– …

– И я сказал Энн, пошли зайдем и спросим, что это, а она похихикала и говорит, ну понятно же, что это, а я говорю, мы знаем, что это, да, но давай узнаем, как они называются, и мы вошли, и там был такой очень чопорный французский мясник, такой весь утонченный, выглядел, будто умеет разрезать мясо так, чтобы кровь не шла, и Энн ему говорит: «Вы не могли бы сказать, что это», показывая на лоток, и знаешь, что он ответил?

– …

– Он ответил: «Ce sont des frivolités, Madame»[43]. Отлично же, правда?

– Неплохо.

– Ну, мы его поблагодарили и ушли.

– … – (А я думал, вы их купили себе на сэндвичи, господи боже мой.)

– Frivolités. – Грэм пробормотал слово еще раз и кивнул сам себе, как старик, внезапно ободренный воспоминанием о состоявшемся сорок лет назад пикнике.

Джек подобрался, готовясь выдать последнее замечание.

– В Америке, вообще-то, есть один тип без прошлого.

– Мм?

– Правда. Я читал. Он фехтовал, что ли, и рапира его противника вошла ему через нос прямо в мозг. Уничтожила его память. Он уже двадцать лет в таком состоянии.

– Амнезия, – сказал Грэм, раздраженный этим ни к чему не относящимся фактом.

– Нет, не совсем. Лучше. Или хуже, пожалуй, – ну, в той статье, что я читал, не говорилось, счастлив этот мужик или нет. Но суть в том, что у него и никаких новых воспоминаний не откладывается. Он все моментально забывает. Подумай – вообще никаких архивов. Тебе, может, это подойдет?

– …

– Нет? Никаких архивов – только настоящее. Как будто все время глядишь из окна поезда. Поле, телеграфные столбы, веревки с бельем, туннель – никаких тебе связей, никаких причин, никакого повторения.

– …

– Наверное, с тобой можно было бы так сделать. Вилку в нос, и привет. Я подозреваю, государственное здравоохранение уже предлагает такие услуги.

Грэм иногда сомневался, что Джек воспринимает его всерьез.

* * *

На протяжении нескольких недель после возвращения из Франции все как-то держалось. Энн обнаружила, что смотрит на Грэма отчасти знакомым способом, хотя сама она этот способ раньше никогда не применяла. Она смотрела на него, как смотрят на алкоголика или потенциального самоубийцу, молчаливо выставляя ему оценки за совершенно обыденные действия вроде поедания хлопьев на завтрак, переключения передачи, непроваливания сквозь телевизионный экран. Конечно, она не сомневалась, что он не относится ни к алкоголикам, ни к потенциальным самоубийцам. Он действительно пил несколько больше обычного; и Джек действительно в своей тактичной манере намекнул ей, что Грэм совершенно спятил. Но Энн лучше знала, как обстоят дела. Она, для начала, лучше знала собственного мужа; и Джека тоже знала. Он всегда предпочитал, чтобы жизнь была окрашена в зловещие тона, а люди оказывались психами, потому что так интереснее. Неким образом это как бы оправдывало его призвание.

Когда месячные прошли, Энн ждала, что Грэм захочет заняться с ней любовью, но он не выказывал особого желания. Она обычно ложилась раньше; он под каким-нибудь предлогом оставался на первом этаже. Ложась в постель, он целовал ее в лоб и укладывался в свою позу сна практически сразу же. Энн не было все равно, но при этом было все равно: она предпочитала, чтобы он этого не делал, если ему не хочется; тот факт, что он не хотел притворяться, означал, казалось ей, что между ними по-прежнему существует честная связь.

Часто он плохо спал, неуклюже отбрыкиваясь во сне от воображаемых соперников, что-то бормоча и резко попискивая, как паникующий грызун. Он боролся со своим постельным бельем, и, вставая раньше его, она обнаруживала, что с его стороны кровати простыни полностью выпростались из-под матраса.

Однажды утром она обошла кровать и посмотрела на него; он лежал на спине, спящий, полураскрытый. При спокойном выражении лица обе его руки лежали по бокам от головы с напряженно раскрытыми ладонями. Ее взгляд опустился от его кабинетной груди с беспорядочными клоками седеющих волос к полнеющей талии, а от нее – к гениталиям. Его член, меньше и вроде бы розовее обычного, лежал под прямым углом на его левой ноге; одно из яичек было скрыто, другое, с натянутой цыплячьей кожей, лежало непосредственно под членом. Энн глядела на лунный ландшафт этой сферы, на неровную, бугристую кожу, на неожиданное безволосие. Как странно, что такой ерундовый, такой причудливый на вид орган создает столько проблем. Может быть, его следует просто игнорировать; может быть, это все не важно. В пристальном взгляде при утреннем свете, когда владелец мирно спал, весь этот розово-коричневатый комплекс показался Энн странным образом несущественным. Немного посмотришь, и кажется, что он и к сексу-то практически никакого отношения не имеет. Да, верно: то, что кроется у основания бедра Грэма, никакого отношения к сексу не имеет – это просто очищенная креветка и грецкий орех.

* * *

На мяснике был фартук с синей полосой и соломенная шляпа с синей лентой вокруг тульи. Впервые за многие годы, стоя в очереди, Энн подумала, как странно сочетаются друг с другом фартук и шляпа. Шляпа-канотье напоминала о лодочнике, который ленивым ударом весла будит медлительную, заросшую ряской реку; забрызганный кровью фартук свидетельствовал о преступной жизни, о психопатических убийствах. Почему она никогда раньше этого не замечала? Мужчина выглядел совершенно шизофренически: учтивость и зверство, утрамбованные вместе в некое подобие нормальности. А людям ведь кажется, что все и правда нормально; они не изумляются, что этот человек самим своим присутствием сообщает о двух несовместимых вещах.

– Слушаю, красавица.

Она чуть не забыла, зачем, собственно, пришла.

– Два куска свинины, мистер Уокер, будьте добры.

Мясник швырнул их на широкие весы, как рыбу.

– Шесть яиц, больших, коричневых. Впрочем, давайте уж целую дюжину.

Уокер, стоя к Энн спиной, многозначительно поднял бровь.

– И можно заказать «шатобриан» на субботу?

Поворачиваясь к ней, мясник улыбнулся:

– Я так и думал, что требуха с луком вам рано или поздно надоест.

Энн засмеялась; выходя из магазина, она подумала: какие странные вещи говорят продавцы; наверное, это особенность ремесла; через некоторое время все клиенты становятся неотличимы друг от друга; и голова у меня действительно грязная. Между тем мясник думал: ну хорошо, что он вернулся на работу, или нашел новую, или что там.

Энн рассказала Грэму, как мясник принял ее за кого-то другого, но он только хмыкнул в ответ. Ну ладно, подумала она, это не то чтобы очень интересная информация, но все-таки повод для разговора. Грэм становился все более молчаливым и сосредоточенным. Казалось, что теперь говорит почти исключительно она. Поэтому она и заводит речь про что-нибудь вроде мясника. А когда это происходит, он хмыкает, как будто хочет сказать: я не так разговорчив, как ты ожидаешь, именно потому, что ты говоришь о таких скучных предметах. Однажды она пыталась описать новую ткань, которую видела на работе, и посредине ее тирады он вдруг поднял взгляд и сказал:

– Мне все равно.

– Все равно побит давно, – машинально ответила она.

Так ей всегда говорила бабушка, когда в детстве Энн выказывала нахальное равнодушие. А если это «все равно» подразумевало истинную неподатливость, бабушка прибегала к полной версии:

Все равно побит давно,И ему не все равно.Положили в суп вчера,Кипятили до утра.

От летнего отпуска у Грэма оставалось еще целых три недели (Энн никак не могла привыкнуть называть это каникулами). Обычно это был один из лучших кусков года, когда Грэм вел себя дружелюбно и радостно. Она уходила на работу, радуясь, что он остается дома, будет немножко читать, может быть, что-нибудь приготовит на ужин. Иногда, в последние год-два, она убегала с работы в середине дня, приходила потная и возбужденная от жары и собственной легкой одежды, от толчеи и шума подземки; они без всяких слов понимали, почему она пришла так рано, и отправлялись в постель, когда ее тело было еще влажным на всех сгибах.

Дневной секс – самый лучший, считала Энн. Утреннего секса ей в свое время вполне хватило; обычно он означал «Извини за вчерашнее, но вот пожалуйста», а иногда – «Ну, теперь-то ты меня сегодня не забудешь», но ни одна из этих эмоций ее не привлекала. Вечерний секс – ну, это просто секс по умолчанию, правда? Он мог варьироваться от обволакивающего счастья через сонное согласие к напряженному «Ну мы же ради этого так рано легли, давай уже займемся». Вечерний секс был так же хорош, так же нейтрален, безусловно так же непредсказуем, как секс вообще. Но дневной секс никогда не оказывался просто вежливым способом что-нибудь загладить; это был намеренный, целенаправленный секс. Иногда в нем слышался причудливый шепот (даже в случае замужества) – «Вот что мы делаем сейчас, и я все равно хочу провести с тобой вечер». Дневной секс приносил подобные неожиданные радости.

