Контраст архитектурных стилей маскировался темно-синей аллеей из высоких старых елей, густой хвоей тактично прикрывавших оба строения, и рядом досок почета с фотографиями удивленных, с вытаращенными глазами, или чем-то рассерженных людей.
По левую руку пространство обрамляли старый, еще деревянный, двухэтажный особняк «Универмага» и добротно-кирпичные райотдел милиции с судом.
С тыла асфальтовый квадрат венчался изваянием солдата в каске, с автоматом в вытянутой над головой руке, пытавшегося выбраться из белой бетонной колонны, куда он был по пояс замурован. По обе стороны от солдата и стелы с барельефом тянулось полукругом с две дюжины колонн поменьше, с бюстами и выбитыми на бронзовых табличках именами горожан, павших в войну и получивших посмертно звезду героя. На возвышении перед памятником горел вечный огонь.
Трибуна руководства была сколочена амфитеатром в три яруса — на самом верхнем стояли партийные руководители и солидно помахивали руками шествующим внизу ребятам. Алеша не особенно разглядел их из толпы, старательно тряся шелестящей веткой и имитируя весенний ветер, колышущий листву в березовояблоневом саду.
Форсировав площадь, монолитная, как Союз, колонна завернула с простора на тесную, ничем не примечательную улочку за магазином «Спорттовары», запрудив ее до отказа, и начала распадаться на атомы. Софья Пантелеевна как-то неожиданно, без предупреждения, исчезла бесследно, молчком растворившись в воздухе, словно не растерявший с веком юношеской прыти Арминий. Она жила неподалеку.
Вымуштрованный четвертый «Г» нерешительно стоял в строю, замерев и не двигаясь без команды, как XVII римский легион в Тевтобургском лесу.
Вдруг впереди раздался дикий рев, и на легион со всех сторон обрушилась толпа варваров. Это были в основном восьмиклассники, которым через месяц светило свидетельство об окончании неполного среднего, затем — «шарага» и завод. С металлическими палками, увенчанными хищноклювыми дюралевыми голубями мира, с перочинными ножами, с осколками бутылок, с булавками и кусками острого щебня они взяли в окружение легион и набросились на четвероклашек.
Алеша в последний миг успел отпрянуть в сторону, под деревья — к счастью, он их и не интересовал. Жертвами были те, что несли воздушные шары.
Окружив каждого несчастного малыша толпой человек по пять-шесть, громилы с криком и хохотом пробивали, лопали шарики. Громкие сухие хлопки вразнобой раздавались и там, и сям, как канонада на Бородинском поле.
Сотни разрывов в воздухе, запуганные и униженные дети, отворачивавшиеся и робко защищавшиеся, заслоняли левой рукой жалкие лица от летевших в них камешков и бутылочных стекол, но ни один не выпускал свою аквилу — палку с петлей — из правой.
Даже Володя Герасимов, крепыш и драчун, не мог ничего противопоставить безудержному ликованию ошалевших подростков. Меньше чем через минуту на его шесте висело несколько дюжин разноцветных резиновых носочков, а из левой ладони, прикрывавшей глаза, текла кровь.
Никому из взрослых не пришло в голову вступиться за ребят, никому не было до них дела.
Всяк в одиночестве пережив, изведав шок группового насилия, с чувством поруганного достоинства и захлестывающей жалости к десяткам пробитых шариков, что не уберег, не смея выронить из рук символ своего срама — ненавистную железную палку непременно нужно было вернуть в школу — под смех и измывательства старших разгромленные, рассеянные и обесчещенные обломки римского легиона по одному выбирались из Тевтобургского леса.
Алеша испытывал облегчение, что на этот раз ему не пришлось перенести надругательства, выпавшего на долю самых дюжих ребят из класса.
Он подождал в сторонке Вовика и вознамерился проводить его до дома. Володя вытирал о брюки кровь с руки, неся на плече постылую трубку. Позорные цветастые носочки он со злобой оборвал и выбросил на асфальт.
— Дебилы дикие, — тактично завел разговор Алеша. — Надо завтра Пантелейке про них рассказать… А почему вы не дрались с ними? Никто?.. А просто стояли?
— Пошел ты! — злобно огрызнулся Гера. — Я их всех скоро отмудохаю. Никого не пожалею! Всех, кто старше нас… И каждый день бить буду… Вали домой!
Панаров замолк и зашагал быстрее вперед.
Попадаться под горячую руку расстроенного приятеля не хотелось. Огорчаться из-за случившегося лично у него не было никаких причин. Его веточка и одежда были в целости и сохранности, солнышко ликующе, почти по-летнему грело сквозь искрящуюся златом дымку, в воздухе ощущался вкус свежести после грозы, уроков на сегодня не было… Что еще нужно для замечательного настроения?
В безветренную погоду облако несколько дней неподвижно висело над городом, неспешно посыпая все под собой странной смесью звездной пыли и вибрирующих стрел смертоносных лучей неземных солнц, не делая различий меж дрянными, святыми и «ни горячими, ни холодными».
В вечерней программе «Время» такие же, как Алеша, школьники несли те же фальшивые ветви березовых яблонь в цвету по всей великой стране…
Тошка решил не умирать и нежданно-негаданно пошел на поправку. Приподымаясь на передних лапах над миской, он принялся помаленьку пить молоко. Жуткая черная впадина глазницы закрылась, спалась, полчерепа затянулось струпом, хвост начал едва заметно шевелиться при появлении хозяев.
— Смотри-ка, похоже, оклемается!.. — удивился Алешин папа. — А я его уж, грешным делом, добить собирался… Даже у самой жалкой, несчастной твари божьей нельзя ее шанса забирать. И решать, сколько ей жить осталось… Надьк, со щенком отбой пока.
Глава 78
После гудка со смены Панаров, направляясь к красневшему впереди кирпичному строению, на всякий случай прибился к группе знакомых мужиков. Под вольно болтавшейся вытертой спецовкой он прятал неудобных размеров коробку из картона, которую нужно было пронести через «вертушку» по просьбе Козляева.
Что за стекляшки были внутри, его не интересовало. Коробку передал молоденький белоголовый парень жуликоватого вида со склада готовой продукции, попросив нести поаккуратнее.
Вохровцы на «вертушке» редко устраивали личный досмотр рабочих — им хватало забот с машинами, каждых несколько минут въезжавшими и выезжавшими за ворота завода. Проверка накладных, путевых листов, пересчет ящиков, сравнение артиклей, обыск кабины и всяких «потайных мест», где мог быть припрятан неучтенный товар.
Простых работяг время от времени останавливали не первой молодости женщины с красными повязками на рукавах: чьи-то глаза не понравились либо поздоровался хмуро, без огонька, заскучали бабенки или получили нагоняй от начальника смены, покуда некто в суетливом одиночестве спешил проскочить на пяток минут пораньше…
С четверть часа после сирены на «вертушке» творилось столпотворение: домой ринулись конторские, из цехов гурьбой вваливались потные рабочие в грязных комбинезонах — на проходной было не развернуться, только успевай возвращать пропуска да покрикивать на создававших затор: «Ну, живее, живее, че застрял?.. Отрастил пузо — в вертушку не пролазит!»
