– Варенье варить.

– Когда?

– Завтра.

– Хорошо, что завтра, – обрадовался он.

– Зря радуешься, – усмехнулась подруга детства, – варить будем завтра, но мыть и резать сегодня. И твои руки лишними не будут.

– Издеваетесь, что ли? – начал возмущаться Наполеонов. – Я весь день вкалывал, как папа Карло. А тут ещё вы!

Однако увильнуть от работы Наполеонову не удалось. Он и сам давно знал, что у Мирославы не забалуешься.

Разрезая груши на дольки, следователь бормотал себе под нос:

– Эксплуататоры.

– Ага, а кто зимой это варенье за обе щеки уплетать будет? – спросила его Мирослава.

Шура запыхтел, но ничего не ответил.

Чтобы прогнать сгустившиеся тучи, Морис сказал:

– А мы сегодня на балет ходили.

– Ополоумели, – прокомментировал Наполеонов это сообщение с самым мрачным видом.

Мирослава весело расхохоталась и добавила:

– А вчера мы слушали оперу.

– Я же говорю, умом тронулись! – вздохнул Шура сокрушённо.

– А завтра идём в драму на «Собаку на сене».

– Всё! Слушать больше ничего не хочу! – Наполеонов бросил нож и недорезанную грушу и заткнул уши руками.

Он видел, что детективы, глядя на него, покатываются со смеху. Убрав руки от ушей, он серьёзно спросил:

– Вам что, заняться больше нечем?

– У нас отпуск, – серьёзно ответил Морис.

– И мы хотим провести его с пользой, – добавила Мирослава.

– Да какая же польза от того, что вы по театрам шляетесь? – возмутился Наполеонов.

– У нас ещё запланированы походы в несколько музеев.

– Зачем?!

– Для обогащения.

– Вы чего, их обокрасть хотите? – подозрительно поинтересовался Наполеонов.

– Нет, мы хотим обогатиться духовно.

– Духовно? – И тут неожиданно для детективов следователь хлопнул себя по лбу, а потом захохотал как сумасшедший.

Морис и Мирослава озадаченно переглянулись.

– Славка, Славка, – завопил Шура, – а ты помнишь нашего завуча?

– Помню, конечно. Хороший был мужик.

– Почему был, – продолжая смеяться, сказал Шура, – он и сейчас есть. Но ты помнишь, что он нам говорил, когда шёл с нами в музей?

– Помню, – осторожно проговорила Мирослава.

– Что?

– Дети, не забудьте, вы должны вынести отсюда всё самое ценное! – И Мирослава тоже засмеялась.

Морис с опаской переводил взгляд с одного на другого.

– А мы, – сквозь смех стал объяснять ему Шура, – дома говорили, что идём завтра грабить музей! Особо впечатлительные родители хватались за голову. А мы их успокаивали – не бойтесь, с нами будут завуч и классная.

Морис уловил суть и вежливо улыбнулся.

– Значит, вы тоже намылились вынести из музеев всё самое ценное? – спросил Шура.

– Типа того, – ответила Мирослава, перестав смеяться.

– А по мне, вы лучше бы делом занялись.

– Вот отдохнём и займёмся.

– И вам не совестно, что я надрываюсь, в то время как вы развлекаетесь?

– Совестно, – ответила Мирослава, – но мы эту неприятность как-нибудь переживём.

Шура тяжело вздохнул и снова принялся за разрезание груш.

Уже поздно вечером, когда все груши были нарезаны и засыпаны сахаром, он спросил:

– А вам неинтересно, какое дело я сейчас расследую?

– Интересно. Но ты же не расскажешь.

– Может, и расскажу, – проговорил он задумчиво, зная, что его рассказ не покинет пределы этого дома. После паузы Наполеонов проговорил: – Убита довольно молодая обеспеченная женщина. И не просто убита, а, я бы сказал, изуверски.

– То есть?

– Ей подмешали снотворное в кофе, потом утопили в ванной и после этого перерезали вены на руках.

