Добротный дом Чекана пятью окнами выглядывал на дорогу, облицованные стены, освещаемые в ночи фарами то и дело пролетавших мимо автомобилей, даже в полутьме поблескивали свежей краской, крыша была крыта дорогим, не каждому по карману, рифленым кровельным железом.
Распахнув створки ворот вширь, дедушка резонно предложил загнать еще не успевшую остыть «Ниву» в просторный двор.
— У нас свои не воруют, но по трассе ночью много народу всякого проезжает. Во дворе надежнее будет, — пояснил он.
На следующее утро, рано проснувшись, Алеша первым делом спросил о главном: а где же обещанная Волга?
— А пошли! Бери Леночку, и пойдем. Я вам покажу. Здесь недалеко, — охотно предложил будто и не ложившийся спать деда Витя.
Осторожно перейдя оживленную трассу, они прошагали по натоптанной узкой дорожке с полверсты. Кругом раскинулись холмы, поросшие степным ковылем да бурьяном — воды нигде не было видно.
Внезапно, как обрезанный острым ножом, горизонт впереди рухнул. Алеша в один миг очутился на самом верху скалы, на десятки метров возвышавшейся над бескрайней, докуда глаз хватало, зеленоватой гладью воды внизу. Держа крепко деда за руки, дети обмерли над величественной, безбрежной Волгой, изумленно созерцая с крутизны плывущие далеко под ними кораблики и баржи.
Ветер с реки дул резкими холодными порывами. Жара, минуту назад мучившая их, куда-то бесследно канула.
— Ну как? — с гордостью вопросил дедушка.
— Какая широкая! — восторженно промолвил завороженно глазевший Алеша.
— Да, — лаконично подтвердила Леночка.
— Это еще не ширина, — протянул деда Витя. — Вот завтра пополудни съездим на Жигулевское море искупаться — вот там даль! Широченное, пять с лишком километров от берега до берега. И вода теплая… А здесь никто не купается. Здесь мы рыбу ловим.
Баба Маня заметно поправилась, раздалась вширь и выглядела вполне довольной жизнью.
— А чего ей не поправиться? — благодушно заметил супруг. — Скотину мы не держим. Денег у меня хватает, чтобы все на рынке и в магазине покупать. Огород только для фруктов и овощей — сад, а не огород, никакой картошки. Кухарить я сам люблю, привык, женским рукам не доверяю.
Единственным, что настораживало зоркую Надежду, была мягкая готовность, податливость, с которой баба Маня подставляла стопку, и явное блаженство на лице после ее опустошения непривычно лихим, мужским жестом.
— Ты, смотрю, наловчилась с рюмкой-то… Прям как мой запрокидываешь, — строго упрекнула ее дочь, покачав головой.
— Ты, что ли, мне наливаешь? — нежданно сдерзила мать.
— Да не бойсь, мы нечасто, — примирительно успокоил сноху Чекан, — когда повод есть… Вот сейчас — вы приехали. У нас радость… Отчего ж не выпить, ежели с умом?
Артем лишь молчком ухмылялся, мотал косматой головой и, дорвавшись, за обе щеки с аппетитом наворачивал копченого осетра, нарезанного солидными лоснящимися ломтями. Закуска на столе была обильной, волжской.
Чекан обстоятельно рассказывал о своем добротно поставленном хозяйстве, о бане, о подсобных помещениях, где солил, сушил и коптил рыбу, о яблонях и грушах необыкновенно ценных сортов, об ожидаемом баснословно богатом урожае абрикосов и слив.
— У меня и бахча своя есть! Арбузы вот такие вырастают! — развел он руки в стороны по-рыбацки преувеличенным жестом. — Тоже солим на зиму в бочках. Вот, отведай… Рыбу сам уже не ловлю — старый стал. Но у мужиков улов прямо на берегу с лодки целиком скупаю и потом довожу до ума… Я тебе полный багажник этим балыком набью, — поощрил он кивком Артема, не перестававшего жевать впрок. — Сами-то мы много не съедим, я все больше на трассе продаю. А деньги на книжку кладем… Так что, коли умру, сиротой не останется, — ласково погладил он по спине стремительно захмелевшую и глупо улыбавшуюся супругу.