В эти минуты с завода можно было без опаски вынести любой сверток, ежели его скрывала свободная, на размер-два побольше, спецодежда. Панаров почти не рисковал, он делал это десятки раз.
Но на этот раз дежурная в оконце, взяв в руки его пропуск из ячейки горячего цеха и сверив личность по фотографии, отложила документ в сторону и кивнула головой направо:
— Пройдите на личный досмотр.
— С чего это, Катерина Васильевна? — просительно заулыбался Анатолий. — Мне домой бегом надо, дочь из детсада забирать.
— Не задерживайте людей, Панаров!.. На досмотр, — категорично ответила та, нехорошо посмотрев ему в глаза.
Анатолий подумал было извернуться, прошмыгнуть обратно на территорию и быстро избавиться от злосчастной коробки. Но, как нарочно, двое вохровцев зашли внутрь и молча стояли у дверей.
Конторские тетки стали поругиваться:
— Ну, че встал? Проход загородил!.. Сказали — иди.
Панаров развернулся и неохотно пошагал к комнате личного досмотра, чувствуя дружеский сверливший спину взор сопровождавшего вохровца, слегка втолкнувшего его в дверь. Там поджидал начальник бригады охраны собственной персоной. Он встал из-за стола, со старых замусоленных кресел поднялись двое мужчин крепкого вида с красными нарукавными повязками, выполнявших роль понятых.
— Ну, что мы имеем? — усатый рыжий субъект с рассеянным видом неторопливо подошел к Анатолию.
— Ничего не имеем — не знаю, чего она ко мне сегодня докопалась, — попытался тот изобразить праведное возмущение необъяснимой и капризной женской предвзятостью.
— Посмотрим, посмотрим… Локти поднимите, сильвупле, — отработанными экономными движениями усач прошелся ладонями по одежде. — Ага, значит, все ж таки имеем?.. Поди, завертелся, засунул на автомате и забыл, да? — сочувственно взглянул охранник в очи Панарову. — Доставай, раскрывай, показывай, дорогой, — скучающе-протяжно предложил он. — А мы протокольчик начнем писать.
— Да там ерунда какая-то, мелочь, — нерешительно мялся, потупив голову, Алешин папа. — Знакомый попросил вынести.
— Что за знакомый?.. Фамилия? — поощряя кивком головы самому, своими руками раскрыть коробку, флегматично поинтересовался начальник.
— Да я его пару раз видел всего, заодно в компании как-то бухали… Обещал вечером ко мне домой заскочить, — неубедительно ушел от ответа Анатолий.
— Ясно, знакомый незнакомец… Так бывает, — без удивления, с готовностью согласился охранник. — Не томите уж, хвалитесь, что у вас там.
Распечатав картон, Панаров обнаружил внутри прошедшие контроль качества, с золотистой наклейкой ГОСТа на упаковке, оптические линзы разных размеров, завернутые каждая в несколько слоев мягкого войлока и бумагу.
«На кой черт этой козьей морде линзы понадобились?» — бросив быстрый взгляд на охранника, мысленно подивился Анатолий.
— Ага, оптикой, значит, вечерами балуемся… Левенгук или Галилей? — как бы невзначай попытался уточнить сферу научных изысканий Панарова любопытный досмотрщик, не теряя при этом задумчивой рассеянности.
— Я понятия не имел, что в коробке! — честно сознался Анатолий.
— Значит, на сюрприз рассчитывали?.. Вот и получайте. Мы сейчас протокольчик напишем, вы его прочитаете, подпишете, и нам с вами друг до друга никакого дела… Раз вы не Галилей… Договорились? — с теплым человеческим участием предложил рыжий.
Понятые аккуратно вносили в протокол числа артиклей каждой из линз.
— Ладно, куда деваться, пишите… — со снисходительным вздохом разрешил им Панаров.
«Квартальной премии не видать… Штраф… В худшем случае — по статье, — с пессимизмом размышлял он о дальнейших событиях своей жизни. — Стуканул, что ли, кто? Как-то она меня больно лихо выцепила… И что это был за сопляк зеленый, что коробку передал?.. Я его впервые в жизни видел».
Протокол был составлен корявым, ломаным почерком. Панаров, пробежав его по диагонали глазами, чтобы на радостях не приписали еще полгрузовика хрусталя, великодушно подмахнул росчерк внизу и живо поднялся со стула, прощаясь.
— Куда же вы, дорогой товарищ, так спешите? — полюбопытствовал начальник охраны, запихивая подписанный документ в стол.
— Мне ребенка из детсада забирать, — ответил Анатолий.
— Не торопитесь, жена заберет, — рыжий тяжело опустил руку ему на плечо, усаживая обратно на стул. — А с вами теперь другие товарищи поговорить желают… Или вы не в курсе, что товар-то двойного назначения?.. Вы не знаете, где у нас оптика применяется?
Панаров внутренне напрягся. Почувствовал кожей, как от затылка по шее за воротник, потом по спине меж лопаток скатилась щекотная струйка пота.
«Подстава, что ли?.. Козья морда сдал?» — Анатолий вжался в стул.
— Я понятия не имел, что внутри!.. Побожиться могу.
— Я не поп, чтобы мне божиться, — с сожалением признался усатый. — И меня лично вы совсем не интересуете… За вами уже едут из районного управления госбезопасности… Влипли вы, Анатолий Васильевич, по сами причиндалы.
Все изнутри Панарова покрылось жгучей наледью, но снаружи выступила испарина.
— Мне что, дело шить будут?
— Куда вы все торопитесь? Спешить уже никуда не нужно… Расслабьтесь, — участливо посоветовал начальник охраны. — Вот приедут товарищи — у них все и спросите.
Двое в штатском, вошедшие в кабинет досмотра минут через двадцать, предъявили Панарову красные «корочки» и вывели его из здания управления запасным выходом, посадив в неприглядный «уазик» болотно-зеленого цвета.
«Хоть не через проходную, с фанфарами, и без наручников, — с облегчением подумал Анатолий. — Точно меня Козляев, сука, сдал… Зачем только?..»
Глава 79
Комната, в которую его поместили, была без окон и почти без мебели. Большой старый письменный стол с настольной лампой, кресло с высокой спинкой за ним, круглый ввинченный в пол табурет у стола.
«Классицизм, — безрадостно усмехнулся про себя Панаров. — Все, как в тридцатые годы… Надька подумает: с алкашами опять водку хлещу — и ошибется. Недостатки индуктивных умозаключений, возведения повторяющегося опыта в общее правило… И как же теперь отселе выбираться? Будут допрашивать — сдам козью морду, как стеклотару. И того сопляка желторотого… Пусть сами объясняют, ради какого черта им товар двойного назначения понадобился».