– Складывается впечатление, что орудовал садист, – обронил Морис.

Мирослава после небольшой паузы дополнила:

– Или дилетант, который очень спешил и в то же время хотел быть уверенным на сто процентов, что жертва мертва.

– Как ты думаешь, так мог действовать медик?

– Если только какой-то недоучка.

– А если студент медицинского института.

– Не знаю, Шура, но сомневаюсь.

– Вот и я весь в сомнениях, как дева в кружевах.

«Какая ещё дева», – подумал Морис, но переспрашивать не стал. Он нередко терялся от туманных ассоциаций Наполеонова.

– И кого ты подозреваешь? – задумчиво спросила тем временем Мирослава.

– Подозреваемых у меня тьма, – почесал Шура свой заострённый нос. И Миндаугасу тотчас захотелось положить на него колобок, но он мысленно ущипнул сам себя, чтобы не отвлекаться.

– У твоей убитой есть близкие родственники? – поинтересовалась Мирослава.

– Смотря кого считать близкими, – протянул Наполеонов не совсем уверенно. – Был у неё муж, но они расстались.

– Официально разведены?

– Да, в её документах найдено этому подтверждение.

– А дети у них есть?

– Общих нет. Но она усыновила сына своего мужа.

– Значит, он и есть первый претендент на наследство.

– Если бы было всё так просто, – вздохнул Наполеонов.

– А что, возникли какие-то сложности?

– Да. Сын оказался беспутным, нигде не работал, не учился, деньги спускал в клубах, и приёмная мать выставила его из квартиры.

– А что, у неё было такое право?

– Как выяснилось впоследствии, ни муж, ни сын никогда не были прописаны в квартире убитой. У них было своё жильё. – Наполеонов пощёлкал пальцами в воздухе и продолжил: – Убогое, но большой площади. И сын зачем-то его приватизировал.

– Один?

– А с кем же ещё? – удивился следователь.

– Ты же говорил, что у него был отец.

– Был. Может, и сейчас есть. Никто этого не знает. Но отец после развода со второй женой выписался из квартиры первой жены и исчез в неизвестном направлении.

– Как то есть исчез?

– Вообще-то он был геологом. Но люди, знавшие его, считают, что он бродяга по натуре. Сидеть на одном месте не может.

– Очень интересно. Однако это не мешает приёмному сыну вступить в наследование спустя шесть месяцев после смерти матери.

– А вот и мешает! – воскликнул следователь.

– Что же?

– Завещание!

– Она составила завещание в пользу другого лица?

– Представь себе!

– И кто же этот счастливчик?

– Сын её покойной подруги. И он как раз учится в медицинском институте.

– Интересно, за какие заслуги покойная облагодетельствовала его?

– Он ухаживал за ней во время её выздоровления после тяжёлой аварии. И до этого всегда навещал. Помогал.

– Деньгами?

– Нет, я думаю. Откуда у студента деньги. Просто по хозяйству. Сама знаешь, что в доме нужны мужские руки. – Наполеонов покосился на Мориса. Но Мирослава сделала вид, что не заметила его выразительного взгляда.

– А убитая помогала ему деньгами?

– Он говорит, что нет.

– И кто обнаружил труп?

– Так он же и обнаружил!

– Почему он пришёл к ней так поздно?

– Вообще-то он должен был прийти раньше. Но дело молодое и прогулял со своей девушкой больше, чем планировал. Короче, не заметил, как время пролетело.

– Как он выглядел в тот вечер?

– Отвратительно, – уверенно проговорил Наполеонов, – на нём лица не было.

– Он знал, что покойная отписала всё ему?

– Говорит, что и предположить такого не мог. Теперь знает.

– Рад?

– Какое там! – отмахнулся Наполеонов. – Рыдают в два голоса вместе с подружкой.

– Может, притворяются?

– Не похоже, – с сомнением проговорил следователь, – хотя кто их знает. Я же не Станиславский.

– А сын знает, что он пролетел с наследством?

– Пока нет.