Один раз после возвращения из Франции Энн попробовала вернуться к этому. Но когда она пришла домой, Грэма там не было, хотя он обещал, что никуда не уйдет весь день. Она почувствовала себя муторно и расстроенно обошла квартиру, проверяя каждую комнату. Она приготовила себе чашку кофе. Пока она его пила, ее настроение свободно скатилось до разочарования и ниже. Они не могли заняться любовью; он куда-то свалил; если бы у него был хоть какой-нибудь инстинкт, какое-то предчувствие… Она внутренне порицала сущностную неспособность мужчин почувствовать настроение, уловить мгновение. Потом она вдруг встрепенулась: вдруг он ушел, но собирался прийти? Вдруг что-то случилось? Сколько времени уходит, пока это выяснится? Кто тебе позвонит? В интервале пятнадцати секунд она достигла очевидных радостей вдовства. Ну и пожалуйста, помирай, не возвращайся, увидишь, насколько мне все равно. Перед ее глазами промелькнули быстро сменяющиеся кадры с автобусом, застрявшим посредине дороги, раздавленными очками, черным пакетом в человеческий рост, который погружают в «скорую помощь».

Потом она вспомнила Марджи, свою школьную подругу, которая лет в двадцать пять влюбилась в женатого мужчину. Он оставил семью, завел с ней хозяйство, перевез все свои вещи, развелся. Они планировали завести детей. Через два месяца он умер от совершенно обычной и крайне редкой гематологической болезни. Спустя несколько лет Марджи рассказала Энн о своих чувствах: «Я очень его любила. Я собиралась провести с ним остаток жизни. Я разбила его семью, так что, даже если бы мне не хотелось продолжать, это было необходимо. А потом он похудел, побелел, истончился, и я наблюдала за тем, как он умирает. А на следующий день после его смерти я услышала, как что-то внутри меня говорит: „Ты свободна“. Повторяет и повторяет: „Ты свободна“. Хотя мне этого совершенно и не хотелось».

Энн не понимала этой эмоции – но теперь поняла. Она хотела, чтобы Грэм оказался дома, немедленно, в безопасности; она хотела при этом, чтобы он лежал под колесами автобуса, растянулся, опаленный, на рельсах в метро, был пронзен приводным валом автомобиля. Эти два желания сосуществовали и даже не собирались враждовать между собой.

Когда Грэм явился, около семи, ее чувства поутихли. Он сказал, что ему внезапно понадобилось кое-что посмотреть в библиотеке. Она не задумалась, верить этому или нет, она больше не спрашивала, видел ли он в последнее время какие-нибудь хорошие фильмы. Ему явно не казалось, что перед ней следует за что-нибудь извиняться. Он выглядел слегка уставшим и с порога отправился принять душ.

Грэм более или менее не врал. Утром, когда Энн ушла, он дочитал статью и помыл посуду. Затем обошел весь дом, как грабитель, удивляясь каждой комнате. Как всегда, дорога привела его в кабинет. Он мог, конечно, засесть за новую биографию Бальфура, которую он даже купил. Эта мысль его вполне привлекала, потому что в наши дни биографии – так ему, по крайней мере, казалось – все больше говорили о сексе. Историки, и в лучшие-то времена не отличавшиеся сексуальной прытью, наконец из некоторых источников узнали о существовании Фрейда. И внезапно все стало сводиться к сексу. Был ли Бальфур хорош в койке? А у Гитлера правда было одно яичко? А Сталин устраивал Большой террор в постели? У этого исследовательского метода, подумал Грэм, ровно столько же шансов найти историческую истину, как при раскапывании ворохов государственных бумаг.

Он охотно почитал бы о фригидности Бальфура, и в некотором смысле это было даже необходимо, потому что кое-какие из его самых прилежных студентов могли прямо сейчас пролистывать эту самую книгу. Но в более общем смысле он к этому не стремился. В конце концов, он не собирался менять свой подход к истории с интуитивно-прагматического (как ему в данный момент казалось) на психосексуальный; начать с того, что на кафедре все переполошатся. Кроме того, даже если все студенты до единого к следующему семестру прочитают эту биографию (которая становилась в его воображении все толще и толще, пока лежала непрочитанная), он, Грэм, все равно будет знать обо всем намного больше, чем они, вместе взятые. Большинство из них почти ничего не знали вначале, быстро утомлялись, читали не больше, чем нужно, чтобы не провалиться совсем, одалживали друг у друга конспекты перед экзаменами и были бы рады диплому с любыми отметками. Стоило назвать им фамилию какого-нибудь исследователя – и все они страшно пугались. А эта книга длинная, как будто спрашивали они, а нельзя ли без нее обойтись? Грэм обычно называл несколько внушительных имен в первые же недели, но в основном опирался на свое умение утомлять. Pas trop d’enthousiasme[44]. Не перевозбуждай их, говорил он себе, глядя на ряды первокурсников; никогда не знаешь, чем это для тебя обернется.

Так что вместо Бальфура он забрался в ящик своего стола, посвященный 1915–1919 годам. В новом журнале была одна девушка, с которой он особенно хотел подрочить. Большинство девушек в большинстве журналов, разумеется, подходили для серьезного флирта и даже – если пальцы тебя подводили в критический момент – для завершающего порыва. Но каким-то образом в каждом журнале всегда оказывалась какая-нибудь любимица, к кому стоило вернуться, о ком можно было думать с нежностью и почти выискивать среди прохожих на улице.

Его нынешней любимицей была «Ума», девушка с тонким лицом отличницы. И в самом деле, одна из фотографий изображала ее за чтением книги в твердом переплете; наверное, какой-нибудь бестселлер книжного клуба, неодобрительно подумал он, но все равно лучше, чем ничего. Контраст между этим нежным лицом и решительным, почти агрессивным жестом, с которым она выворачивала свое влагалище, раз за разом сражал Грэма наповал. «Ума сведет вас с ума», – непритязательно, но вполне правдиво сообщал заголовок.

В ванной Грэм перечитал весь журнал, кроме страниц, посвященных Уме (почему не она на главном развороте, возмущенно спрашивал он; уж куда лучше, чем эта, как ее, в фотосессии по мотивам «Тома Джонса»[45] в вышитых комбинациях и, господи боже, в мягком фокусе). В то время как Ума, продемонстрированная в почти пугающих подробностях под конец журнала… Буквально еще пара страниц с читательскими письмами и рекламой массажных салонов, и можешь перейти к ней, пообещал он себе. Ну вот, пора. Левой рукой он нашел Уму, правая взялась за дело. Еще раз – сколько там страниц с ней? Да, восемь, три разворота, одна страница в начале и одна в конце, лучший разворот на страницах шесть-семь, хорошо, начнем с конца, господи, да уж правда, потом опять к началу, вот так, потом дальше, и вот, да, этот снимок, а теперь опять обратно, надо посмотреть на каждое из трех изображений медленно, любовно, а потом вот на то, вот на то. Отлично.

После обеда он устроился перед телевизором и настроил его на канал ITV; потом включил видеомагнитофон, нажал на «Запись» и сразу же – на паузу. Чтобы не потерять две или три существенные секунды. Он сидел так больше часа, смотрел сериалы и, наконец увидев то, что хотел, быстро отключил паузу. Пятнадцать секунд спустя он нажал кнопку «Стоп». Потом еще раз пересмотрел пленку целиком. Поначалу его это не беспокоило, но позже он задумался. Может быть, надо съездить в Колиндейл; может быть, так он сумеет приглушить тоску. Странно, какой неистовой может быть тоска. Странно и то, что один и тот же человек может быть совершенно счастливым и совершенно истосковавшимся. Может быть, если ты был настолько счастлив, ты обречен на такую тоску. Может быть, эти сущности связаны друг с другом, как кружащиеся фигурки на часах с кукушкой. Ку-ку, подумал он, ку-ку. Кто из вас теперь появится?

* * *

У Джека была неискренняя улыбка – равно как и искренняя. К этому открытию Сью пришла годы спустя; и когда различие уже удалось установить, оно оказалось четким индикатором его поведения. Неискренняя улыбка в чуть большей степени демонстрировала верхний ряд зубов и держалась чуть дольше необходимого; наверняка были и какие-нибудь другие тонкости, но их скрывала борода.

По выходным Джек обычно с охотой болтал про Хендриков и строил предположения, даже если ничего нового не происходило. Сью с радостью ожидала новых серий в мыльной опере приятелей. Она не настолько их любила, чтобы испытывать беспокойство. Однако в эту пятницу на ее вопрос Джек буркнул:

– На этой неделе терапевтом не работал.

– Как ты думаешь, что они делают?

– Без понятия.

– Ну представить же можно.

Его явно нужно подстегнуть; может быть, она к этому вернется завтра. Но тут она поняла, что этого не случится: он посмотрел на нее через стол, показал больше зубов, чем обычно, и ответил:

– По-моему, тема слегка исчерпалась, голубка моя.

Каждый раз при виде этой улыбки Сью чувствовала, что понимает, как можно ненавидеть Джека. Не то чтобы она сама это испытывала – в конце концов, Джек всегда активно работал над тем, чтобы нравиться, – но каждый раз, когда он так улыбался, она думала про себя: «Ну конечно; мало того, так будет всегда». Потому что первая такая улыбка случилась одновременно с первым эпизодом, когда ей стало известно о неверности Джека. На этом закончился период, который она про себя называла «периодом аборигенов реки Талли».

Незадолго до того, как это случилось, Сью прочитала статью про аборигенов реки Талли – небольшое австралийское племя, судя по всему, единственных людей на свете, которые так и не догадались о связи между сексом и зачатием. Они думали, мол, сексом занимаются для удовольствия, мол, это все равно что рисовать на себе узоры из грязи или что-нибудь в этом роде, а зачатие – дар небес, который приходит таинственным способом, хотя то, как ты бросаешь кости или освежевываешь валлаби, может иметь на это какое-то влияние. Если подумать, таких племен, как на реке Талли, должно быть гораздо больше.