Минут через тридцать в кабинет вошел спортивного телосложения лысый мужчина лет пятидесяти или постарше, с глубокими морщинами, избороздившими высокий лоб, с внимательными, широко посаженными карими глазами.
«Тоже в гражданском… Даже при галстуке, — с похвалой подметил про себя Панаров. — Интересно, какого полета птица?.. Без погон не отгадать».
— Ну что ж, давайте знакомиться, Анатолий Васильевич! — дружелюбно предложил вошедший, усаживаясь в кресло напротив. — Меня Виктор Палыч зовут. Звание, я думаю, не имеет особого значения в данной ситуации… Полковник — ежели все же интересуетесь. То, что вы прапорщик запаса, я знаю… Как и многое другое.
— Виктор Палыч, можно вас попросить, чтоб моей жене сообщили, где я?.. — поспешил с просьбой Анатолий. — Мне дочь надо было из детсада забрать.
— Об этом не беспокойтесь, мы все уладим, — заверил тот. — Давайте лучше поговорим о вас и о вашей жизни… Мне нужно понять, где же вы оступились и возможно ли вам помочь.
— Виктор Палыч, честное слово, я не знал, что в той коробке! — искренне воскликнул Анатолий, наклонившись вперед, к столу. — Знакомец один — Козляев его фамилия, на свинокомплексе заводском работает — попросил через вертушку пронести.
— А зачем вы согласились? — с мягкой улыбкой поинтересовался полковник. — Вы что, почтальон — свертки доставлять?
— Так он мне тоже иногда помогает. С мясом там, с поросятами… Мы живем через три дома.
— И больше ни с чем не помогает? — мудрый, участливый взгляд поощрял к дальнейшим признаниям. — Чего вам его выгораживать, если из-за него вы здесь очутились?
— Ну, бывает, иногда… — с опаской (не сболтнуть бы лишнего невзначай) колебался Анатолий. — На завод через свинокомплекс попасть…
— Вот как?.. У него своя проходная? — с усмешкой поднял брови собеседник.
— Что-то вроде того. Для своих, — качнул головой Алешин папа.
— А скажите, вы такую личность, как Генка Боксер, знаете? — неожиданно бросил вопрос Виктор Палыч, слегка подавшись ближе и зорко вглядываясь в глаза.
Анатолия тряхнуло на табуретке.
— Ну, знаю… На «химии» бригадиром, здороваемся, — осторожно начал он выстраивать линию ответа. — Выпивали в компании пару раз.
— И что он за человек, по-вашему?
— Да я не вдавался… Сидел, вроде, за убийство, по глупости… На заводе на хорошем счету, — уклончиво ответил Панаров.
— И все?
— Он не из моей компании… Я чаще с другими мужиками общаюсь. Из горячего, со сверловки…
— Просил вас об услугах? — прервал его Виктор Палыч. — О помощи в чем-то?
— Ну, может, бывало разок-другой… — изобразил мучительное воспоминание Анатолий. — Вынести чаплашку там или подвески… Таких просьб много бывает от разных людей.
— Да, понимаю, — вроде бы удовлетворившись ответом, кивнул головой полковник, на мгновение впав в задумчивость. — …А зачем вы на «Маяк» решили устроиться? Да еще и в особо режимный цех? — как бы промежду прочим, но резко, жестко снова бросил он, не отрывая вперенного взора немигающих темных глаз от лица Панарова.
У того непроизвольно зашевелились пальцы рук, и табуретка показалась жутко твердой и неудобной.
— Денег в семье не хватает… А свояк там работает давно, получает вроде много, — ответ прозвучал как-то не слишком убедительно даже для него самого.
— Вы в горячем ведь тоже недурно зарабатываете? Доплата за сменность, за вредность, премии за выполнение плана? Неужели не хватает?.. Понимаю, семья, — посочувствовал Виктор Палыч. — …Только вот здесь вы слегка прокололись, сплоховали, прапорщик запаса Панаров.
Офицер выжидательно замолчал, не спеша изучая реакцию на свои слова.
— Что ж вам свояк-то не сказал, что в этот цех добром никто не идет? И что с ним не одну беседу провели, пока он волей-неволей согласился?.. С другими точно так же, — укоризненно покачал он головой. — А вы вдруг сами, с улицы… Неувязка. Вот мы и заинтересовались: что же это за энтузиаст такой? Присматриваться стали… Заметьте, не мы к вам — вы сами по своей воле к нам пришли. Не надо про тридцать седьмой думать. Сейчас время совершенно другое… Свободное решение свободной личности, правда? — плотоядно оскалился полковник.
— Жизнь, бывает, доведет, что свободно в петлю голову просовывают, — резонно заметил Панаров. — Вы же понимаете, что решения свободной воли не спонтанны. И, располагая понятием об условиях, в каковые помещена личность, можно с очень высокой вероятностью предугадать весь доступный спектр ее якобы свободных волеизъявлений.
«Зачем я все это ему говорю?» — поймал себя на мысли Анатолий и замолк.
Виктор Палыч тоже молчал и слегка изумленно изучал сидевшего напротив простого рабочего стеклозавода.
— Вы, я вижу, человек подкованный в философии, — похвалил он собеседника. — Легко как провели линию между детерминизмом Спинозы и волюнтаризмом отцов французской революции… Вы где учились?
— Десятилетка, — смущенно признался Панаров. — Потом училище… Я для души, для удовольствия и понимания читаю. А у нас Канта в книжном купить проще, чем Дюма. Правда, поначалу читать потяжелее…
— А вот скажите, вы идейный человек? — не сводя умных карих глаз с лица собеседника, вопросил Виктор Палыч. — Вы верите в прогресс человечества? В победу социализма во всем мире?.. Построим мы третье царство, город обетованный? Или для вас это выхолощенная идея?.. Спрашиваю не для протокола.
— Вера — это из области религии, — помолчав секунду, промолвил Анатолий. — Речь должна идти о познании предпосылок… Как социальная модель, вариант устройства общества, социализм, конечно, прогрессивнее капитализма. И объективные условия вроде бы в нашем столетии складывались довольно благоприятно… Значит, вся проблема в субъективных условиях, в людских головах, в «артистическом человечестве, что глядит на нас из синей бездны будущего», к которому революция пока не привела… Но как только в эту сферу полезешь, тут же ступишь на тонкий лед. Идеализм, социал-дарвинизм, евгеника, фрейдизм и куча дальнейших вещей, пред которыми я предпочитаю вовремя остановиться.
— Вы мне нравитесь, — с легким кивком головы одобрительно оценил мысль собеседника полковник. — С вами занимательно пообщаться. И вы мне улучшили настроение, когда оно вот уже несколько дней препаршивейшее… Посему — услуга за услугу. Буду с вами откровенен.
Панаров, расслабившийся было за философскими рассуждениями, вновь весь напрягся. Откровенничать с органами госбезопасности было небезопасно.