– И, скорее всего, он не сомневался, что всё достанется ему?

– Я тоже так думаю. И тут, понимаешь, какая история, – Наполеонов сделал паузу. Детективы его не торопили, и он продолжил: – Сын покойной получал от матери ежемесячное содержание, но этих денег ему явно не хватало на его забавы, и он влез в долги к одному из мелких криминальных групп. А главарь этой группы сам задолжал фигуре покрупнее и решил стрясти деньги немедленно со всех своих должников. Он знал, что один из его должников имеет богатую мать, и тоже, как мне думается, в свою очередь, был уверен, что наследником будет сын. И поэтому вполне мог…

– Подожди, подожди, – прервала его Мирослава, – если деньги нужны были срочно, то эта версия не годится.

– Почему?

– В права вступают только через шесть месяцев после кончины.

– Это так. Но имея в руках такой козырь, мелкий бандит мог уговорить крупного обождать, обещая за ожидание проценты.

– В твоих рассуждениях есть логика, – согласилась Мирослава.

– Спасибо тебе, – раскланялся Наполеонов, – но это не всё. Студента, которому завещано всё движимое и недвижимое покойной, я пока тоже со счетов не сбрасываю.

– Алиби у него нет?

– Он говорит, что от дома девушки до дома убитой его подвозил частник. Но номера машины он не помнит.

– А водителя?

Наполеонов пожал плечами.

– Говорит, что это был мужчина лет 55, лысоватый. Он предполагает, что водитель живёт где-то недалеко от дома убитой.

– С чего он это взял?

– Вроде бы водитель сказал ему, что им по пути.

– И больше никаких примет?

– Представь себе. Хотя!

– Что «хотя»?

– Он утверждает, что у водителя на правой руке было большое кольцо, и на нём морда козла.

– Офигеть, сказала бы по этому поводу наша общая подруга Люся. – Мирослава бросила ироничный взгляд в сторону Мориса, но тот быстро отвернулся. Люсю он переносил с трудом, и даже упоминание о ней втыкалось занозой в его сердце. Он был уверен, что у подруги Мирославы был просто талант портить людям настроение. Хотя Люся, со своей стороны, была расположена к Миндаугасу и душой, и телом. Но это его ничуть не радовало. Скорее наоборот.

Наполеонова тем временем потянуло на философию:

– Я почему-то уверен, – задумчиво проговорил Шура, – что слово «офигеть» произошло от имени Ифигении, дочери царя Агамемнона, приведшего ахейское войско к стенам Трои.

– Что навело тебя на эту мысль? – изумилась Мирослава.

– Ну как же! – вдохновенно воскликнул Шура. – Сначала Ифигения чуть было не была зарезана жертвенным ножом собственного отца, потом Артемида, заменив её ланью, перенесла девушку в Тавриду, где сделала жрицей в своём храме и заставила приносить кровавые жертвы в её честь. Одной из таких жертв чуть не оказался брат Ифигении Орест. Как тут не офигеть, – вздохнул Наполеонов в заключение.

– Шура, – усмехнулась Мирослава, – по-моему, ты, глядя на своих обвиняемых, сам слегка сдвинулся по фазе.

– Никуда я не сдвинулся, – обиделся Наполеонов. И добавил: – Я ожидал от тебя совсем другого.

– Чего же ты ожидал от меня? – продолжала улыбаться Мирослава.

– Ты должна была разлить шампанское по бокалам и предложить выпить за нетривиальное мышление нашего гениального сыщика!

– Нашего? Кого ты имеешь в виду? – сделала она вид, что не понимает.

– Кого, кого! – запрыгал Шура на месте. – Себя я имею в виду, конечно.

– А-а, – протянула Мирослава и обратилась к Миндаугасу: – Морис, как ты на это смотришь?

– Положительно, – улыбнулся он и вскоре вернулся с шампанским и фужерами.

– Оно не слишком тёплое? – забеспокоился Шура.

– Нет, – успокоила его Мирослава, – в самый раз.