Разумеется, про аборигенов реки Талли существовала и другая гипотеза. Она состояла в том, что они прекрасно знали, у какой причины какое следствие, и просто проверяли, как долго смогут водить за нос высокомерных антропологов, которые пришли в такой восторг от этой неуклюжей сказочки. Они ее и придумали-то исключительно оттого, что им уже дико надоело отвечать на вопросы про Великого Охотника в небе; к тому же, как и большинство людей, они предпочитали обсуждать баб, а не Бога. Однако эффект их выдумки оказался феноменальным, и с тех пор шоколад и радиоприемники в их племени никогда не переводились.

Сью догадывалась, какая версия больше понравится Джеку, – в конце концов, мужчины циничнее женщин. Женщины верят, пока гигантская гора доказательств не склонит их к обратному. В этом и состояло ее родство с аборигенами реки Талли. Оно прервалось через десять месяцев после свадьбы, хотя накопившееся к этому моменту досье уже давно было более чем достаточным. В пятинедельный период уместился Эпизод с Потерянной Рубашкой, Внезапный Интерес к Покупке Зубной Пасты, Отмененный Ночной Поезд из Манчестера и Шутливая Потасовка, в ходе которой ей не давали прочесть одно из писем «от поклонников». Но все это ничего не значило, пока Джек не обнажил верхние зубы и не удержал улыбку на секунду дольше обычного; тут все детали сложились, и она поняла, что он трахается с кем-то еще. Единственное слабое, отдаленное утешение она находила в том, что если аборигены реки Талли действительно были так наивны, они, должно быть, почувствовали бы себя намного хуже ее, когда антропологи наконец решились бы рассказать им про Взаимосвязь.

Она давно научилась не цепляться к фальшивой улыбке. Ничего не спрашивать. От этого не так больно, и до следующего раза о случившемся можно просто забыть. Она не стала цепляться к последнему уклончивому замечанию Джека про Хендриков; не стала, например, спрашивать, не решил ли он использовать свою кушетку для более практических методов терапии.

Правдивый ответ на это был бы отрицательным, хотя сопутствующие обстоятельства ее вряд ли успокоили бы. На той неделе Джек слегка подкатил к Энн. Ну она же приходила, да, и часто, как ему казалось, почти без всякого повода. Он знал, что их роман официально отменен. Но с другой стороны, она продолжала приходить, а поскольку Грэм дрочит как паровоз… Я ни в чем не виноват, думал Джек, такова моя природа. Если бы я не был неверен, процитировал он, я не был бы верен себе.

Так что он попытался. Иногда в конце концов это оказывалось единственным вежливым шагом. К тому же Энн – старинный друг, она не истолкует это превратно. Более того, он же не пустился во все тяжкие. Просто взял ее за руку, когда она собралась уходить, поцеловал ее аккуратнее, чем требовала обычная дружба, оттянул ее от входной двери и бережно довел до подножия лестницы. И вот что забавно – она дотуда дошла. Прошла десяток ярдов или около того с его рукой на талии, пока вдруг молчаливо не вырвалась и не направилась обратно к двери. Она не стала взвизгивать, не ударила его, даже не была особенно удивлена. Так что, думал он, глядя на Сью и одаряя ее победительной улыбкой, он остался абсолютно верным мужем. На что тут жаловаться?

* * *

Отпускных фотографий у Грэма не получилось, что не слишком его удивило. Время от времени, переводя кадр, он чувствовал, что рычаг перевода транслирует его большому пальцу подозрения на какое-то внутреннее замешательство фотоаппарата, но, пока рычаг все-таки поворачивался, он надеялся на лучшее. В мастерской напечатали первые восемь кадров – там Энн сидела на крыше фермерского дома с привязанной к ее ноге козой, а вторая половина дома ловко укрывалась в каркассонских бастионах, – но потом сдались.

Хотя Энн уверяла, что все карточки получились забавными, а некоторые даже высокохудожественными, Грэм только пробурчал что-то и все выбросил. Негативы выбросил тоже. Позже он об этом жалел. Ему оказалось на удивление трудно вспомнить что-нибудь об отпуске даже спустя всего месяц с небольшим. Он помнил, что там он был счастлив, но без визуального подтверждения, где именно он был счастлив, память об этой эмоции представлялась бесцельной. Даже мутная двойная экспозиция оказалась бы уместна.

Почему это происходит – в дополнение к фильмам Энн и к его журналам? Что, в его мозгу какие-то рычаги внезапно сместились и сделали его визуально чувствительным? Но может ли такое случиться через сорок с лишним лет – сорок с лишним лет зацикленности на словесном аспекте бытия? Очевидно, что на каком-то этапе весь механизм начал приходить в негодность; от него стали отслаиваться части, мышцы – если там есть мышцы – устали и прекратили нормально функционировать. Надо уточнить у коллеги, у геронтолога Бейли. Но в сорок с небольшим? Что могло повлиять на такой сдвиг восприятия? Про мозг ты думаешь, когда вообще думаешь, как про некоторый инструмент – ты вкладываешь туда разные вещи и получаешь оттуда ответы. А теперь внезапно оказывается, что это он использует тебя: сидит там, занятый собственной жизнью, и дергает штурвал ровно в тот момент, когда все, по твоим представлениям, идет как нельзя лучше. Что, если мозг стал твоим врагом?

9

Иногда сигара…

Позвать гостей предложила Энн. По крайней мере, тогда квартира станет меньше похожа на полицейский участок и это изменит, пусть ненадолго, мрачный распорядок их вечеров. Выглядел он так: после ужина, заполненного опосредованными претензиями, после демонстративного опьянения Грэм молча удалялся в свой кабинет; Энн оставалась читать или смотреть телевизор, но главным образом ждала, что Грэм снова спустится. Ей самой казалось, что она как будто сидит на пластиковом стуле перед металлическим столом, вдыхая застоявшийся запах табака и ожидая, пока они вдвоем войдут в комнату – тот добросердечный, кто только и желает помочь, и тот непредсказуемо жестокий, которому достаточно всего лишь прикоснуться к плечу, чтобы выморозить человека целиком.

Примерно через час Грэм спускался на первый этаж и шел на кухню. До нее доносился стук льда, брошенного в стакан; или, иногда, в два стакана. Если стаканов оказывалось два, он был в добром настроении – иными словами, по-доброму подавлен. Он протягивал ей стакан и бормотал:

Стаканчик будет очень кстатиОт кабинета до кровати.

Потом он садился рядом и либо досматривал вместе с ней дурацкую телепередачу, либо бессвязно ныл про то, как ее любит, либо и то и другое. Она ненавидела такие подтверждения любви; это выглядело как еще один повод для чувства вины.

Впрочем, чаще на первый этаж спускался другой – тот, у которого был один стакан в руке. Он точно знал, в чем твое преступление, и не собирался выслушивать твои показания, а просто зачитывал обвинения по порядку, как будто это уже приговор. А когда Грэм оказывался в таком настроении – что происходило примерно в двух случаях из трех, – он нападал на нее, повторяя набор имен и пересказывая свои жуткие сны, которые состояли из прелюбодеяния, членовредительства и мести. Иногда она задумывалась, правда ли все это, не придуманы ли эти сновидения, просто чтобы привести ее в ужас.

Всегда, даже в самые агрессивные вечера, его подкашивало: через час-полтора, когда она наливала себе чего-нибудь, чтобы устоять, когда он наливал себе несколько раз, когда он успевал допросить ее про самые невероятные связи, он вдруг затихал, а потом начинал плакать. Голова его клонилась книзу, и слезы, набухавшие в глазах, заполняли стекла очков, а потом вдруг вырывались наружу по обе стороны носа и текли по щекам. Он плакал в четыре ручья, не в два, как обычно бывает, и выглядело это вдвое печальнее. Потом Грэм говорил ей, что весь этот загадочный гнев был направлен не на нее, а на него самого, что ему не в чем ее упрекнуть, что он ее любит.

Энн знала, что это правда, и знала, что она никогда его не бросит. Это ничего бы не решило. Кроме того, они оба считали, что он вполне психически здоров. Брошенное вскользь в разговоре с Энн замечание Джека, что тут мог бы помочь психиатр, они практически не обсуждали. Для этого нужно быть либо более самонадеянным, либо менее уверенным в себе, думала она. Нужно быть менее обычным, менее английским. Это просто одна из тех кочек, через которые рано или поздно перебирается любой брак. Серьезная кочка, ничего не скажешь – скорее, скала, – но и Грэм, и Энн верили, что он через нее переберется. Все равно это одинокое занятие; даже Джек теперь был меньше расположен посвящать им свое драгоценное время, особенно после того, как она оттолкнула его у подножия лестницы.

Так что по вечерам Энн тихо пережидала вспышки Грэма, а ближе к ночи гладила его по голове и вытирала его слезы носовым платком. Потом она вела его в спальню, и они ложились на кровать, вымотанные печалью. Лежа на спине бок о бок, они были похожи на скульптурное надгробие.

Энн тщательно изучила список потенциальных гостей. Естественно, никаких старых ухажеров. Надо, чтобы пришел Джек, но это не страшно – история уже переписана. Никого, кто бы знал слишком много о ее прошлом; никого, решила она, кто бы вдруг вздумал с ней заигрывать после нескольких рюмок. Это все больше напоминало сбор вегетарианцев.