— Вас подставил человек из вашего близкого окружения. В показаниях, что вы сейчас будете писать, не покрывайте никого, изложите все как было… Вы чувствуете, что я испытываю к вам подлинную симпатию? — Виктор Палыч откинулся на изголовье кресла и достал из стола пачку сигарет. — Курите?.. Угощайтесь.
Выпустив облако табачного дыма, Панаров почувствовал себя увереннее. Следователь выдохнул ввысь свое облако.
— Скажу даже более того… — и, выдержав паузу, на каковые, видно, был мастак, добавил: —…Вы нам, как органам госбезопасности, неинтересны.
— Спасибо, Виктор Палыч! Это здорово, что в органах есть такие люди, как вы, — сыграл живую человеческую благодарность Анатолий.
— …Но вот в чем загвоздка, — не обращая никакого внимания на горячие изъявления признательности, продолжал полковник. — По всему Союзу, и не только по Союзу… — он опять сделал внушительную паузу, замолк на несколько томительных мгновений, — …всплывает товар двойного назначения с вашего завода. С фиктивными документами и с теми золотистыми ромбиками ГОСТа, что были на ваших линзах. И всплывает в беспокоящих объемах… Напрашивается вопрос — откуда?.. Прорабатываются разные версии. По одной из них, этот товар нелегально производится и исчезает с завода… И нашей задачей является узнать, как и через какие каналы… Вы нам в этом поможете.
— Виктор Палыч, я-то как вам помогу? — попробовал непринужденно расхохотаться Панаров. — Я обычный работяга; это нужно на людей из руководства выходить. Я всего раз в жизни в руках-то эти линзы держал.
— Ну, а ежели не поможете — увы, ваша история, к моему огорчению, будет печальна… Вы ведь протокол подписали? Это не хрусталь, не подвеска. Эти линзы в военно-воздушных войсках используются… Реальный срок, возможно, конфискация имущества, жена без работы, с волчьим билетом, сынишка у вас по пионерской линии в гору пошел, правда?.. Мы и за ним присмотрим…
Панаров покрылся студеным потом, его начало подташнивать, в животе предательски заурчало.
Полковник погрузился в прискорбное молчание, не сводя черневших в полумгле глаз с собеседника.
— Вам нечего бояться, — доверительным тоном успокоил он Анатолия. — Покуда здраво, без спешки взвесите, обмерите весь диапазон своих свободных действий в нечаянно сложившихся объективных условиях… — многозначительно улыбнувшись, продолжил Виктор Палыч. — Я вас даже держать в этих стенах не стану после того, как подпишете пару документов… Вечером уже будете с семьей, с супругой. Она все поймет. С ней в эти минуты уже проводят любезную разъяснительную работу. О нашей встрече ни одна душа не узнает. Боксеру скажете, что по дури с чаплашкой для Козляева залетели, тот при случае подтвердит. Заплатите штраф и получите выговор. С людей, производивших личный досмотр, уже взяты подписки о неразглашении. Вы будете и дальше покойно работать и вечерами читать раннего Шеллинга. Или лучше Фейербаха… Не разочаруйте меня, пожалуйста… Помолчите десять минут, побудьте в одиночестве, я пока отлучусь.
Виктор Палыч поднялся из-за стола, проходя мимо Панарова, дружески потрепал его по плечу и скрылся за дверью, бесшумно прикрыв ее за собой.
Анатолий попытался унять обуявший страх и трезво взвесить разные альтернативы своего дальнейшего поведения.
Пойти в отказ и не подписывать ничего?.. Не выпустят. Используют другие методы убеждения, пожестче, выколачивать начнут — навыки не утратили… На зону отправят… Надо выпутаться, подписать, выбраться скорее отсюда, выгадать время, а дома не спеша все как следует обмозговать.
— Вы умный человек, — заключил полковник, убирая со стола испещренные и подписанные Панаровым гербовые листы бумаги. — Главное теперь — не пытайтесь перехитрить самого себя. Раз бросив жребий, нужно ему следовать… Без всяких срединных путей, договорились? Эклектизм нигде не уважают — ни у философов, ни у нас… Если не возражаете, мы вас со двора на машине вывезем, а по дороге водитель вас высадит. Зачем лишнее внимание, правда?
Глава 80
Надежда встретила супруга немым смятенным вопросом в глазах, боясь первой начать разговор.
— Слышал, в новостях передали: в Чернобыле пожар вовсю на атомной электростанции? — выбрала она нейтральную тему.
Панарову было не до пожара.
— Алешк, иди на улице поиграй, побегай с друзьями, — предложил он удивленному сыну.
— Ну и что делать собираешься? — напрямую, без околоток спросила Надежда, услышав, как хлопнула входная дверь.
— У меня много вариантов? — хмуро огрызнулся загнанный в угол супруг. — Я явку с повинной написал… На срок с конфискацией заработал из-за этого стукача, суки. Он меня подставил — работает, видать, на них. А теперь и я вот…
— Ну и ладно, сейчас все сотрудничают, — Надежда попыталась успокоить мужа, молча сжимавшего и разжимавшего кулаки. — А те, кто не сотрудничает, сидят тише воды, ниже травы. Или на нарах… Может, не до тебя им сейчас будет?.. С Чернобылем этим?
— Жил ведь раньше спокойно, — удрученно сетовал Анатолий. — Пахал, калымил по малости, с друзьями выпивал… А тут стукачом стал.
— Кого это ты заложил? — резонно вопросила Надежда. — Что ты на себя раньше времени наговариваешь?.. Живой, на свободе, с семьей все в порядке — об этом думай и радуйся! Стучать тоже с умом можно. Чтобы ни себе, ни людям сильно не навредить.
— Какая у нас образцовая семья вышла! — театрально, с горькой иронией промолвил Анатолий. — И менты, и охранники на зоне, и стукачи — полный набор!.. Только зека с наколками до комплекта недостает.
— Вот еще — не дай бог! Всегда лучше по эту сторону ограждения оставаться… Сам же знаешь — не перед кем здесь угрызений совести испытывать. Любой при первой возможности тебя с потрохами сдаст. Как Козляев… Возьми себя в руки и успокойся, хорошо? — она продолжала по-мужски твердо и уверенно убеждать загрустившего, помягчевшего мужа. — Ты не о себе, а о детях думать должен… И все правильно сделал.
На следующий день Панаров отправился на завод к семи утра, как ни в чем не бывало заполучил обратно пропуск в отделе кадров и отдал в окошко дежурной. Никто ни о чем не выведывал, всяк был занят своими делами и мыслями.
На заводе осторожно, с оглядкой, вполголоса начали говорить о взрыве на реакторе, о выбросе радиации, о недобровольной вербовке добровольцев-ликвидаторов. Это мрачное слово, недавно появившееся в лексиконе трудяг, зазвучало все настойчивее.
Анатолий предпочел не доискиваться Боксера и не лезть к нему с неприятной историей на проходной. Тот тоже не показывался ни в перекуры, ни в перерыве на обед.