Морис бесшумно открыл бутылку и разлил шампанское.

– Что значит не гусар, – проворчал Наполеонов.

– Даже не надейся залить вином наши потолки, – сказала Мирослава.

– Скучные вы люди, ну да ладно.

– За тебя, Шура! – детективы подняли фужеры.

– Нет, нет, друзья, – Шура воздел руки, – здесь присутствуют три сыщика. Если пить, то за всех.

– Ну что ж, за троих так за троих.

Они сблизили бокалы, и раздался тихий приятный звон.

После того как шампанское было выпито, Наполеонов спросил:

– Так вы поможете мне?

– В чём?

– Найти водителя с козлом.

Морис улыбнулся, а Мирослава расхохоталась, потом пообещала:

– Мы подумаем над этим вопросом.

– Хорошо подумайте! – Шура нацелил на подругу указательный палец. – Ведь ты сама знаешь, что с кадрами у нас напряжёнка. Не хватает и рук и ног.

– Они что, у вас на складе по отдельности хранятся? – фыркнула Мирослава.

– Не волнуйся, всё в комплекте. Даже голова прилагается. Но умные головы не спешат направлять свои ноги и руки к нам. Работа изматывающая, а зарплата… – он махнул рукой.

– Ладно, не прибедняйся, – сказала Мирослава, – что-нибудь придумаем.

В этот вечер они засиделись допоздна. Уходя в свою комнату, Наполеонов был уверен, что подруга поможет сыскать ему то, не знаю что… У неё к этому большое призвание.

И Миндаугас со своей склонностью к анализу и пониманию психологии людей подсобит ей.

Шура даже как-то спросил подругу, как это литовец умудряется разбираться в переплетениях загадочной русской души. Но что она ответила ему, что надо меньше верить мифам. Все души одинаковые. А национальные и личностные наслоения всего лишь тоненькая оболочка.

Наполеонов готов был с ней поспорить. Но не стал. Потому что, зная её характер, не сомневался – себе дороже.

Глава 12

День постепенно убывал.

Любава Залеская и Ринат Ахметов сидели в маленьком уличном кафе напротив магазина, где работала Людмила Анатольевна Горбункова, сожительница Аркадия Селиванова, ели мороженое и пили кофе.

– Хорошо сидим, – сказал Ринат.

Любава только улыбнулась.

– Нет, я, конечно, понимаю, что ты предпочла бы сидеть здесь со Славиным, но придётся тебе удовольствоваться моей скромной персоной, – хмыкнул он.

– Не говори глупостей, – потупилась девушка.

– Я бы тоже предпочёл посидеть со своими девочками, – продолжал, точно не слыша, её Ринат.

Любава знала, что девочками оперативник называет жену Гузель и дочку Гулю.

– Посидишь ещё с ними в выходные. Погода установилась хорошая.

– Твои слова да богу в уши, – вздохнул он.

– Ты не знаешь, чего мы тут высиживаем?

– Это ты не у меня, а у Наполеонова спрашивай.

Любава тихо вздохнула.

На самом деле сомнения, которые заронила в душу Наполеонова Мирослава, дали всходы, и следователь решил, что неплохо узнать о Миле подробнее, с кем встречается, с кем дружит.

– Думаю, что он сомневается в алиби, которое сожительница предоставила Селиванову, – спустя какое-то время проговорил Ринат.

Любава согласно кивнула.

– Ты знаешь, я голоден, как дракон.

Залеская невольно улыбнулась.

– Зря смеёшься.

– Я не смеюсь…

– Ещё что-то будем заказывать?

– Я, пожалуй, жареную форель и мороженое.

– В Снегурочку не боишься превратиться? Холодно ведь уже для мороженого.

– Ничего, сегодня тепло.

– Ну смотри, а я закажу отбивные и булочки с корицей. Тебе ещё кофе?

Любава кивнула.

– А мне, пожалуй, чай чёрный.

– Тогда и мне чай, – сказала Залеская.