– А по какому поводу мы их приглашаем? – поинтересовался Грэм за обедом.

– А что, разве это обязательно?

– Ну, у нас могут спросить. В гости всегда зовут по какому-то поводу.

– Разве нельзя пригласить в гости просто ради гостей?

– Это все, на что мы способны?

– Ну, это может быть годовщина свадьбы или что-нибудь в этом роде.

После обеда, продолжая прибираться – это означало, как она вдруг поняла, освобождение дома от самых явных личных примет его обитателей, превращение его в максимально общественное пространство, – Энн задумалась, на что, собственно, они приглашают народ. Может быть, решила она, это своего рода оповещение друзей о том, что все в порядке. Пусть даже никто из их друзей, кроме Джека, не знал и не догадывался, что что-то не в порядке.

Первый, кто позвонил в дверь, был Джек.

– Ну и где тут какая-нибудь красотка? Что, уже все сбежали?

– Джек, ты раньше времени. Грэм вообще еще не готов.

– Черт, и правда. Понимаешь, я купил себе электронные часы, но не смог разобраться с двадцатичетырехчасовой системой. Отнимал десять. Стал подводить людей на два часа. А теперь у меня гиперкомпенсация, отнимаю четырнадцать. – Джек принял выражение «да, звучит неубедительно». Вид и голос у него были обеспокоенные. – Вообще-то, я решил, что зайду проверю, все ли в порядке. А что празднуем?

– Да годовщину свадьбы.

– Офигительно.

– Ага.

– Но только ведь это не она.

– ?..

– Я ж там был.

– Господи, Джек… первый же человек, кому я это говорю… прости, дорогой.

– Снова переписываем историю, получается?

– Ну…

– Не беспокойся, не выдам. Какое у нас нынче соотношение полов?

– Ты когда-нибудь можешь расслабиться, а, Джек?

– Всегда стараюсь расслабиться. Вопрос – с кем.

– Попробуй, что ли, быть сегодня чуть посдержаннее.

– Директива понятна. Но при этом ведь нужно выглядеть естественно, да?

– Можешь начать с того, чтобы открыть вино.

– Есть, так точно, сэр.

Джек удивительным образом выглядел не в своей тарелке. Обычно можно было рассчитывать, что он будет самим собой. Кипучесть его варьировала, но он всегда был надежно зациклен на себе. Именно поэтому он был так полезен на любых сборищах. В его присутствии другие люди чувствовали, что могут ни слова не говорить о себе, если не захотят.

Винные бутылки Джек открывал мужественно и воинственно. Он не использовал пневматические штопоры и называл их девичьими велонасосами. Он не использовал деревянные приспособления, которые крепились к горлышку и предлагали на выбор несколько рукояток. Он не использовал даже обычный ресторанный штопор: рычаг и двухшаговый процесс казались ему чистоплюйством. Он был готов рассматривать исключительно самый простой, старомодный штопор с деревянной ручкой.

Представление состояло из трех актов. Первый: штопор втыкается на уровне пояса, когда бутылка стоит на столе или на буфете. Второй: бутылка поднимается за штопор и по элегантной дуге опускается в позицию между ступнями. Третий: ноги обхватывают низ бутылки, левая рука придерживает горлышко, затем пробка вытягивается одним длинным движением, как заводят газонокосилку; пока правая рука поднимается ввысь со своим трофеем, левая рука с бутылкой в параллельном, но слегка запаздывающем движении аккуратно возвращается в исходную позицию. В этом представлении, по мнению Джека, природная сила была упакована в элегантную траекторию.

Он откупорил первые шесть бутылок на кухне. Когда вошел Грэм, он снимал фольгу с горлышка седьмой. Метод заключался в том, чтобы удалить фольгу одной длинной лентой, как яблочную кожуру.

– Ты вовремя! – протрубил он Грэму и сразу же приступил к своему трехтактному ритуалу.

Когда пробка выскочила, за ожидаемым щелчком последовал звук, который Грэм поначалу принял за эхо. Но Джек довольно улыбнулся, глядя на вино, и пробормотал:

– Не ветер, уст изменчивых дыханье…[46]

Грэм задумался, пукает ли он когда-нибудь для женщин. Не спросишь же об этом. Не спросишь женщин, потому что невозможно; и не спросишь Джека, потому что уже поздно, потому что для него – и в той части, в которой предназначалась для публики, – шутка отчасти зависела от собственной интимности, оттого что ее не выслушали, а подслушали. В качестве отклика можно было в лучшем случае пробормотать, как и сделал Грэм:

– Будь здоров.

Джек снова улыбнулся; он постепенно приходил в себя.

Еще двадцать минут никто из гостей не приходил, и они втроем сидели в гостиной, которая за это время разбухла до размеров ангара; потом, словно вырвавшись из общей пробки, половина гостей пришли одновременно. Надо было нежно уложить пальто на кровати, достать напитки, представить пришедших друг другу, пока они напряженно ищут глазами пепельницы и то, что может сойти за пепельницы. А через полчаса дело пошло само собой; люди начали относиться к хозяевам как к гостям, наполняя их бокалы и предлагая сходить и принести им еды.

Энн призвала Джека на помощь в деле рассредоточения гостей; Грэм бродил туда-сюда с бутылкой вина в одной руке и стаканом виски в другой; уровень шума поднимался привычным загадочным образом – не от прихода новых людей, а сам собой, по неконтролируемой спирали.

В центре этих звуковых спиралей, разумеется, располагался Джек. Он стоял примерно футах в восьми, увлекая разговором двух самых некрасивых моделей, которых смогла отыскать Энн, – полных девушек, специализировавшихся на рекламе уездного твида и плащей. Но все модели – хамелеоны, и им все равно как-то удавалось выглядеть стройными и светскими. Джек, не прерывая рассказа, поймал взгляд Энн и подмигнул ей. Одна из светских девушек обернулась; Энн кивнула, улыбнулась, но подходить к ним не стала.

Джек курил сигару. «Хочешь игрушку монашки?» – обычно спрашивал он, с усмешкой доставая пачку панетелл. Энн сомневалась, что он уже успел это сказать, хотя он всегда уверял ее, что чем чопорнее девушка, тем свободнее следует разговаривать. Интересно – и уместно, – что он курит сигару. Видимо, он решил, что трюк с сигаретой для этих девушек не подходит, что нужно что-нибудь более властное. Забавно, что с сигарой Джек выглядел так же естественно, как и с сигаретой. Его образ перенастроился без всяких проблем.

Маршрут Энн, подливавшей гостям вино, постепенно вел ее все ближе к Джеку и двум моделям. Приближаясь, она слышала, как он подъезжает к одной из своих любимых острот.

– «…с сигарой не сравнить»[47]. Впрочем, это всего лишь Киплинг. Вам нравится Киплинг? Не знаю, никогда не подвергалась киплингу; понимаю. Впрочем, про сигары и женщин Киплинг в корне ошибался, правда? – (Вопросы всегда были риторическими.) – Тут-то надо обратиться к Фрейду, правда?

Модели посмотрели друг на друга.

– Знаете, что Фрейд об этом сказал?

Они не знали. Имя Фрейда было связано для них с несколькими вещами: со змеями, с тем, что все, в сущности, про секс, и еще с чем-то, о чем им думать не хотелось; кажется, с задницей. Они немного похихикали в предвкушении следующего коронного номера. Джек слегка покачался взад-вперед, засунул большой палец в карман своего кожаного жилета, призывно помахал сигарой и кокетливо затянулся.

– Фрейд сказал… – он сделал еще одну паузу, – «Иногда сигара – это просто сигара».

Модели взвизгнули от удовольствия и облегчения, подняв уровень шума еще выше. Энн подошла к ним, и Джек приветственно погладил ее по попе.

– Привет, красавица! – проорал он, хотя стоял прямо рядом с ней; более того, его рука теперь обнимала ее за плечо.

Энн повернула к нему голову, чтобы обратиться к нему шепотом. Он рукой почувствовал ее движение, краем глаза уловил траекторию ее головы, решил, что ему предлагают поцелуй, и ответил на это радостной горизонтальной атакой. Энн в последний миг успела увернуться от его губ, но пропахшая сигарным дымом борода тем не менее энергично проехалась по ее щеке.

– Джек, – прошептала она, – мне кажется, руку лучше убрать.

Модели ее просьбы не слышали, но заметили, с какой скоростью Джек убрал руку – почти в пародийном пароксизме солдата на параде.

– С Фрейдом вот какая штука…

Энн улыбнулась, давая понять, что удаляется. Джек пускался в одну из своих давно готовых тирад про то, как фрейдовские толкования снов либо очевидны («Женщина идет по Краутштрассе, покупает себе черную шляпу; старый мошенник берет с нее 5000 крон, чтобы доложить ей, что она жаждет смерти мужа»), либо неподтверждаемо фантазийны; про то, что пациенты аналитиков и те, кто психует в одиночестве, излечиваются с одинаковой вероятностью; про то, что с точки зрения науки о понимании людей методы писателя гораздо древнее и разработаннее; про то, что любую попытку прилечь на его кушетку на час-другой с целью предложить ему бесплатный материал для дальнейшей работы он только приветствует; про то, что они могут при этом выбрать любую роль и любую игру себе по нраву; про то, что его любимая игра (здесь плутовское подмигивание) – это игра в карты на раздевание…

Энн долила некоторым гостям вино, взбодрила приунывшую компанию в углу комнаты и огляделась в поисках Грэма. В гостиной она его не нашла и отправилась на кухню. Там какой-то бродяга раскурочивал холодильник. Приглядевшись внимательнее, она поняла, что это всего лишь Бейли, геронтолог, коллега Грэма, который, хотя и был более чем состоятелен, всегда старался выглядеть максимально потрепанным и обычно добивался в этом успеха. Он был в плаще даже в помещении; его длинные волосы выглядели бы белесо, если бы не были грязными.