Отработав смену, Панаров с облегчением прошел через «вертушку», без приключений забрав пропуск. Пройдя полпути по дороге домой, он заслышал негромкий свист за спиной. Двое незнакомых сухощавых ребят помоложе его расхлябанной походкой, словно на разболтанных шарнирах, нагоняли сзади.
— Здорово, Тольк, — поприветствовал один из них, в дурацкой изжеванной панамке и с нелепой бородкой клинышком, походивший на спивающегося деревенского учителя. — Боксер с тобой побазарить хочет… Пошли с нами.
— А чего ему на заводе не базарилось? — напрягся внутри Панаров.
— Не с руки… Да тут недалеко, на Урицкого — пошли, не ссы, — нагло ухмыльнулся железной фиксой худосочный парнишка.
— Я не ссу, пошли.
«Если без ножей, то от этих щеглов я отмахаюсь, — подумал Анатолий, незаметно оценив физические данные обоих. — Такого Кузьму я и сам возьму».
Отказаться от встречи с Боксером значило насторожить его.
— Мужики, живет-то он не в этой стороне, — с виду безмятежно заметил Панаров.
— А мы не домой к нему. У него свояк здесь неподалеку, там он тебя ждет.
Все трое подошли к домовым воротам небольшого кирпичного дома. Дверь во двор была не заперта.
— Иди внутрь, он в доме. А мы тут, на лавочке, посидим, — дружелюбно осклабился «учитель». — Не очкуй, все под контролем! — подбодрил он вновь заколебавшегося было Панарова.
Открыв калитку и войдя во двор, тот сделал несколько шагов к крыльцу, заметив влево полуотворенные железные ворота кирпичного гаража.
«Кучеряво живет свояк-то у Боксера — с машиной», — было последней мыслью Анатолия, после которой в голове молнией вспыхнула черная мгла…
…Очнулся он в темном пустом гараже, мутно освещенном едва теплившейся, тусклой, пыльной лампочкой на сорок ватт, свисавшей на двужильном проводе с бетонного некрашеного потолка. Затылок разрывало от боли, глаза слезились, руки и ноги оказались туго стянутыми таким же двужильным проводом. Он был надежно прикручен к деревянному стулу.
— Очухался, болезный? — участливо вопросил бородатый. — Я тебя аккуратно киянкой оприходовал — спасибо скажи, горемычный.
— Вы че, мужики, рамсы попутали? — Панаров попробовал с первых секунд взять нужный тон, пересиливая нараставший в душе страх. — Вы че, бля, беспредел творите?.. Вас Боксер порвет, на хер!
— Не мохай, не порвет, — осклабившись, успокоил его второй, с плоским чувашским обличьем, весело выглядывая из-под козырька кепки. — Ты нам, мил человек, щас все расскажешь… Как к мусоркам переметнулся, как постукивать начал, о чем с погонами базарил…
«Проверка, что ли? — подумал Панаров. — Видал кто-то, как меня на „козле\" от проходной увозили? Раз о мусорах разговор, значит, не в курсах, что это из госбезопасности были люди… хоть так».
— Ну че, подсобить тебе с красноречием? — по-дружески предложил бородач. — Вот смотри, объясняю доходчиво… Вот эту жилу чувствуешь? — Он сжал двумя цепкими пальцами твердое сухожилие мышцы бедра у коленного сустава. — Сейчас я достаю выкидуху, приставляю вот сюда… Задаю вопрос и, если ответ мне не понравится, резко дергаю рукой на себя — у меня с детства судороги от огорчения случаются… Правила усек? Лады?.. Поиграем?
— Я как завтра на смену пойду, коли ты мне сухожилие пересечешь? — покрывшись холодным потом, попытался как можно будничнее спросить его Анатолий.
— А кто тебе обещал, что ты вообще отсюда выйдешь?.. Вон, в углу, мешки с цементом стоят…
— Парни, а вы точно от Боксера?.. Он солидный мужик, беспредела бы не допустил.
— Боксер таких гнид ссученных, как ты, своими руками в кислоте полоскал, — презрительно заметил «чуваш». — Так что не гони, шестера… Давайте, играйте уже.
— Начинаем, поехали, — слегка надавив лезвием выкидушки чуть повыше колена привязанного к стулу Панарова, объявил его напарник. — Давно к ментам ходишь?
— Не был никогда, нет на мне греха.
— Ответ неправильный.
Панаров почувствовал, как лезвие, скользнув, легко прорезало брючину и кожу, как горячей струйкой по голени потекла кровь… Сухожилие осталось нетронутым.
«Ну, хоть не беспредельщики», — с облегчением ощущая жжение раны над коленкой, подумал Анатолий.
— Да он кайфует! — возмутился голос за спиной, и в ту же секунду полиэтиленовый мешок накрыл голову Панарова, края плотно прижали к шее под челюстью руки одного из бандитов.
Анатолий задыхался. Он храпел, мотал головой из стороны в сторону и изо всех сил безуспешно пытался прокусить пленку зубами.
Наконец он со всхлипом и облегчением смог глотнуть воздуха — пакет сняли с головы.
— Слетал в космос, Титов?.. Ништяк там? — поинтересовался тот, что с ножом. — Будешь молчать — на Марс отправим в один конец… Или еще не осознал?
— Мужики, чем хотите клянусь: не был у ментов и не сдавал никого! — с натугой прохрипел Анатолий. — Взяли б тогда и Боксера, и вас. Я уж скоро год с ним в деле, и предъяв ко мне не было. Покуда что конкретное есть — предъявляйте… Че вы, блядь, как фашисты?
— За базар, сука, ответишь! — пригрозил «учитель». — Фашисты — это перебор. Поехали дальше… Вопрос номер два… Че и кому ты напел о делах с Боксером? Уточню: мы в курсах, че и кому. Проверяем щас твою откровенность.
— Я себе, что ль, враг? — взмолился Панаров. — Меня же первого бы приняли, ежели б язык не умел держать!
— Молодец, хвалю!.. — подбодрил его «борода». — Ответ неверный, падла.
Снова залитый слюной пакет на голове, вновь мучительный спазм удушья, еще продолжительнее первого… Проваливаясь в темноту, Анатолий обмочился.
— Ну отдышись, отдышись, родной, — вернул его в реальность, ударив пару раз пятерней по щекам, второй. — Я его метода не одобряю… Эх, паяльничек бы щас сюда!.. — мечтательно протянул он. — Как натешится, начну тебе шкурку портить… Что тебе на спине вырезать? «Стукачок»?.. На яйце могу имя жены ножичком написать… Хочешь?
Панарова охватила животная паника. До него дошло, что доводами этих извергов не убедить. Признаться, что дал подписку в органах, знаменовало произнести самому себе приговор. Звать на помощь бесполезно — слишком самоуверенно ведут себя истязатели… Последней соломинкой было оговорить кого-то другого.
— Скажите Боксеру: Козляев, гад, стучит, — продышавшись, выговорил он с трудом. — Железно, отвечаю за базар… Меня по его наводке с чаплашками на проходной приняли. Может, с завода теперь попрут.
