто поделился со мной своей жизнью…
- Не вздумайте повредить растения! - заорал Билл, вспомнив, как один сломанный стебель обошелся им в пятьдесят кругов бегом вокруг палубы \"Б\" в полной выкладке.
Впрочем, он не нашел тепла в своей груди — сейчас ему нечем было ответить. Он так долго пробыл в пустоте, даже без снов, обычных спутников забытья, что сначала нужно было дождаться, пока эта пустота наполнится. И только тогда он опять сможет быть собой — опять отдавать, отдавать, отдавать… Не потому, что такой добрый. Просто он не мог иначе. Иначе эта энергия, передатчиком которой он себя давно осознал, сожгла бы его самого.
- Да бросьте вы жаловаться, - сказал Мордобой ухмыляясь. - Мне давить козявок по душе. Почти так же занятно, как проламывать черепа. Жаль только, гусеницы такие маленькие, очень трудно им, гадам, лапки отрывать.
Н прикрыл глаза и, кажется, даже задремал, но расслабление длилось всего несколько мгновений. Что-то беспокоило его. Оно проявилось в глубине его сознания — и теперь пыталось всплыть. Что-то там было… Ну и ладно, потом вспомню, подумал он, но отвязаться не смог. Вот так ничтожная заноза тянет на себя внимание: сейчас я самое важное в твоей жизни…
- Нам ведено их давить, а не мучить, - заметила Рэмбетта.
Ответ был где-то рядом, но не давался с ходу. Тогда Н решил отвлечься, чтобы затем — вдруг вернувшись — застать это нечто врасплох. Он взял «Войну и мир» — том оказался тяжеленным, Н едва его удержал, — закрыл его, а затем раскрыл поближе к концу. И стал читать:
«Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.
- Кому что нравится, - ответил Мордобой, держа в руке гусеницу и сладострастно глядя, как она корчится. - Интересно, каковы они на вкус.
Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собой усилие, проснулся.
- Фу! - сказала Киса. - Как можно есть козявок?
„Да, это была смерть. Я умер — я проснулся. Да, смерть — пробуждение“, — вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его.
- А это чистый белок, - вставил Кэрли, а может быть, Ларри. - Они, должно быть, повкуснее окры.
Когда он, очнувшись в холодном поту, зашевелился на диване…»
Впрочем, возможно, это был Моу.
Дальше можно было не читать — Н вспомнил. Вспомнил единственную яркую точку среди черной пустоты, из которой он только что вырвался: вспомнил свою смерть.
Мордобой, довольно посмеиваясь, принялся сгребать в кучу раздавленных козявок с оторванными ногами. Билл содрогнулся.
Смерть оказалась весьма миловидной женщиной неопределенного возраста, где-то между двадцатью и сорока. Точнее определить Н не смог: едва он подумал — «да ей не больше двадцати!» — как увидал, что перед ним юная девица из категории тех, что после школы не попали в институт и каждое лето устраивают спектакль, делая вид, что все их помыслы и силы отданы очередной попытке. «Но этого не может быть! — подумал Н. — Она должна быть старше!» — и тотчас убедился, что ей все сорок, это было очевидно, хотя она переживала вторую молодость. Понятно, подумал Н, все это происходит в моем мозгу. Хотелось бы знать — зачем? Впрочем, дальше его мысль не продвинулась. Во-первых, потому, что вопрос был энергетически слабым, и растаял тотчас, едва возник; а во-вторых, Н хотел поскорее покончить с формальностями, и это желание вытесняло из него все посторонние мысли.
- Нет, так мы войну не выиграем, - сказала Рэмбетта; кидая в ведро очередную тлю. - Хотела бы я знать, какое отношение имеет эта охота на козявок к избавлению Вселенной от проклятых чинджеров.
- Точно, - поддержал ее Ухуру, поймав гусеницу. - Иногда я подумываю, что, пожалуй, не стоило устраивать этот взрыв. Чтобы мне, боевому ветерану, собирать с листьев козявок! Нам следовало бы драться, а не прохлаждаться в садике.
Смерть сидела за компьютером, не отрывая взгляда от экрана монитора; ее пальцы, почти неразличимые из-за их скорости, порхали над клавиатурой. Н все-таки разглядел — они были длинными и гладкими, как у манекена. Предварительный эскиз программы. Если я попытаюсь в них всмотреться, то проявятся и ногти, и даже мелкие складки на суставах.
- Ну, не знаю, - сказал Билл. - Может быть, эти чинджеры не так уж и плохи.
— Возвращайтесь. Ваше время еще не пришло.
- Ты что, шутишь? - возмутилась Киса. - Это же чудовища. Кровожадные машины для убийства. Они едят детишек на завтрак. Сырыми. Ты уж не струсил ли?