– Думал поджарить потрошков, – сказал он, бросая в недра холодильника взгляд, который ясно говорил: «Собственность – это кража».

– Чувствуйте себя как дома, – запоздало разрешила Энн. – Грэма не видели?

Бейли лишь покачал головой и продолжил разворачивать полиэтиленовые пакеты.

Наверное, пошел в туалет. Она отвела на это пару минут; потом еще пару – вдруг там очередь. Затем она пошла к его кабинету, тихо постучалась и отворила дверь. В комнате было темно. Она вошла и подождала, пока глаза привыкнут. Нет, здесь он не прячется. Она бросила взгляд в сад, ближняя часть которого была освещена светом из стеклянных дверей гостиной. В дальней же, самой темной части, на альпийской горке сидел Грэм и смотрел в сторону дома.

Она быстро спустилась и задернула шторы в гостиной. Потом вернулась на кухню, где Бейли вилкой вынимал из сковородки наполовину прожаренные кусочки куриной печени. Она схватила тарелку, вывалила на нее содержимое сковородки, сунула ее ему в руку и подтолкнула псевдооборванца в сторону гостиной, строго наказав ему:

– Раздайте гостям, мистер Бейли.

Затем прошагала сквозь кухню и вышла из боковой двери наружу. Грэм сидел на большом камне, левым ботинком наступив на стебли обриеты; между ступнями была зажата полупустая бутылка виски «Хейг». Он смутно хмурился, глядя на стеклянные двери, которые теперь оказались занавешены изнутри. В этой точке пики и провалы гостевого шума выравнивались в стабильную, усредненную звуковую дорожку.

Энн было жалко Грэма, и при этом она была раздражена до предела. Это противоречие разрешилось в спокойную, профессиональную интонацию.

– Грэм, в чем дело? Или ты просто пьян?

Он не посмотрел ей в глаза и ответил не сразу. Иногда, казалось ему, жизнь исключительно из этого и состоит: жены задают тебе раздраженные вопросы. Так было на протяжении пятнадцати лет с Барбарой. Встретив Энн, он надеялся, что все это кончилось. А теперь кажется, что оно снова завелось. Почему его не могут просто оставить в покое?

– Пьян – да, – наконец сказал он. – Просто пьян – нет. Дело.

– И в чем дело?

– А. Дело. Дело, что видишь, как жена целует друга. Дело дело. Видишь, как лучший друг гладит жене… задницу. Дело дело.

Вот оно что. Где ж он стоял? Да не важно, с какой это стати Джек Лаптон не может поцеловать ее на вечеринке? Она с некоторым трудом удержалась в медсестринском тоне:

– Грэм, я поцеловала Джека, потому что была рада его видеть, а он делал все, что может, чтобы гостям было весело, чего в данный момент не скажешь про тебя. Он обнял меня, потому что… потому что он Джек. Я оставила его с Дианной и Джоани, и он был очень доволен.

– А. Прости. Прости. Виноват. Не помогал с гостями. Джек помогает. Джеку разрешают потрогать жену за попу… за помощь. Надо больше помогать. Добрый старый Джек, милый старина Джек. Дело? – обратился он к бутылке виски. – Нет дела. Пропало дело. Жена целует помощника. Дело пропало. Все пропало.

Энн сомневалась, что сможет сдержать раздражение. Она подобрала бутылку «Хейга» и пошла обратно, по дороге выливая остатки на лужайку. Заднюю дверь затворила и заперла. Она снова появилась в гостиной с бутылкой вина в каждой руке, что должно было объяснить ее отсутствие. Энн несколько раз сказала там и сям, что Грэм перебрал с выпивкой и заснул наверху. Новость постепенно разошлась кругами, и гости, сдержанно улыбаясь, начали разъезжаться. Джек, слишком поздно взявшийся за попытку отделить Дианну от Джоани, ушел с обеими.

В доме оставалось лишь трое гостей, когда Грэм набросился на стеклянные двери с садовой вилкой в руке. Зубцы соскользнули с панели, поэтому он перехватил ее и разбил стекло рукояткой. После этого методично отколотил еще несколько кусков, пока дырка не стала достаточной для прохода. Он швырнул вилку в сторону лужайки как дротик – она воткнулась в землю, удержалась, накренилась и упала плашмя – и, отодвинув занавеску, забрался в дом. Выпутываясь из занавески и щурясь от освещения, он увидел перед собой жену, своего сослуживца Бейли и молодых супругов, которых он не помнил вообще. Мужчина держал в вытянутой руке бутылку, готовый защищаться от безумного грабителя. Бутылка была не открыта.

– Поосторожнее. Два двадцать пять стоит, между прочим. Если уж приспичит, лучше белым. – Он нетвердой походкой доковылял до кресла и сел. Ему вдруг пришло в голову, что нужно, наверное, объяснить гостям свои действия. – Ну, – сказал он, – не мог войти. Извините. Извините. Ключа не было.

Энн сопроводила гостей к выходу. Перетрудился. Беспокоился о вечеринке. Слишком много выпил. Дочь болеет (это она придумала). Уже на тротуаре Бейли обернулся, посмотрел на нее очень внимательно и объявил, как будто это епископское благословение:

– Крепкое с вином не смешивать – и проблем не возникнет.

– Это мудрая мысль, мистер Бейли. Я ему передам.

Она вернулась в дом, принесла скотч и газеты и залатала разбитое стекло. Потом налила себе большой стакан виски. Села на стул напротив Грэма и глотнула – много. Он выглядел спокойным и почти трезвым. Может быть, он слегка паясничал, когда вошел через стекло, – притворялся более пьяным, чтобы ей было не так неловко. Причудливая заботливость, если так.

Как странно переплетаются в жизни причины и следствия, думала она. Джек трогает меня за задницу, и Грэм вышибает садовой вилкой стеклянные двери. В чем логика такого отклика на что бы то ни было? Или более существенная цепочка: много лет назад у меня была совершенно нормальная жизнь, и я была ею вполне довольна, и из-за этого мой муж, обычно милый и обходительный, которого я тогда даже не знала, слетает с катушек.

Она постаралась вспомнить, что Грэм, вообще-то, в сущности, милый человек. Все ее друзья – а особенно подруги – на этом сходились. Он был нежен; он был умен; он не рисовался, не прихорашивался, не наезжал, как делали многие представители его пола. Так говорили ей друзья и подруги, и Энн с радостью согласилась бы с ними. Раньше. Постепенно Грэм перестал казаться таким уж необычным по сравнению с прочими мужчинами. Ей не казалось, что он по-прежнему интересуется ею. Он превратился в мужчину, похожего на остальных мужчин, – любовно удивляющегося собственным эмоциям, принижая эмоции партнерши. Произошел регресс.

И как безжалостно он сумел выдвинуться в центр событий. Она знала про тиранию слабого – это было одно из ее первых открытий, которые касались отношений. Постепенно ей явилась и тирания вежливых – то, как добродетельные принуждают порочных к покорности. Теперь Грэм давал ей уроки в тирании пассивных. Он делал именно это; она ясно чувствовала, что с нее хватит.

– Грэм, – сказала она, обратившись к нему первый раз после его явления сквозь стекло, – ты когда-нибудь бывал в борделе?

Он взглянул на нее. Что она хочет сказать? Разумеется, он не бывал в борделе. Даже слово кажется каким-то затхлым; он не слышал его уже много лет. Оно переносило его в студенческие годы, когда они с друзьями – в стопроцентно девственной компании – шумно прощались, радостно восклицая: «Увидимся в борделе!» На что следовало ответить: «У Мейзи или у Дейзи?»

– Конечно не был.

– Знаешь, как делали в борделях? Я где-то читала.

Энн снова отхлебнула виски; продолжая это вступление, она чувствовала, как в ней разгорается искра чего-то похожего на садизм. Грэм не ответил; он сдвинул очки вбок и ждал продолжения.

– В борделях делали так – я тебя потому и спросила, вдруг ты знаешь, может, они и сейчас так делают, – иногда, для девушек помоложе, готовили маленький пакетик крови. Куриной, наверное, хотя это вряд ли существенно. Важно то, что пакетик надо было делать из какого-то очень тонкого материала. Сейчас, наверное, используют полиэтилен. Нет, вряд ли. Полиэтилен вообще довольно прочный, да?

Грэм по-прежнему молчал. В голове у него вполне прояснилось, хотя рука болела.

– Девушка запихивала его внутрь, а другие женщины – я думаю, обычным свечным воском – запечатывали ее. А потом продавали как девственницу. Если она выглядела слишком старой, они говорили, что она только что вышла из монастыря, – иногда и одевали ее как монахиню, чтобы выглядело еще пикантнее. Клиент продирался через свечной воск – я думаю, в лучших домах использовали настоящий пчелиный, – и девушка пищала, дергалась, сжимала бедра, пакетик лопался, она немножко плакала и бормотала какую-нибудь фигню, чтобы мужчина почувствовал себя могучим, сильным, но главное – первым. И потом он давал мадам особенно щедрые чаевые, потому что оставил свою нестираемую отметину, именно этого он хотел, этого добился, и девушка при этом не слетела с катушек прямо у него на руках.