— Че ты баешь?.. Про Козла, братуха, мы сто лет знаем, — вроде бы чуть отмяк бородач. — То, что ты еще подумал, я уже давно забыл… Козел и не скрывает, что гнида. А вот ты, я смотрю, героя милиции решил получить. Посмертно… Или все-таки одумался?.. «Облегчи совесть, Толян!» — так вроде следаки грузят?
— Все, что знал, сказал… Убьете меня — невинная кровь на руках будет, — безнадежно выдохнул тот. — …Что ж за матери вас породили, гнид? — само собой вдруг вырвалось у него.
— Ты че-то, лошара, за мать мою щас прогнал? — высоко взвизгнул за спиной «кепка». — За Боксера, сука, забудь, я тебя за понятия щас кончу!
— Да кончай уже, сученыш дохлый! Иначе я тебя по всему городу буду искать и найду! Руки вырву и в жопу затолкаю, выродок! — прорвало отчаявшегося Анатолия.
— Опа, Матросов родился! — удивился тот, что с выкидухой. — На амбразуру очко натягивает!.. Ладно, пошли мы, бывай… Вот только пакетик на башку на прощанье надену и завяжу, чтоб шею не продуло.
Насилу закрепив пакет на дико мотавшейся из стороны в сторону голове Панарова, парочка выключила свет, вышла из гаража и захлопнула металлические ворота.
Анатолий задыхался в кромешной темноте, упав со стулом на бок… Грудь разрывало черным огнем, мышцы диафрагмы судорожно, с болью сокращались, изо рта шла пена…
Внезапно он почувствовал, что ему удалось сделать вдох, с резью, со свистом одолевая спазм в гортани. Глаза стегануло ослепительное сияние лампочки, ярко воспылавшей у потолка. Он лежал на боку на цементном полу и видел чьи-то полуботинки у лица.
— Живой, Тольк?.. Дышишь? — заслышал он знакомый шепот. — Щас я тебя развяжу… Зверюги, блядь! Еле успел. Я им черепа снесу! Давай-давай, поднимайся, садись на стул… Дыши, дыши… Как в себя придешь, пошли в дом. Штаны тебе сухие дам. Помоешься, лупанем по стакану…
— Боксер, я не понял ни хера, — натужно хрипел Панаров. — Ты меня волкам кончить велел?.. За что?
— Велел бы — кончили, Толян… Дебилы они, мокрушники. Пугнуть они тебя должны были, проверить… Перестарались, уроды.
— Ни хрена себе — перестарались!.. — осипшим голосом выдавил Толька. — Ты мне чурку должен.
— Не вопрос, Тольк. Хочешь, вместе его уроем — здесь в цемент живого закатаем, — с готовностью отозвался Боксер.
Отмывшись, переодевшись и более-менее придя в себя после двух граненых стаканов водки, Панаров молча, не мигая, воззрился на Генку. Тот заметно суетился, подливал ему и себе, резал соленые огурчики и копченую грудинку, много говорил и доверительно трогал его за плечо.
— Ты знаешь, как трудно их в кулаке держать? Они только силу уважают… Ты че, вправду думаешь, я им тебя пытать приказал?.. Слово мое воровское тебе — на словах шугануть, если очканешься… Я же в курсе, что тебя на вертушке зацепили. Люди ведь по-всякому реагируют: кто-то в штаны сразу делает и добровольно к ментам стукачом идет… Я же рискую, пойми. За мной серьезные люди, которые чуть что и меня, и тебя живьем забетонируют. А работать не с кем — кругом одни сидельцы: сам видишь, какой народ ненадежный, зверье… А ты путный мужик, безотказный, мы с тобой много еще делов провернем. Ну, брат, не держи зла! Добро?
Толька молчком кивнул головой, не сводя немигающего серьезного взгляда с лица Боксера.
— Ну, вот и лады! Давай за дружбу, по полному… Кто старое помянет, тому глаз вон.
Они чокнулись гранеными, опрокинули залпом и взяли с тарелки по кусочку загорелой, остро пахнущей грудинки.
Челюсти Панарова слушались тяжело, мясо глоталось с тупой болью в горле, лишь водка пошла полегче.
Он встал из-за стола и кратко попрощался.
— Где опять поддал-то? — беззлобно поинтересовалась Надежда по его возвращении.
Анатолий не был пьян, не шатался и смотрел на жену трезвым, но странным, отрешенным взором.
— Брюки какие-то с рубашкой чужие… — заметила та вопросительно.
— Спецовку измарал — Генке помогал в гараже… Он свое дал, чтоб до дома не как свинье идти, — безучастно солгал Анатолий. — Что там нового с Чернобылем?
— Горит все… Ликвидаторов вербуют. Вроде деньги хорошие предлагают… Но ты не ходи. Ну ее к черту, эту радиацию!
Глава 81
Проснувшись поутру с хворой головой и в мрачном настроении, Панаров, не одеваясь, вышел во двор глотнуть свежего воздуха и покурить натощак.
Пришли по-летнему душные дни, белое солнце знойно пекло, жарило уже с утра, лепестки цветов на ветках бледнели, увядали и опадали, но в шесть было еще хоть немного прохладно.
Анатолий сменил застоявшуюся воду в миске Тошки, налил свежего молока во вторую и положил у бледно-серого сухого носа фрикадельку из сырого свиного фарша.
— Давай-давай, брат, выбирайся, — вполголоса подбодрил он пса, легонько двинувшего хвостом. — За одного битого двух небитых дают… И как ты нас еще не возненавидел?..
Тошка согласно моргнул единственным глазом и снова шевельнул хвостом.
Панаров прошел по натоптанной тропинке сквозь мягкий невысокий ковер «поросятника» — приземистой травки с мелкими листочками изумрудного цвета, на которых алмазной пылью еще отсвечивала недолговечная утренняя роса, и вышел сараем в огород.
В этом году они впервые не перекапывали свои натруженные сотки вручную, а заплатили за плужную вспашку.
Дородный, слегка прихрамывавший на левую ногу мужик, поругиваясь на клеклую землю и черт-те как размежеванные края поля, мерно шагал за понурой саврасой лошадью, широким мозолистым хватом держась за гладкие рукояти отшлифованного суглинком плуга и выворачивая лемехом на сторону крупные и уже суховатые комья.
За пару часов он неторопливо допахал весь клин, завершил работу, на которую у Панаровых уходило дней пять, а то и вся неделя.
Не раз на огород показывался обеспокоенный, хмурый Рафик и неодобрительно поглядывал, как лошадь заступала копытами за новую межу, неловко разворачивая плуг на углах участка. Покачивал головой, звучно отхаркивался, сплевывал и скрывался во дворе. Присутствие отца Алеши мешало ему высказать свое суждение о работе хромого.
— Надьк, пашню проборонить не мешает. Комья-то — комлы одни! Засохнут щас — ведь не пробьете лопатами, — выпив предложенный стакан водки, заметил хромой. — Десятку накинь сверху — я завтра с утреца пройдусь.