Она даже не взглянула на него. Ее голос, бесцветный в первом слове, с каждым следующим словом обогащался интонациями и обертонами.
— Не понял. Как это — «возвращайтесь»? Я умер — и вот я здесь.
- Я просто подумал - может быть, нам стоило бы попробовать их понять, - сказал Билл. - Знаете, вступить с ними в диалог или что-нибудь в этом роде.
- В бой надо с ними вступить, вот что, и выпотрошить их как следует, - прорычал Мордобой. - Хороший чинджер - это дохлый чинджер.
Н никогда не задумывался, каково оно будет — в смерти и после нее. Претензии и потуги ума, который с помощью логических построений пытался заглянуть за последнюю черту, были ему смешны. Мысли, рождаемые умом, одинаковые у всех, а потому изначально банальные и стертые до дыр от постоянного употребления, не убеждали Н. Он не сомневался в материальности души и в ее существовании после смерти физического тела; как ученый, он мог обосновать эту свою веру; уточним: это свое знание. Но рай и ад считал примитивной выдумкой для утешения слабых духом: если на земле нет справедливости, то должно же быть хотя бы воздаяние за дела и бездействие. Как и все живое, душа была разновидностью энергии и жила по энергетическим законам. Если она успела созреть в человеке, после смерти и чистилища (которое Н представлял фильтром наподобие тех, что чистят компьютеры от вирусов) ей была одна дорога — опять на землю, в новонарожденное тело. Если же за время земной жизни душа созреть не успевала, то рассеивалась в пространстве — так же, как и ее, души, непутевое тело. Душа Н всю жизнь искала покой, только его! Все его труды и поступки были направлены к одной этой цели, которой он так и не смог достичь. Даже не приблизился к ней! Смерть была последним шансом — и вот на тебе: и в эту дверь не пускают…
- А вы хоть одного видели? - после некоторого колебания спросил Билл. - Что, если они не такие противные, как мы думаем?
- А мне не нужно их разглядывать, чтобы знать, какие они мерзавцы, - сказал Ухуру. - Истреблять их на расстоянии меня вполне устраивает. Я всегда говорю: бей первым, пока тебе не попало.
Только теперь смерть взглянула на него — очевидно, он этого очень хотел. В ее глазах плавал туман, поэтому ни радужки, ни зрачка разглядеть было невозможно. Но какое-то выражение в них было, переданное чертами лица.
- Я знаю о них все, что мне нужно, из учебных фильмов, - сказала Киса. - Всю эту мерзость надо перебить.
— То, что вы попали сюда, еще ничего не значит, — сказала она. В ее голосе угадывалось едва заметное раздражение. — Вот у меня записано: за вами должок. Рассчитайтесь — и тогда в любое удобное для вас время добро пожаловать ко мне.
Билл вздохнул. Ясно было, что пропагандистская машина хорошо поработала, промывая им мозги. Впрочем, они в этом не виноваты: он сам думал так же до того, как встретился с чинджером лицом к лицу. А может быть, и до сих пор думал так же.
— Какой еще должок? — удивился Н. — Как я понимаю, с мертвых все долги списываются.
Они продолжали работать под палящими лампами до тех пор, пока один за другим не попадали на землю со стонами изнеможения.
— Мне жаль вас разочаровывать, но это заблуждение. — Теперь смерть говорила неторопливо, словно примирившись с необходимостью все ему растолковать. — Вашему ученому Ломоносову (точную дату не припомню, где-то четверть тысячелетия назад) было послано сообщение, что мир замкнут в ограниченном пространстве, как в яйце, а потому в нем ничто не пропадает. Если воспользоваться вашей фразеологией — ничто не списывается. Ни информация, ни энергия. Это сообщение Ломоносов распространил достаточно широко; во всяком случае, как человек образованный, вы могли бы его усвоить.
- Перекур, - сказал Билл. - Десять минут.
Он и сам был не прочь перекурить. Мешки с удобрением, сложенные штабелем в дальнем углу отсека, отбрасывали заманчивую тень. Билл доковылял до них и со вздохом облегчения плюхнулся на землю, в холодок. Он прикрыл глаза и уже начал погружаться в дремоту, когда на него навалилось чье-то тяжелое и горячее тело, и что-то мокрое прижалось к его губам. Отплевываясь, он вывернулся, поднял глаза и оказался лицом к лицу со склонившейся над ним раздосадованной Рэмбеттой.
Ее пальцы легли на клавиатуру, а взгляд то и дело срывался на экран. Ей скучно, понял Н, и досадно, что я все еще здесь торчу. Но мне-то куда деться?..
- Ты что, целоваться не любишь, а? Может, тебя вообще девочки не интересуют?
- Интересуют, а как же. Только вот так сразу, ни с того ни с сего...