Грэм понимал: что бы ни последовало – он это в некотором роде заслужил.

– Это, разумеется, получалось дороже, куриная кровь же пачкала простыни, но они все равно платили, за девственность-то, и потом, я думаю, борделям в прачечных предоставляли большую скидку. Им же столько белья приходилось перестирывать.

Непрерываемое молчание Грэма – которое означало, что он осознает ее потребность в агрессии, – показалось Энн проявлением слабости. Слабак. Слово настырно прорывалось в ее сознание. Гребаный слабак, подумала она, гребаный слабак.

– Интересно, в прачечных-то знали, что они имеют дело с борделями? Ну вот ты как думаешь, они использовали дополнительные дозы отбеливателя? Говорили – о, это белье из борделя, придется убирать следы биологических жидкостей? Как думаешь, они так говорили, Грэм? Я тебя всего лишь прошу высказать предположение. Как ты думаешь, так они делали? Или просто стирали простыни из борделя так же, как и все остальные? Общая стирка, не важно, что там на них останется?

Энн встала и подошла к стулу, на котором сидел Грэм. Он не поднимал головы. Потом сказал:

– Да?

– Что «да»? Я тебе задала кучу вопросов. На какой же из них ты любезно согласился ответить? «Да» – на вопрос «Был ли ты когда-нибудь в борделе», это «да»?

– Нет. Я только хотел сказать – что случилось?

– Что случилось? А, что случилось? Молодец, заметил, что что-то случилось. Что случилось, Грэм, что случилось – я просто подумала, что надо нам в ближайшее время купить на ужин курицу. Не такую, вымытую-выпотрошенную, которую промыли, ощипали и чем-то накололи, чтобы придать куриный вкус. Настоящую курицу, понимаешь, такую КУРИНУЮ, с перьями и ногами и этим самым, ну, на голове красным. А потом ты можешь ее разделать, и мы сольем немножко крови. А потом растопим немножко свечного воска, и в какую-нибудь ночь, в какую-нибудь особую ночь, я буду твоей девственницей, Грэм. Тебе понравится, правда ведь?

Он не отвечал и не поднимал глаз. Энн смотрела ему в макушку.

– Я буду твоей девственницей, – повторила она.

Грэм не двигался. Она протянула руку и дотронулась до его волос; он дернулся и мотнул головой. Тогда она снова повторила, на этот раз тише:

– Я буду твоей девственницей.

Грэм медленно поднялся и пошел, уклоняясь от жены, обходя ее так, чтобы не задеть, особенно чтобы не посмотреть ей в глаза, потом снова уклонился, на этот раз от журнального столика. Он не поднимал глаз от ковра, пока не достиг безопасного предела двери, потом ускорил шаг, поднимаясь наверх. Он запер дверь кабинета и сел в кресло. Он не ложился всю ночь. Он сидел в кресле, думая обо всем, что произошло, с начала медовых времен. Почему нельзя стереть узнанное? Верните мне вчерашний день, тихо причитал он. Примерно в четыре он заснул. В ту короткую ночь снов ему не полагалось.

10

Синдром Стенли Спенсера

Сколько-то лет назад Грэм читал модную книжку по зоологии. Ее тогда все цитировали, а некоторые даже пролистывали. В первой части книга доказывала, что человек очень похож на множество животных, во второй – что он очень от них отличается. Она сперва пробуждала в читателе атавистический трепет, а затем похлопывала его по спине, так что разошлась миллионными тиражами. Грэм вспомнил одну подробность: у человека не только самый большой мозг среди приматов, но и самый большой пенис. В тот момент ему это показалось загадочным и неверным – тогда его своей сетью и трезубцем изо дня в день мучила Барбара, а он отступал от нее по-крабьи, бочком, но неизменно увязал в песках. Сейчас все прояснилось. Факт, что у гигантской гориллы крошечный член, меньше, чем у самого крошечного из студентов Грэма, больше не казался парадоксом. Размер не имел никакого отношения ни к технике, ни к потребностям – он имел отношение только к неприятностям. Между ног у тебя постоянно висело предупреждение: даже не думай, что я не дам тебе сдачи.

С одной стороны, конечно, секс не имел никакого значения – особенно секс в прошлом, исторический секс. С другой – он имел абсолютное значение, он значил больше, чем все остальное, вместе взятое. И Грэм не понимал, как это положение дел может измениться. Все решения сформировались у него в мозгу, без консультаций с ним лично, много лет назад; сформировались под влиянием чертовой истории, его происхождения, родительского союза – той неповторимой комбинации генов, которую они на него навесили и велели тащить.

Джеку, понятное дело, повезло больше. Раньше Грэм считал, что его друг спокойнее относится к жизни, потому что у него больше опыта, потому что он взрастил в себе цинизм. Теперь ему так не казалось: все правила были установлены гораздо раньше. Например, Джеков Принцип парковочного штрафа относился к тем заповедям, к которым Грэм ну никак не мог прийти самостоятельно, сколько бы он ни жил и как бы бурно ни развлекался. Однажды Джек разглагольствовал о своей теории «максимальной скрытности и максимальной доброты», и Грэм перебил его:

– Но тебя же на этом ловят?

– Нет-нет, я слишком осторожен. Никаких вот этих экспедиций в чулан. Это все детский сад. В моем возрасте следует поберечь здоровье. Тахикардии нам не надо.

– Ну Сью же иногда что-нибудь узнаёт ведь?

– Типа того. Не много. Если я забываю заправить рубашку.

– И что тогда? Что ты ей говоришь?

– Использую Принцип парковочного штрафа.

– ?..

– Помнишь, как появились парковочные счетчики? Новейшая технология, все такое, штрафы разбирает компьютер – помнишь? Один мой приятель обнаружил, чисто случайно, что можно набрать кучу штрафов, оплатить последний из них и компьютер автоматически сотрет из памяти все предшествующие. Это Принцип парковочного штрафа. Скажи им про последнее, и они перестанут занимать свои хорошенькие головки всем, что было до того.

Сказал он это не цинично, не пренебрежительно – скорее с ясной симпатией к тем, кого обманывает. Это так; он таков; таким Грэм никогда быть не мог.

* * *

Решающая улика, которую искал Грэм, была ему подсказана простым и очевидным способом. Он сидел в «Одеоне» на Холлоуэй-роуд и наблюдал – третий раз за неделю, – как его жена совершает экранное прелюбодеяние с Тони Рогоцци в фильме «Сокровище глупца». Рогоцци играл обычного уличного торговца-итальянца, который по выходным с металлоискателем прочесывает сельскохозяйственные угодья вокруг Лондона. Однажды он набредает на кучу старых монет, и жизнь его преображается. Он забрасывает свою торговую тележку и свою религию, покупает костюмы с люрексом, пытается избавиться от комического итальянского акцента, отдаляется от своего семейства и от невесты. Транжиря деньги в ночных клубах, он знакомится с женой Грэма и заводит с ней роман, несмотря на родительские предупреждения.

– Да она тебя высосет насухо, бамбино, – наставляет его отец в промежутке между двумя вилками спагетти, – а потом вышвырнет, как старый башмак.

Но Тони не расстается со своим наваждением и дарит Энн дорогие подарки, которыми она якобы восхищается, но при этом немедленно продает. И как раз когда он собирается сдать за вознаграждение все оставшиеся монеты и навек отказаться от собственных корней, к его родителям являются двое визитеров: сперва полицейский, который объясняет, что все эти монеты, вообще-то, краденые, а потом старушка-мать Энн, самоотверженно заявляющая, что ее дочь – прожженная золотоискательница, которая беззастенчиво хвастается тем, как обобрала наивного молодого итальянца. Тони, погрустневший, но возмужавший, возвращается к своей семье, невесте и тележке. Во время последней сцены, в ходе которой Тони с невестой совместно ломают металлоискатель (примерно как Адам и Ева разрубали бы на части змея, подумал Грэм), аудитория «Одеона», состоявшая в основном из итальянцев, громко аплодировала и выказывала всяческую радость.

Пока те впитывали нравственный урок, Грэм углядел интересную практическую идею. В некоторый момент, придвигаясь к Энн, только что украшенной очередными бриллиантами, в роскошном ресторане и с трепетом наблюдая за светом канделябров, играющим на вырезе ее платья, временно впавший в ересь юный торговец шептал:

– Анжелика, – (это было ее не настоящее имя, а то, которым она воспользовалась для своего коварного обмана), – Анжелика, я написал тебе стих, как мой соотечественник Данте. У него была своя Беатриче, – имя он произносил, как будто это его любимый сорт макарон, – а у меня моя Анжелика.

Вот оно, думал Грэм, выходя из зала. Значит, если роман начался году в 1970–1971-м, искать следовало в пяти возможных источниках. Джек не мог сохранить тайну во всех. Во-первых, он просто не был достаточно изобретателен: если для короткой сцены ему понадобился бы автобусный кондуктор, он не смог бы его породить, не проехавшись в автобусе. Кондуктору потом было суждено появиться на его страницах с каким-нибудь крошечным изменением – хромотой или рыжими усами, – которое заставляло Джека почувствовать себя Кольриджем[48].

А во-вторых, сентиментальная натура Джека превратила его писательское «я» в усердного плательщика всех оброков и даней. Эта черта, в своей изначальной и своекорыстной форме, проявилась с максимальной силой, когда Джек полгода работал театральным критиком.