— Чего она за всю жизнь видела?.. Огород да скотину, — продолжал повествовать дед. — Пускай хоть сейчас поживет… За заправским-то мужиком.
— Дядь Вить, а что, севрюгу здесь прям вот так спокойно ловить можно? — со вспыхнувшим огоньком рыбака в глазах спросил Нежинский.
Чекан мудро хмыкнул, залихватски опрокинул сто пятьдесят одним махом и пристально посмотрел на зятя.
— Нет, конечно… Браконьерская рыба, — признался он. — Изымут, как положено, с протоколом, ежели прижучат… Да я не злоупотребляю. И с людьми дружу. Меня не трогают — сами обращаются за толковым балычком моего засола. Правильно засолить и закоптить ведь тоже надо уметь… И знают, что я уж давно сам не промышляю. Лодку и снасти все продал… Такую рыбу, — кивнул он на тарелку Артема, — у нас только первые секретари должны есть.
— Мы тогда на обратном пути к тебе заскочим, — пообещал тот. — Еще в Куйбышев хотим съездить, родственников Наташкиных проведать.
— Ты нам для тети Клавы гостинцев дашь, дядь Вить? — со светозарной просительной улыбкой киноактрисы попросила Наташка.
— Сами пойдете и выберете, что хотите и сколько хотите, — авторитетно распорядился Чекан. — У меня детей нет. Вы мои дети… Все, что здесь, — он широким движением обвел обстановку вокруг, — все ваше… Дом хоть сейчас готовы купить. Минимум тыщ за десять! Здесь курорт, все городские летом жить хотят. Скупают дома… Завтра на море купаться поедем, — посулил он, трезво и молодо поднимаясь из-за стола. — Пошли, Артем, коптильню тебе покажу.
Глава 89
Жигулевское море оглушило Алешу бесподобными размерами. Другого края было почти не видно, лишь узкая сизо-голубая лесистая полоска в дымке на горизонте.
Он своими глазами увидел прибой. Вода изумрудными вспененными волнами накатывалась на бело-золотистый берег, в спешке лобзая его и с легким шипением возвращаясь обратно. Великолепный песчаный пляж тянулся на километры, куда хватало глаз.
Расстелив на песке цветистые полотенца, у воды шумливо расположились десятки расслабленно благодушествующих семей отдыхающих.
Вода оказалась невероятно теплой, как молоко, а дно очень ровным — без страха можно было отойти метров на двадцать. Алеше понравилось погружаться под воду с головой, ненадолго отрывая ноги ото дна и зная, что вот оно, близко и надежно, стоит только чуть распрямить колено и пощупать пальцами мягкий песок.
Артем бесстрашно доплыл до середки и благоразумно поворотил обратно.
— Там течение — сносит быстро, — объяснил он, выбравшись на берег и растянувшись на полотенце рядышком с Наташкой.
— А я еще лет десять назад переплывал, — похвастался Чекан. — Сейчас уж не рискнул бы, не доплыву, пожалуй…
Надежда с Наташкой трогательно, по-собачьи, побарахтались вдоль бережка и наядами вернулись загорать.
Алеша с Леночкой принялись усердно искать на линии прибоя мелкие ракушки и всякие занятные отполированные волнами камушки-кругляши.
— Ну а как там мой любимый зятек поживает, Толик? — поинтересовался у Панаровой лежавший животом на голом горячем песке дедушка.
— А что это он у тебя в любимчиках? — кокетливо переспросила Наташка.
— Бескорыстия в нем больше, чем в остальных… И живет он, как дрезину в гору тянет… С напряжением внутри, как отшельник в миру, что ни отказаться от него не может, ни полюбить со всем его дерьмом, — без улыбки промолвил Чекан. — Тяжело ему — такие вот, бывает, и пропадают в жизни не по вине.
— А ты другой? — изучающе посмотрела на него Панарова.
— Я нигде не пропаду… Я как волк матерый, которому любой лес — дом родной, — уверенно заявил тот, прищелкнув пальцами. — Надо будет — и в тайге, и в тундре, и на луне выживу. Еще и заработаю там… А Толю тебе беречь надо, — повернулся он всем телом на бок в сторону снохи, подставив локоть под голову. — Дети от него толковые вырастут — породу вашу татарско-хазарскую разбавят, — с хитрецой в глазах поддел ее Чекан.