— Короче говоря, — сказала смерть, — любой долг подлежит оплате. Об этом каждый узнает перед смертью — как вы сейчас, — но поскольку это условие вводится в будущего человека еще при зачатии, по умолчанию считается, что каждый человек знает: за удовольствие придется платить.
- Нечего выкручиваться! - обиженно сказала она, усаживаясь рядом с ним под звон ножей. - Ты не воспринимаешь меня как женщину, вот что. Я для тебя просто вооруженное существо женского пола, пригодное только для ведения боя. Но я не всегда была такая. О, все было бы иначе, если бы не летучие мыши.
- Летучие мыши? - озадаченно переспросил Билл, в недоумении хлопая глазами.
Все правда, признал Н. И про ДНК, и про общественную мораль.
- Да. Если ты позволишь мне держаться за твою руку, я тебе все расскажу...
Изображение было все еще четким, но Н все же заметил в нем едва уловимую дрожь — голограмма теряла энергию, блекла, и должна была вот-вот сорваться.
История укротительницы летучих мышей
— Мне очень жаль, что я отвлек вас от ваших дел, — сказал Н.
— У меня нет своих дел.
— То есть?
Рэм-Бетта надела на шею золотисто-пурпурный платиновый обруч и защелкнула на руках золотые браслеты. О, какой удивительный день! Ей и ее подружкам из Девичьей Обители Зэш в деревне Смуш, лежащей на берегу Великого Оргонского моря - это на планете Ишес, - предстоял выпускной бал, после которого они из обыкновенных хихикающих девчонок превратятся в полноправных горделивых ишемиек. О, сказочное перерождение!
— Ведь я ваша смерть. — Она сделала акцент на слове «ваша», и, заметив в его глазах удивление, добавила: — Как доктор, вы должны знать, что у каждого своя смерть.
Вот так. Дело за малым: вспомнить, что это за должок.
- Пошевеливайтесь, глупышки! - приказала Дрекк подозрительно игривым тоном, совсем не вязавшимся с ее возрастом и внешностью. - Церемония в Большом Зале вот-вот начнется.
Торжественной процессией они двинулись в путь, стараясь не хихикать, пока Рэм-Бэм не споткнулась о ноги какого-то хилого самца, не успевшего убраться с дороги. Это было уже свыше их сил, и хихиканье перешло в общий хохот, прекратившийся только после того, как Дрекк возмущенно прикрикнула на них.
Н положил книгу на место, собрался с духом — и встал. Его качнуло, но голова уже не кружилась, а о тошноте он и вовсе забыл. Шаг — и он удержал равновесие, коснувшись раскаленной стены; шаг, еще шаг — и он, запнувшись о крашеный порожек, через раскрытую дверь вступил в горницу. Здесь было сумеречно — свет ночника попадал сюда через дверь отсветом беленых стен. Но каждый предмет был виден отчетливо, каждый был знаком и привычен, словно Н видел их здесь и на их местах всегда.
Ах, как торжественно выглядел Большой Зал! Они еще никогда его таким не видели. Языки пламени плясали в подсвечниках, развешанных по стенам, и отражались в бриллиантовых глазах огромной статуи Царственного Истукана, занимавшей весь дальний конец величественного зала.
Н сосредоточился — и успешно прошел к столу. При этом краем глаза уловил движение в углу горницы. Там было трюмо, а в нем — Н вгляделся — его собственное отражение. Неясное светлое облако. Оно выплыло из бездонной глубины зеркала, но невидимая стеклянная поверхность удержала его, не выпустила наружу.
Н подошел ближе, и в полутьме разглядел в зеркале, что на нем просторная ночная рубаха. Н взглянул на себя. Так и есть. Рубаха была самодельная, без воротника, но из хорошего хлопка и ему как раз впору.
- Внимайте, о дочери Смуша! - провозгласила Дрекк, и все умолкли. Одна за другой в зал вошли Старшие Матери и остановились перед ними. - Девы из Обители Зэш, сегодня исполняется ваше предназначение. Сегодня вы расстаетесь с девичеством и приобретаете всю полноту прав. На нашем замечательном языке, как все вы прекрасно знаете, \"Рэм\" означает \"мать\", поэтому ваши имена начинаются с \"Рэм\". Дальше следует имя вашей дорогой матери, которое пишется, разумеется, через дефис. И вот в этот Священный и Судьбоносный День вы будете лишены дефиса. Вы потеряете свою дефисственность! Ваше новое положение будет ознаменовано новыми именами. Одни из вас превратятся в Благородных Матерей, чтобы без всякой охоты, но во исполнение долга совокупляться с хилыми самцами нашего племени. Другие, те, у кого искусные руки и грязь под ногтями, станут Фермерками и будут выращивать урожай для нашего прокормления. Третьи...