– Представь, что тебе нужно отправиться на какую-нибудь идиотскую маргинальную пьесу в Хаммерсмите, или Пекхэме, или где там еще, – объяснял писатель. – Выкрутиться не получится: твой редактор обожает все это демократическое гуано, а ты вынужден притворяться, что поддерживаешь его устремления. Ну, берешь свою старую верную фляжку и готовишься отсиживать яйца на представлении, которое призвано перевернуть основы общества на протяжении своей трехнедельной сценической жизни. Опускаешься на свое по-демократически неудобное кресло, и максимум через три минуты мозг тебе орет: «Выпустите меня отсюда!» Конечно, ты не развлекаться пришел, тебе за это, вообще-то, платят, но всему есть предел. Всему есть предел. Ну, выбираешь, значит, лучшую пышку в пьесе и объявляешь ее «новым открытием». Начинаешь с длинного введения, которое призвано воздать тебе честь за экспедицию в Захудавший Театр Долстона, потом немножко проезжаешься по пьесе, а затем говоришь: «Впрочем, для меня вечер оказался спасен поразительным мгновением чистой театральности, идеальной красоты и трогательных эмоций, когда Дафна О’Кант, исполнительница роли третьей прядильщицы, стала прикасаться к своему станку, словно это любимое домашнее животное, – впрочем, вероятно, в те мрачные времена так оно и было. Этот жест и удивительный, отстраненный взгляд ее вырывались за те пределы, которыми для наших истерзанных предков служили сажа и изнурительный труд, чтобы проникнуть в сердце даже самого циничного зрителя в мгновение, которое прорывается на мрачное небо этой пьесы подобно сияющей радуге…» Прошу заметить, я не говорю, что у мисс О’Кант потрясающие сиськи или физиономия Венеры Милосской. Редактору это вряд ли понравится, а самой девице тем более. А если формулировки как было указано, редактор просто скажет: «Хмм, давайте-ка нам фотку этой цыпы» – и пошлет туда фоторепортера, а девушка подумает: «Ух ты, это прорыв – восторженная рецензия, где про мои сиськи ни слова не сказано». На следующий день после выхода заметки ты звонишь в театральный отдел, находишь эту Труди О’Лаз, говоришь, что несешься на представление, потому что просто обязан еще раз лицезреть ее глубоко прочувствованную игру, а потом, может быть, нам удастся глубоко прочувствованно перепихнуться. И вперед. Не всегда срабатывает. Но довольно часто, надо сказать.

Такова была самая примитивная версия системы «подношений», разработанной Джеком. Но и свои более серьезные тексты он любил украшать, по его словам, «хвалилками и дразнилками». Хвалилки заключались в скрытых похвалах в адрес друзей и культурных героев; в дразнилках он издевался над теми, кого недолюбливал. От этого писательство становилось увлекательнее, уверял Джек. «Это дополнительный интерес – чувствовать, что на сегодня ты нарубил достаточно правды-матки».

Грэм присел на колени перед полками Энн. Вот они, десять штук – собрание Джека Лаптона. Первые пять книг ему не понадобятся; остальные пять, начиная с романа «Из тьмы», он вытащил. Чтобы скрыть дыру на полке, он подвинул Дорис Лессинг с одной стороны, Элисон Лури с другой, потом притащил еще пару собственных Мэри Маккарти[49] и поставил их на освободившееся место. Так должно сойти.

Пять романов он отнес к себе в кабинет. Так, как он пролистывал книги сейчас, он не делал с подростковых лет. Тогда он тоже искал в романах секс: в конце концов, когда родители и энциклопедии не могли помочь, приходилось обращаться к художественной литературе. Тренированный взгляд мог выхватить из текста слова типа «лифчик», «грудь» и «бедра», как будто они напечатаны полужирным шрифтом. На этот раз очевидных слов, которые следовало отыскать, не было.

Слава богу, ему не надо было изучать первые пять книг Джека. Первые три – «времена моего линкольнширского браконьерства», как с ложной скромностью описывал их Джек, – были посвящены тому, что писатель называл «трудом по водружению семейства на полку художественной литературы». За этим следовали три «романа сексуальной и политической неприкаянности», и последний из них Грэму надо было пролистать. Наконец в последних четырех социальные, политические и сексуальные амбиции, раздувавшие пламя в первых шести, угасли, у всех персонажей появился циничный прищур, не очень-то и важно было, кто с кем что делает, хорошо все кончается или плохо: они тяготели к стилистике комедии нравов в изысканных богемных декорациях. Скоро, надеялся Грэм, Джек превратится в нового Фербенка[50], что не только станет элегантной местью якобы приземленному писателю, но и обеспечит всеобщее тотальное нежелание когда-либо читать или публиковать книги Лаптона. А к тому времени он так промаринуется собственной манерой, что измениться уже не сможет.

Последний из его политико-сексуальных романов, «Из тьмы», был опубликован в 1971 году. В нем, как помнилось Грэму, Джек был без старания замаскирован под образ бородатого парламентского секретаря, который незадолго до выборов затевает интрижку с Сарой, привлекательным парламентским корреспондентом; его десятилетний брак с основательной домохозяйкой стал ему тесноват. Вскоре жена узнает об измене и начинает шантажировать этого как-бы-Джека: либо откажись от девушки, либо я выдам тебя газетам и прослежу, чтобы ты потерял и свое ненадежное место в парламенте, и возможность общаться с детьми. «Джек» планирует бросить вызов традициям и представить свое дело электорату и суду по бракоразводным делам, но Сара бескорыстно внушает ему чувство долга перед партией (ирония в том, что это не ее партия) и перед детьми (опять ирония, поскольку она беременна от «Джека», а ему не сказала и намеревается втайне сделать аборт). «Джек» в конце концов осознает, что в иные времена зов сердца должен уступить принципам; когда Сара героически сливает ему планы по сокращению социальной защиты, которые ее партия намеревается привести в действие после выборов, он начинает раздумывать о тяготах жизни рабочих семей, о том, как им понадобится его голос в следующем созыве парламента, и в конце концов признает верность ее решения. Перед расставанием, однако, они в последний раз занимаются любовью.

Джок [так Джек именовался в этом романе] резко и страстно схватил ее. Он был способен как на горячую требовательность, так и на мягкую нежность. В этот раз он был горяч и требователен. Сара знала его в обеих ипостасях, любила его в обеих. Когда он прижал ее тело своим, она глубоко вдохнула грубоватый мужской запах сигаретного дыма, исходивший от его бороды. Это ее возбудило. В свое время ей изрядно надоели изнеженные плаксы-ваксы – мужчины, которые выглядели как мужчины, но с легкостью могли бы быть женщинами.
– Джок, – протестующе пробормотала она, когда его рука резко потянула вниз ее юбку.
– Да, да, – ответил он резко, властно. – Здесь. Сейчас.
И там, тогда, на диване, он яростно овладел ею. Он не был готов слушать возражения и обнаружил, что его властное желание и вправду вызвало ответную влагу. Он поцеловал родинку на левой стороне ее шеи, и она подняла чресла навстречу ему. Потом, яростно, не сняв коричневого твидового костюма, сшитого из ткани, которую ткали в его избирательном округе, он вошел в нее, захватил ее своей мощью, запустил их обоих выше, чем когда-либо раньше, – высоко-высоко над землей, в облака, где сияет солнце, где небеса всегда светят голубым светом. На пике их траектории он издал яростный крик, подобно раненому зверю, и слезинка скатилась по краю ее правого глаза.
– Джок, – прошептала она, – у меня больше никогда не будет…
– Нет, – ответил он нежно, но твердо, – будет.
– Никогда! – почти с болью выкрикнула она.
– Не сейчас, – заверил он ее, – не скоро. Но когда-нибудь будет другой. И я хочу именно этого для тебя. Я буду там, вдали, я буду хотеть этого для тебя.
Он заглушил ее последние возражения и, еще не выйдя из нее, вынул из кармана сигарету и протянул ей. Она рассеянно вставила ее в рот обратной стороной, ожидая, когда он щелкнет зажигалкой. Он нежно вынул сигарету из ее губ и развернул ее. Она всегда так делала… Зажигая правильный кончик, он заметил на нем крошечный оттиск помады – последний печальный оттиск, подумал он, не стершийся во время их головокружительных поцелуев…


Страницы 367 и 368; Грэм их выдрал. Пропустить эти улики было невозможно: слеза в ее глазу – это происходило несколько раз; поднятие бедер – да; но последний гвоздь забивала родинка, хоть и передвинутая с правого плеча на левую сторону шеи (по мнению Джека, это называлось «воображение»). Даже если родинка не стала бы последним гвоздем, эту роль сыграла бы сигарета. Энн часто засовывала сигареты в рот не тем концом. Грэм никогда не замечал этого после секса, но несколько раз сталкивался в момент какого-нибудь беспокойства. Не присутствовал ли при этом как-то раз и Джек? Не прозвучала ли какая-то внутренняя шутка, которую он не понял? Он не мог толком вспомнить.

Он пролистал «Из тьмы» страниц на сто по обе стороны от обнаруженного пассажа и вырвал оттуда все прочие ссылки на роман Энн с Джеком. Потом прочитает. Теперь он обратил взгляд на четыре последних романа Лаптона. Скорее даже повести – начало неофербенковского периода, с усмешкой сказал себе Грэм. Джек видел это иначе.