Им повезло, вечер действительно выдался тёплым, солнце лениво сползало с крыш и растекалось на асфальте или обрисовывало лучами контуры золотистых деревьев и фиолетовых кустов. Они ещё не допили чай, как Горбункова вышла из магазина и направилась к остановке.

Стремительно расплатившись с опешившим от такой поспешности официантом, оперативники забрались в салон автомобиля и последовали за объектом.

Горбункова села в автобус, но направлялся он совсем не в ту сторону, где они жили с Селивановым.

– Так, очень интересно, – тихо проговорил Ринат, – куда же она направляется…

– Скоро узнаем, – отозвалась Любава.

Вышла Горбункова на пятой остановке и, не оглядываясь, направилась к двенадцатиэтажному дому, вошла в средний подъезд.

Любава успела выскользнуть из машины в тот самый момент, как в дом входил мальчик с щенком неизвестной Любаве породы. И бегом метнулась за ним. Лифт в это время двигался вверх.

– Придётся подождать, – сказал ребёнок, обращаясь не к Любаве, а к своему четвероногому другу.

Но вот наконец лифт остановился, а потом пошёл вниз.

– Вам на какой? – спросил мальчик.

– На двенадцатый.

– И мне.

Они поднялись, и Любава в замешательстве остановилась. Она оглянулась на мальчика.

– Я, кажется, ошиблась…

– А вам к кому?

– К Геннадию Сергеевичу Рыбакову, но он сказал, что его дверь обита красным. А здесь ни одной такой двери нет, – придумала на ходу легенду Любава.

Мальчик задумался и сказал, что в их подъезде нет такой двери.

– Может, он ошибся с красным цветом, может, обивка коричневая, – проговорила она и спросила: – Здесь кто живёт?

– Тётя Ира с дочкой Машей…

– Надо же…

– Рыбакова Геннадия Сергеевича здесь точно нет. А чем он занимается?

– Он учёный, зоолог.

– Тогда вы ошиблись подъездом, какой-то учёный живёт в соседнем. Хотя он, кажется, занимается минералогией…

– Как жаль…

– Ничего, – попытался утешить её мальчик, – уточните адрес и найдёте своего знакомого.

– У него ещё сестра в обувном работает, – ни на что не надеясь, проговорила Любава.

– В магазине, но не обувном, а по продаже одежды работает тётя Мила, но она здесь не живёт, только навещает маму, Зинаида Витольдовна живёт здесь, – он указал на дверь напротив. – Но у них нет никаких учёных.

– Спасибо, ты мне очень помог, – поблагодарила Любава.

– Да не за что, – мальчик пожал плечами и полез за ключами от двери в карман.

Щенок всё это время приплясывал на месте от нетерпения и радостно залаял, когда Любава наконец перестала отвлекать хозяина разговорами и направилась к лифту.

– Капитоша проголодался, – услышала она фразу мальчика, сказанную ласковым голосом.

– Ну вот, теперь я хотя бы знаю, в какой квартире живёт Капитоша, – улыбнулась она про себя. Но главное, конечно, то, что она узнала, к кому приехала Горбункова.

Ринат не стал прорываться в подъезд и терпеливо поджидал её возле крыльца.

– Ну что, узнала что-нибудь? – спросил он, едва Любава вышла из подъезда.

– Да, там живёт мать Горбунковой, Зинаида Витольдовна.

– Надо бы её навестить… – проговорил он задумчиво.

– Ну это уж как следователь решит.

– Само собой. – Ринат тронул автомобиль с места.

Несколько метров они проехали молча, а потом Ахметов осторожно проговорил:

– Мне кажется, что в управление возвращаться уже поздно.

– Ага, – согласилась Любава, – попробую Наполеонову сейчас по телефону доложиться. Посмотрим, что он скажет. – И она набрала номер сотового следователя. Наполеонов отозвался сразу, выслушал её внимательно и, к облегчению девушки, сказал, что на сегодня отбой.

– Ну что? – спросил Ринат, когда она отключилась.

– Разбегаемся по домам.

– Тогда я сейчас тебя подвезу.