— Я русская! — с негодованием возразила Надежда.
— Ты в зеркало почаще смотрись… Вон Наташку, небось, Маня на стороне нагуляла… Не сознается.
— Напраслину не возводите, дядь Вить! — надув полные губки, возмутилась Нежинская. — В деревне все на виду. А гулящей маму никто еще не нарекал.
— Шучу, шучу, — примирительно успокоил ее тот.
Искупавшись по второму разу, от души наплававшись, на берег вылез Артем и, отфыркиваясь и выгоняя пальцами воду из ушей, с размаху мокро грохнулся на огненный песок.
— О чем разговор? — бодро подключился он.
— Да вот, дядя Витя Толю восхваляет за бескорыстие, — с притворной укоризной заявила Наташка. — А мы мещане — себе на уме.
— Правильно, — полушутя-полусерьезно, стряхивая мокрую черную челку со лба, с готовностью согласился муж. — Одни деньги вам подавай, не хватает никогда… А любовь где?.. Сострадание к единственному мужу?
Нежинский сырой ладонью шлепнул жену повыше бедра.
— А Надька?.. Мужика одного на две недели оставила! — попрекнул он Панаро-ву, нарочито нахмурив густые брови. — Он там, наверно, на стенку лезет…
— Да уж привел, поди, кого-нибудь, — весело, со смехом и чуток мстительно предположила Наташка.
— Мы друг другу доверяем, — твердо ответила Надежда, заботливо глядя на своих детей, копошившихся у самой кромки воды. — Я ему давно сказала, еще в молодости: «Делай, что хочешь, но чтобы я ничего не знала и люди кругом не шушукались, не злословили. Иначе разойдемся». Срамить себя никому не позволю.
Артем значительно посмотрел на супругу и как-то туманно-поучительно поддакнул: «Вот!» Та невинно сделала вид, что не заметила ни долгого взора, ни маловразумительной реплики.
Погостив с неделю в Переволоках, путешественники засобирались в Куйбышев.
— Мы на пару дней, дядь Вить, заездом… Потом вернемся, еще поживем, покупаемся, — пообещал Нежинский. — Ты балык хорошо обвернул?.. Салон не провоняет? Обшивка в жирных пятнах не будет?
— Будь спок! — уверенно мотнул тот головой. — Замучаетесь разворачивать… Мне оберточной бумаги не жалко. Вагон вон в сарае валяется.
Глава 90
Дорога до Куйбышева выдалась оживленной. Машины с порывами ветра проносились одна за другой, хлопками вгоняя сухой воздух в раскрытое боковое окно водителя.
Алеше понравились пологие лесистые Жигулевские горы, проглядывавшие сквозь покров зелени белизной отражавшего солнце известняка, безмерная бетонная плотина с впечатляющим ревом бурливых, клокочущих, пенистых водопадов внизу, изумительно высокие панельные многоэтажки по сторонам шоссе.
— Это Тольятти, Лех, — со знанием дела пояснил отчего-то возгордившийся представшей перед глазами панорамой Артем. — Здесь автозавод находится, где нашу машину собрали. Город с самым молодым населением в стране… Вот где жить надо, когда вырастешь, а не в нашем захолустье!
— А Куйбышев еще больше, — назидательно вмешалась в беседу мама, — и институты все там находятся… В Тольятти заводы одни, дышать от химии нечем. Хуже, чем у нас в Бахметьевске.
В атмосфере на самом деле стоял чудной, незнамый и специфичный запах. Будто резину с пластиком бросили в топку банной печи вкупе с дровами и полили бензином, чтобы получше горели, но дымоход открыть забыли. Однако жителям города он, казалось, совершенно не мешал. Улицы были запружены, заполонены младыми семьями, прогуливавшимися с пестрыми колясками. Повсюду кишели маленькие дети. На остановках жались, тискались в несусветной давке толпы народа, автобусы были переполнены.
Алеша впервые увидел, что такое настоящий город, у него рябило в глазах.
Миновав сосновый лес и последние окраинные улицы, машина вновь ровно неслась по беспредельным, необозримым просторам засеянных полей.