Мама Алеши и без того чувствовала вину, что они обленились, погрязли в расточительстве и не стали перекапывать поле по старинке, лопатами.
— Да нет, дядь Коль, спасибо. Мы с мотыгами комлы разобьем… Это уж не лопатой ворочать.
— Ну, как знаешь, — сговорчиво согласился тот. — Ты мне, дочк, штакетнику куба два выпиши на лесозаводе. Палисадник перегородить надо — сгнил весь… А то бычки со стада идут, башкой доски ломают и жрут все на грядках.
— Ладно, дядь Коль, выпишу…
С мотыгами пришлось провести на поле день-деньской до заката. Буро-коричневые комья не дробились, рассыпаясь после первого удара, как им полагалось только что после вспашки, а неохотно раскалывались на половинки, затем опять на половинки, словно с издевкой держа удар худосочной мотыги на тонком черенке, не идущей ни в какое сравнение с массивными воронеными зубьями бороны, еще и утяжеленной одной-двумя глыбами щебня сверху.
Сейчас поле дышало, набиралось солнца, готовилось принять в себя новую жизнь в форме слегка проросших клубней разных сортов: невзрачно-серых, охотно поддававшихся гниению при хранении в подполе, местных; пузатых, кукурузно-желтых на разрезе знаменитых «новиковских» — самых ценных, резавшихся напополам, а то и натрое, ежели хватало глазков; и грязно-розовых мордовских, которые хороши на жарку и не гниют, но приносят маловато картофелин с куста — одну-две крупные, вытянутые, что немудрено нерадиво разрубить штыком при копке — и почти без мелочи, тоже нужной в хозяйстве — в семена на будущий год да и для поросят.
Выйдя в огород, Панаров слышал, как еще детскими, высокими голосками в хлеву похрюкивает, переговаривается парочка молочных поросят из весеннего опороса, намедни купленных на рынке и уже выказывавших норов.
Хоть оба были боровками из одного помета, родными братьями — уже кастрированными, чтобы мясо после забоя не воняло — один неуклонно отгонял другого от выдолбленного из дерева корытца, поддевал исподнизу его мордочку резким рывком пятачка, отжимал боком и норовил выесть из забеленного молоком пойла все самое вкусное: ржаные и пшеничные сухарики и морковку — оставляя бедолаге лишь неаппетитную жижу, месиво из комбикорма на дне… Все как у людей.
Панаровы предпочитали брать весной боровков: считалось, что свинки набирают в весе медленнее и чаще болеют.
Анатолий пальцами отвернул в стороны два гвоздя-«стовки», согнутых под прямым углом, служивших креплениями для оконной рамы, и вынул ее из тесного проема в бревнах. Жарко будет, пусть хрюшки дышат свежим воздухом. Груда навоза вперемешку с опилками и ворохом стружки, насыпанная под окном, своеобразно оттеняла эту свежесть, но внутри конюшни при закрытом окне в жару дышать было вообще нечем… А куча скоро исчезнет: помидоры, огурцы, перцы, морковь — все жадно требовало удобрений.
Вернувшись от поросят с пустым ведром и оставив на крыльце пару черных резиновых галош, служивших демисезонной обувью для всей семьи при походах на двор, Панаров кивнул жене, готовившей завтрак на плите, и нежданно для себя предложил:
— Давай на девятое возьмем отгул на пару дней и к моим в Новиковку мотанем-ся… Тошно мне здесь.
Надька провела концом кухонного ножа по дну толстостенной чугунной сковородки, на котором потрескивала пузырьками масла глазастая яичница с кусками вареной колбасы и сала, прикрыла ее крышкой, убавила газ и вопросительно воззрилась на мужа.
— А картошку сажать когда?
— Да посадим… После работы посадим, не копать же. Я своих сто лет не видал… Мать пишет: Архипыч сдал совсем, трясется весь.
— Алкаш потому что… Допился… Да еще и таблетки эти пачками жрет. «Элениум», «Реланиум», «Нитразепам»… Мне уж в аптеке стыдно показываться.
— Он без них ложку ко рту поднести не может… Мы ненадолго. Денька три-четыре поживем — и обратно, — мягко упрашивал жену Анатолий. — У меня хоть с души отпустит.
Надежда колебалась. Не лежало ее сердце к поездкам к родителям мужа. Вечные пьяные застолья, несущий чепуху Архипыч, нравоучительные монологи свекрови, все время приводившей в пример младшую сноху, Сонечку, непременно схватывавший бронхит от вечерней речной сырости Алешка…
— Может, летом, в отпуск?.. Возьмешь недели две — и езжай. У Алеши школа, у меня работы невпроворот — сезон пожароопасный начинается…
— Два дня пропустит в школе — ничего не случится… Молока парного попьет, курятины свежей поест. Только на пользу пойдет. А у тебя работы вечно полно. До лета еще дожить надо…
Глава 82
Новиковка была недалеко от города — верстах в тридцати по прямой. Но находилась в соседней области, в стороне от трасс, так что добраться до нее было нелегко.
Путь начинался с автовокзала. Пыльный, пропахший бензином серо-голубой «пазик», собирая по петлистому маршруту все разбросанные в полях окрестные деревеньки, дольше часа рывками тащился до крохотной железнодорожной станции.
Деревянное одноэтажное строение, выкрашенное, пожалуй, еще в войну в защитный темно-зеленый цвет, вросло в землю почти по оконные рамы с искони немытыми стеклами. Сумрачный зал ожидания с облупившимися лавочками вдоль стен, матовый свет окошка кассы, каждых несколько минут с грохотом проносившиеся снаружи тяжелые грузовые составы и пассажирские поезда, не останавливавшиеся на невидном полустанке. Томительное ожидание ближайшей электрички до Сумзы.
Алеша, которого дважды стошнило в самом конце пути, когда автобус кружил тесными улочками и через каждых полсотни метров услужливо замирал по требованию местных крестьян, пошел с мамой выбросить в туалет заранее приготовленные полиэтиленовые пакетики, умыть лицо и руки, прополоскать рот и застирать выпачканную рубашку. Папа остался сидеть с Леночкой и сумками.
Наконец где-то в вышине с треском и кашлем ожил допотопный репродуктор и сухо объявил, что электричка остановится на третьем пути.
Платформы не было. Первым в тамбур впрыгнул Алешин папа, высоко, на уровень груди, закинув правую ногу, уцепившись левой рукой за грязный поручень над головой и подтянув тело на узкую площадку. После этого он принял из рук жены, подхватив за подмышки, и втащил наверх одного за другим детей, затем и вещи. Надежду он втянул в вагон за обе кисти, как ребенка, когда состав уже тронулся и принялся, стуча колесами по рельсам, набирать скорость. Электричка стояла минуты две, не дольше.