– Раньше я принадлежал к литературной школе «Теско»[51], – пояснял он как-то раз. – Навороти повыше, продай подешевле. Думал, что, если у людей будет выбор между какой-нибудь интеллектуевой хренотой на двести страниц за четыре фунта и четырьмя сотнями страниц моей напористой писанины за пять, они поймут, что выгоднее. И конечно, я был прав; мою писанину они и предпочитали. Но после полудюжины таких кровопусканий я задумался: э-э-э, а я себя не напариваю немножко? Ага, оно вдвое длиннее, но получаю ли я вдвое больше отчислений? Потом я увидел, как все эти авторы дамских романов клепают свои томики, и сказал: милый Джек, ты же можешь так делать и держать целую руку свободной сам знаешь для чего. Что я и сделал; и знаешь что, я начинаю видеть смысл в этом минимализме. Жопа меньше устает, это точно.

В неофербенковском периоде хвалилки и дразнилки Джека не иссякли. Любимое выражение Энн; описание ее грудей; особый жест во время секса; платье. Чем больше свидетельств находил Грэм, тем легче ему было находить новые, и в возбуждении от своих литературоведческих изысканий он как будто забыл смысл того, что искал.

Лишь позже, собирая вырванные свидетельства – которые составили примерно половину одной книжки позднего Лаптона, – он вдруг задумался. А потом, когда читал собранные свидетельства романа между Джеком и Энн, вглядываясь в тело Энн, изгибающееся навстречу Джеку, и в Джека, который тычет свою вонючую бороду ей в лицо, ошибочно считая, что затхлый никотин – это афродизиак (не может быть, настаивал Грэм, не может быть), анестезия отошла, боль вернулась. Он держал одну руку на животе, другую на груди и раскачивался взад-вперед, сидя на полу возле выдранных страниц. Потом он склонился набок, свернулся эмбрионом, просунул руки между коленями и лежал на полу, как больной ребенок. Он закрыл глаза и попытался, как делал в детстве, подумать о чем-то другом, внешнем, увлекательном. Он стал думать об игре в деревенский крикет, пока зрители не превратились в толпу футбольных фанатов, кричавших: «Автомойка, автомойка!» Он стал думать про дальние страны, пока Бенни не промчался на своем серебряном «порше» по направлению к Ареццо и не выбросил из окна трусики. Он стал думать, как рассказывает студентам про Бонара Лоу, пока все студенты не подняли руки в едином порыве и не заявили, что намерены переквалифицироваться в работников киноиндустрии. В конце концов он стал вспоминать детство, время до Энн, Джека и Барбары, время, когда умиротворять надо было только родителей; время, когда предательства еще не существовало, когда в наличии были только тирания и раболепие. Он с усилием удерживал в сознании память о том четко огороженном участке времени, постепенно отступая в него, укутывая уши тогдашними несомненностями; потом он заснул.

* * *

На протяжении следующих нескольких дней Грэм читал и перечитывал куски романа «Из тьмы» и позднейших произведений. Никаких сомнений быть не могло. Роман Джека с Энн начался в 1971 году, продолжался на протяжении всего того времени, когда он только познакомился с Энн, а потом – на протяжении всего их брака. В «Несомненных фактах», «Погашенном костре» и «Ярости, ярости» содержались необходимые улики. Если считать, что у издателей уходит шесть месяцев – максимум год – на выпуск готовой книги, это означает, что пассажи «Погашенного костра», где «Джек», торопливо замаскированный под бывшего военного летчика, чье лицо восстановлено при помощи пластической хирургии, предается оздоравливающему союзу с «Энн», шотландской медсестрой, чья родинка в кои-то веки оказалась на правильном месте, были написаны в первый год их брака. Измена не приостановилась даже тогда, думал Грэм; даже тогда.

Примерно через неделю Грэм позвонил Сью в деревенский дом, предварительно настроив себя, что, если вдруг подойдет Джек, он скажет, что набрал этот номер по ошибке.

– Сью, это Грэм.

– Грэм… а, Грэм. – В ее голосе звучало скорее облегчение, а не радость, оттого что она правильно угадала, какой это Грэм. – Джек в Лондоне.

– Я знаю. Я с тобой хотел поговорить.

– Ну давай. Я не то чтобы занята. – Особой доброжелательности в ее голосе по-прежнему не было.

– Мы можем встретиться, Сью? Когда ты будешь в Лондоне?

– Грэм… а… это все о чем?

– Не хочу тебе сейчас говорить.

– Просто если это что-то, что, по-твоему, мне следует знать… и ты знаешь, как я должна поступить…

– Нет. Это, как бы сказать, про нас с тобой. – Прозвучало это серьезно.

– Грэм, я понятия не имела, что ты так ко мне относишься. Лучше поздно, чем никогда. – Она игриво хихикнула. – Сейчас посмотрю в еженедельник. Ага, я так и думала. Могу предложить тебе любой день от этого момента до конца десятилетия.

Они договорились встретиться через неделю.

– А, Сью, слушай…

– Ага?

– Не сочти странным, но… знаешь, лучше не говорить Джеку, что мы с тобой встречаемся.

– У него своя жизнь, – резко ответила она, – у меня своя.

– Разумеется.

Могла ли она намекнуть еще яснее, думал Грэм, опуская на рычаг телефонную трубку. Да, наверное, могла, но все равно… Особенно притом, что он позвонил ни с того ни с сего. Он не видел ее больше года и в конце-то концов не очень ей симпатизировал. Ее естественная живость, которую превозносили друзья, подходит вплотную, думал Грэм, к рассредоточенной агрессии.

На следующей неделе он сидел у Тарделли за столом, скрытым в углу ресторана, и пил кампари с содовой. Он думал, как ему добыть последнее необходимое подтверждение. Очевидно, что просто попросить об этом он не может.

– Милый Грэм, стол прелюбодеев – ты таки не шутил.

– ?..

– Ты что, правда не знаешь?

Она все еще стояла, глядя на него в упор. Он неловко поднялся, зацепившись по ходу дела за ножку стола, и прикоснулся губами к ее щеке. Они раньше целовались при встрече? Он точно не помнил.

– Я попросил столик, где будет тихо, – ответил он. – Сказал, что хотим пообедать в спокойной обстановке.

– То есть ты не знал, что это официальный столик для любовников?

– Правда не знал.

– Какая жалость.

– Но здесь же тебя никто не увидит.

– В этом-то весь и фокус. Ты скрыт, но, чтобы добраться до столика или, там, сходить в туалет, ты демонстрируешь себя всему ресторану. Это знаменитый столик, друг мой, – может, не в твоих кругах, но уж в наших-то точно.

– В смысле, люди его специально выбирают?

– Конечно. Так гораздо приятнее, чем публиковать объявление в «Таймс». Отличная разновидность тайной рекламы, так мне всегда и казалось. Ты объявляешь о своей связи, а себе говоришь, что пытаешься ее скрыть. Угрызений совести меньше, а новости ползут. Идеальное решение. Странно, что не во всех ресторанах есть такие столики.

– А здесь может быть кто-нибудь из твоих знакомых? – Грэм не знал, что ему следует изобразить – удовлетворенность или беспокойство.

– Откуда же мы знаем? Не беспокойся, милый, я прослежу, когда они сюда заглянут и сделают вид, что ищут кого-то другого. – Она ободряюще потрепала его по рукаву.

После этого Грэм решил, что обед может продолжаться одним-единственным способом. Он изображал смущенного ловеласа, время от времени пытался до нее слегка дотронуться и смущался, когда она ловила его взгляд. Со стороны он добродушно согласился с общим мнением – что Сью хороша собой; но серьезно рассматривать этот вопрос не стал.

Поскольку Грэм, судя по всему, пришел не для того, чтобы обсуждать измены ее мужа, Сью говорила с ним именно об этом. Поскольку он не настаивал на своем в пылу «давай немедленно, или забудем об этом», она по аналогии рассказывала о своих нечастых романах; о том, как сложно завести любую связь в сельской местности и скрыть ее от окружающих; о своих городских страхах, связанных с буколической местью, вилами, комбайнами и силосными башнями. На мгновение, когда второй кувшин вина был опустошен и они ждали кофе, голос Сью зазвучал сурово:

– Знаешь, как я называю манеру Джека? Синдром Стенли Спенсера[52]. Знаешь, что это?

Грэм качнул головой: не знаю.

– Оттого что я его вторая жена, это даже уместнее. – Она прикурила сигарету. – Когда Стенли Спенсер женился второй раз – знаешь, что произошло в брачную ночь?

– Нет.

– Он послал свою новую жену в свадебное путешествие – как, знаешь, посылают багаж вперед себя, – отправился домой и трахнул свою первую жену.

– Но…

– Нет-нет, погоди. Не это. Потом он отправился следом за второй женой, усадил ее на пляже и объяснил, что у художника есть особые сексуальные потребности и он намерен иметь двух жен. Этого требовало его искусство, а искусство всегда на первом месте. Бесчувственный мерзкий карлик, – добавила она, как будто Спенсер был собутыльником ее мужа. – Это то, чем занят Джек, до некоторой степени. Ему хватает ума так не формулировать, но в глубине души именно в это он и верит. Иногда дома я стою перед полкой его книг и думаю: интересно, сколько трахов вошло вот в этот том?

– Ну, знаешь, как говорил Бальзак: «Вот и еще роман псу под хвост»[53]. – Грэм чувствовал себя не в своей тарелке; он не мог с уверенностью сказать, подбодрил он собеседницу или наоборот.