— Через часик будем в Куйбышеве, — оповестил всех Нежинский. — Только мы в нем останавливаться не станем. Дядя Сева с тетей Клавой за городом живут.
Но и непродолжительной сквозной поездки улицами Куйбышева хватило, чтобы потрясти Алешу до глубины души масштабом и новизной пейзажей.
Воздушные проспекты шириной с десяток самых широких захолустных бах-метьевских улиц, светлые жилые высотки, этажей которых он не успевал сосчитать, бьющие ввысь искристые фонтаны, парки с грандиозными колесами обозрения, ровные ряды тополиных аллей вдоль тротуаров и магазины, магазины, магазины…
«Зачем им столько? — недоумевал мальчик. — Ведь у человека не хватит времени за целый год, чтобы их все обойти».
Он обернулся к маме:
— Мам, а почему мы не живем в Куйбышеве, как тетя Клава?
— Так она сюда замуж вышла во второй раз… А новый муж был с квартирой, — пояснила Надежда. — Кто бы нам здесь жилье дал? Видишь, сколько людей кругом?.. Чтобы здесь жить, надобно учиться, поступить в институт, а потом остаться работать. Может, у тебя вот получится. И нас с отцом перевезешь.
— Алешке в Москву надо ехать, — безапелляционно заявил Артем. — Куйбышев ваш — дыра по сравнению со столицей. Одна оборонка сплошная, подшипники да турбины. Он что, инженером, что ли, устроится здесь? Стоило один завод на другой менять… Ему нужно в гуманитарную область идти. А затем по партийной линии подниматься. На гуманитария надо в Москве учиться, а не здесь. Отсюда только учителем в школу дорога… Ты слушай меня, Леха, слушай, я плохого не присоветую.
— А я бы наш «Маяк» на здешний завод променяла, — с истомой вздохнула Наташка. — Здесь хоть вечером и в выходные есть куда выйти. А у нас базар да «Рубин» — и вся культурная жизнь. Народ — деревенщина… А здесь я, может, тоже, как Лешка, по партийной линии бы стала подниматься, — задорно сверкнула она жемчужной улыбкой, не обращая внимания на злобный взгляд мужа в зеркале.
Глава 91
Поселок, где жила тетя Клава, после грандиозного города, еще стоявшего в широко раскрытых глазах Алеши, не произвел на него никакого впечатления. Типовые оштукатуренные и окрашенные в персиковый цвет безликие панельные пятиэтажки, где заблудись он — ни в жисть не выискал бы нужную. Во дворах такие же одинаковые подъезды с деревянными лавочками, кое-где преунылые детские площадки со скрипучими качелями и столиками для благообразных дряхлых старичков, игравших в домино или в шашки.
Семья тети Клавы обитала в небольшой двухкомнатной квартирке на самом последнем, пятом этаже.
Алеша удивился, что у Арика даже не было своего укромного уголка: он жил в проходном зале, родители — в спальне.
Дядя Сева с солидной сдержанностью главы семейства поприветствовал гостей, приобнял молоденьких симпатичных родственниц, похлопал по спине Артема, шутливо протянул длань мальчику. Тетя Клава набросилась с поцелуями на племянниц и еще не отошедшую ото сна в машине Леночку. Арик скромно поздоровался со взрослыми и сразу же позвал племянника-брата на балкон.
— Ты музыку любишь слушать? — спросил он Алешу.
— Люблю, — утвердительно кивнул тот.
— Пойдем, я тебе «Модерн Токинг» включу, в наушниках, чтобы взрослым не мешать.
Алеша неумело погрузил уши в солидные пластиковые блюдца с мягкой кожаной звукоизоляцией по краям. Стереоэффект, будто взорвавший мозг изнутри, оказался просто сногсшибательным! Никогда еще музыка не звучала так полно, емко и красиво.
С улыбкой профессионала Арик покрутил эквалайзеры «Кометы» и прибавил громкость, вопросительно посмотрев и показав большой палец над сжатым кулаком.
— Нравится? — прочитал по его губам Панаров.
— Классно, очень здорово! — что есть мочи завопил мальчик, чтобы перекричать лавину звука в голове.
Арик захохотал и прижал указательный палец к губам: «Тише!»