Успешным штурмом взяв состав, Панаровы, с облегчением переводя дух, перебрались внутрь облезлого вагона и разместились на свободных пассажирских скамьях, походивших на лавки в городском парке, сбитые из тонких деревянных брусьев, покрытых старым истрескавшимся лаком и нацарапанными перочинными ножами либо гвоздями незамысловатыми надписями.
Почти час электричка нерасторопно подбиралась к Сумзе, приостанавливаясь у каждого столба средь полей, по которым куда-то вдаль убегали серые, заросшие бурьяном малоезжие грунтовки, робко притормаживая и пугливо замирая пред семафорами в лесах, чтобы пропустить второпях пролетавшие мимо экспрессы без порицаемых их пассажирами задержек да длиннющие грузовые эшелоны.
В нагретом солнцем вагоне было жарко, но верхние окна легко распахивались, позволяя сухому ветру гулять вольными порывами и трепать вздыбленные волосы на головах.
Проголодавшийся Алеша с детским аппетитом перекусывал и с детским же интересом всматривался в пыльное стекло.
— В космос летаем, БАМ прокладываем китайцам, а в центре Союза не можем на станции платформу построить, — еще пребывая под впечатлением от рискованного прыжка и полета на вытянутых руках, зажатых крепкими ладонями мужа, над несущимся внизу потоком щебня, пожаловалась Алешина мама. — В сорок я уже так не подпрыгну… И плечи мне чуть не вывихнул, медведь, — обиженно поежилась она.
— А как тебя еще было затащить? — виновато оправдывался папа. — Не знаю, какой дурак вознамерился здесь станцию поставить. В двадцати километрах Бах-метьевск с военными заводами, лесозаводом, маслозаводом, кирпичным… А они рельсы сэкономили, путь спрямили, идиоты… Сейчас на солярку в день уходит больше, чем вся их экономия. Зато премии, поди, суки, получили. И дальше где-то свою поганку мутили.
— У нас директор сказал: в этом году лес тушить не будем, — согласно вторила ему Надежда. — Лимиты на ГСМ пришли, там лесорубам и лесовозам еле хватает план догнать. Лесничие и пожарные без солярки лето будут сидеть. Дескать, «ну и черт с ним, пускай горит, раз в области дебилы безмозглые — дым до них дойдет, может, прочистит соображалки».
— Куда все кубарем катится? — риторически спросил себя Анатолий. — Вроде вот только недавно жить начали нормально… А сейчас как назло все там делают, наверху!
— Забыла сказать: Лизка вчера звонила, — вспомнила Надежда. — Пегий велел передать, что берут тебя в экспериментальный. В июле вроде как отпуска у них пойдут, в график уже поставят… Говорит: с тебя пузырь, проставиться надо будет с первой получкой.
Панаров задумчиво глядел в окно. Со дня собеседования на «Маяке» столько событий завертелось, что он уже предал его забвению, не без облегчения в душе заключив, что не прошел проверку… И вот, как издевка свыше, закрытая на замок дверца вдруг приотворилась и гостеприимно позвала внутрь.
— Я уж и подзабыл про них, — с досадой признался Анатолий. — Не знаю… Как-то раньше было интересно посмотреть, попробовать… А сейчас перегорел.
— Ну и наплюй! — охотно поддержала его мысли жена. — Тебя же насильно никто не тащит. Думал — передумал… И они без тебя проживут, и ты без них.
— Может, так и сделаю, — кивнул Панаров. — Посмотрим…
Сойдя на платформу в Сумзе, уже без акробатических трюков, семья направилась к кассам автовокзала неподалеку.
Предстояла еще одна мучительная поездка на автобусе, от одной мысли о которой намаявшегося в дороге Алешу снова начинало мутить.
В кассах только что вывесили табличку «Обед», дожидаться на улице у дверей оштукатуренного и выкрашенного в салатный цвет строения придется часа полтора. От крылечка не отходило человек пятнадцать, занявших очередь и твердо решивших — как когда-то славный командующий Первой революционной армией Восточного фронта Тухачевский, державший оборону в этих самых кассах в восемнадцатом — стоять до последнего.
Вокруг оборонявшихся лежало столько напичканных сумок, охотничьих рюкзаков и узлов, что и уйти-то со всем скарбом — далеко не уйдешь. Исконные жители окрестных сел и деревень наведывались в райцентр, чтобы впрок закупиться мануфактурой. Выбрасывать лишний раз деньги за билет на автобус было непростительным расточительством. Накупали, нахватывали товара ровно столько, сколь удавалось впихнуть, втиснуть и дотащить до здания автовокзала.
— И что, мы здесь до вечера с мордвами простоим? — без энтузиазма вопросил воззрившуюся на него толпу Панаров. — Пошли пешком, здесь каких-то километров десять-двенадцать, если по прямой, через лес… А автобусом еще час трястись по жаре с этими вон…
— Алешке тяжело будет идти, не дойдет дотуда, — засомневалась Надежда.
— А мы полегоньку, с перекурами — часа за три-четыре дойдем, — пообещал Анатолий. — В автобусе, в духоте ему еще хуже будет.
Алеша радостно поддержал папу.
Посадив на плечи Леночку, взяв в обе руки по сумке, Панаров бодро зашагал по тротуару прочь от кассы по направлению к родному селу.
Идти пешком для Алеши и вправду оказалось нетрудно. В самой Сумзе еще чувствовалась жара. Громыхавшие мимо грузовики обдавали их клубами выхлопных газов и взвивавшейся пыли. Дома однообразно тянулись в линию, ничем не отличаясь от бахметьевских. Но, выйдя на раздолье в поле, семья вздохнула на пригорке полной грудью, окинула взором неоглядные холмистые просторы, зеленевшие озимыми, пестревший, переливавшийся впереди весенними пастельными оттенками чуть с просинью, лес и ходко зашагала под горку.
В лесу сделали привал, отобедали, сестренка мало-мальски вздремнула.
Пройдя тенистой стежкой, знакомой Панарову сызмальства, семья вышла к реке, за которой виднелась вдали Новиковка.
— Я знаю, где брод, — уверенно направился вдоль берега Алешин папа. — Там мелко.
Метрах в ста река круто загибала и разливалась вширь на каменистом перекате. Здесь и вправду было мелко — взрослому чуть выше половины бедра. Но течение на изгибе зримо ускорялось, припоминая игристую горную стремнину.
— Не бойся, — подбодрил сына папа, — иди ровно за мной… Я пока Леночку перенесу.
Алеша с опаской вступил в воду, шаг за шагом погружаясь в хладное течение быстрины. Плавать он не умел.
Преодолев где-то с половину, неотрывно глядя на гребни зыбившихся вокруг волн, мальчик вдруг почувствовал, что вода его подхватила и повлекла вниз по течению — изломанная кайма суши поплыла в другую сторону. Он запаниковал и замер на месте. Там, где папе и близко не было до пояса, ему вода доходила до груди.
— Меня уносит! — закричал он, уставившись глазами на бурлящий поток стрежня кругом себя.
Анатолий встал, обернулся вспять и засмеялся.