– Можешь подбросить меня до метро и бежать к своим девочкам, – улыбнулась она.

– Нет уж, сначала доставлю тебя до места прописки. Я человек ответственный.

– Что есть, то есть, – с улыбкой согласилась Любава.



Наполеонов решил тоже отправиться домой.

Он заехал в кулинарию и купил большой торт с розочками и всевозможными завитушками из крема.

Торт следователь по старой привычке покупал именно в кулинарии, хотя там было дороже. Да и срок годности был всего двое суток. Но именно эти двое суток убеждали его в том, что в торте нет консервантов и подобной химии.

Софья Марковна тоже была неравнодушна к тортам из старой кулинарии, сохранившейся ещё из советского прошлого. Она называла её очаровательным осколочком прошлых времён.

После кулинарии следователь заскочил в «Цветочный». И долго выбирал цветы для матери, остановиться он решил на букете из астр и гербер.

Поставив в гараж автомобиль, он вихрем взлетел по лестнице и нажал на кнопку звонка. Не открывали ему довольно долго. Наполеонову показалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверь распахнулась.

– Наконец-то! – выдохнул он и приготовился чмокнуть мать в щёку.

Но оказалось, что на этом празднике жизни он лишний…

В прихожую высыпали ещё три нарядно одетые румяные женщины с подозрительно блестящими глазами. Наполеонов узнал в них приятельниц матери и спросил весело:

– Да вы, барышни, как я смотрю, уже начали праздновать без меня?

– Нет-нет, Шурочка, мы только аперитив пригубили, – ответила за всех Софья Марковна, – и потом, – добавила она, – я почему-то была уверена, что ты сегодня поедешь к Мирославе.

– Мне уйти? – спросил Шура, по-прежнему улыбаясь.

– Нет-нет, что ты, Шура! – закричали все дамы хором. Потом две из них подхватили его под руки и потащили в гостиную.

«И зачем я только не поехал к Мирославе», – ругал себя Наполеонов. Но его уже закружил цветник из материнских подруг, и вырваться из него не было никакой возможности. Поэтому Шура решил расслабиться и получить удовольствие.

Наполеонов обвёл взглядом накрытый стол и присвистнул:

– Да у вас тут девичник. А стриптизёры будут?

К его радости, кроме торта, принесённого им, были и другие торты.

Женщины захихикали, кто-то из них даже замахал на Наполеонова руками: озорник!

– У нас не девичник, – объяснила Софья Марковна сыну, – мы отмечаем день ангела Зиночки!

Зинаида Павловна важно кивнула.

А Софья Марковна продолжила:

– У Зиночки, сам знаешь, особо не разгуляешься, квартирка с гулькин нос и семеро по лавкам.

Наполеонов согласно кивнул. У Зинаиды Павловны была трёхкомнатная квартира в хрущёвке, но кроме них с мужем в ней ещё жили старенькие родители мужа, сын с женой и двойняшками и незамужняя дочь. Старшая дочь с семьёй переселилась в однокомнатную квартиру бабушки и дедушки. А старики переехали к Зинаиде Павловне.

И хоть говорят «в тесноте, да не в обиде», по мнению Наполеонова, жить ввосьмером на пятидесяти пяти метрах в квартире с крохотной кухней и коридорчиком в два метра было сплошным мучением.

Сама же Зинаида Павловна, будучи прирождённой оптимисткой, всем сочувствующим говорила: «Э, милые, вы, видать, в бараке не жили со всеми удобствами на улице».

Муж Зинаиды Павловны играл в оркестре на трубе. Эту квартиру им и дали в молодости после рождения второго ребёнка. А Зинаида Павловна всю жизнь, как говорила мать Наполеонова, скрипела, то есть вела в музыкальной школе уроки игры на скрипке.

Познакомились подруги в ранней молодости на дне рождения одного из приятелей мужа Зинаиды Павловны. Собственно, все подруги матери Наполеонова были из этой самой ранней молодости, и он всех их знал с детства.