Из кухни испуганно вошли мама с тетей Клавой.
— Что тут у вас, почему Алеша кричит?
Все еще смеясь, Арик снял наушники с головы неискушенного братца:
— Видишь?.. Весь звук внутри остается. А снаружи тихо… Можно слушать на всю катушку и никому не мешаешь.
— Ты скоро оглохнешь совсем от своих наушников, — укоряюще покачала головой тетя Клава и вернулась обратно к плите.
— А тебе рок вставляет? — поинтересовался Арик. — Ну, AC/DC, там, Роллинги, Киссы?
— Я не знаю, у нас нет таких кассет, — в смущении признался Алеша.
— Я «Кисс» люблю. Вообще чумово… Сейчас поставлю… Я даже надпись себе на груди сделал, смотри.
Он распахнул рубашку: на загорелой подростковой груди узкими полосками бледной кожи светились четыре иностранные буквы, причем две последние были какие-то странные, как две молнии на будке трансформатора.
— Ее фашистской группой называют, — приглушенным голосом приоткрыл тайну надписи Арик. — Видишь две «S» на конце?.. Так раньше войска «эсэс» у немцев обозначались.
Мальчик раскрыл рот от изумления. Он никак не мог взять в толк, зачем пионер взял да и сотворил на своем теле — прямо под алым галстуком — зловещий фашистский знак.
— А тебя в школе не накажут? — осторожно спросил он.
— А кто узнает? — плутовски подмигнул старший. — Я этот значок там, где надо, показываю. Когда с продвинутыми парнями на тусняке пересекаюсь.
— А дядя Сева?..
— Да ему все до лампочки, кроме завода своего, — пренебрежительно фыркнул Арик. — Он и не знает, что это означает… Я сказал, что так модно сейчас.
Будучи старше на нецелых пять лет, брат-восьмиклассник казался Алеше мудрее и богаче опытом на целую жизнь. Собственный стереомагнитофон с наушниками, свой велосипед, свой сарай с голубятней, свои взрослые друзья…
«Наверно, Арик, когда вырастет, станет очень умным гуманитарием и непременно продвинется по партийной линии», — уважительно подумал Панаров.
Тетя Клава накрыла стол в зале, неловко двигаясь погрузневшим на пенсии телом в тесноватой комнате, заставленной мебелью. Она напоминала Алеше его крестную тетю Лизу — как неяркой наружностью, так и неистощимыми жалобами на надломленное здоровье.
— Полпенсии на таблетки уходит!.. Всяк день горстями пичкаю. Все болит: и желудок, и поджелудочная, и желчный, и почки, — в который раз скорбно по порядку перечисляла она племянницам. — Ноги болят, суставы, спина ноет, голова кружится — до дачи добрести не могу… Сева один там все делает.
— Теть Клав, я сколько себя помню, ты все время на здоровье жалуешься, — с веселым задором, без надлежащих соболезнований и хоть капли сочувствия поддела ее Наташка. — А как поглядеть — все полнеешь да хорошеешь!
— Да где там? — тягуче возмутилась черствостью племянницы едва достигшая выслуги и тотчас же покончившая с работой на заводе тетка. — В горло кусок не лезет — аппетита нету… А коль съем что, так враз изжога и желчный ноет всю ночь. Все только на пару и без масла. Отдельно себе готовлю… Севочке-то плотно надобно питаться, у станка трудится…
Глава 92
— Ну, давайте по сто грамм за встречу, — основательно разместившись за столом и крякнув для привлечения внимания болтливых присутствующих женщин, степенно предложил дядя Сева, разливая из вспотевшей бутылки охлажденную водку.
Артем замотал головой и закрыл свою стопку ладонью.
— Ты все еще не пьешь, что ль? — снисходительно уточнил хозяин застолья, слегка нахмурив брови. — Мог бы и уважить старших.
— Нет, дядь Сев, не пью — я за Горбачева, — отшутился Нежинский. — Сухой закон для меня — что уголовный кодекс… Чту.
Тетя Клава предложенную мужем чарку водки не отринула.
Обычно молчаливый и малообщительный — лишним словом не обмолвится — после пары стаканчиков глава семейства подобрел, раскраснелся и разговорился, не забывая при этом закусывать как полагается.
— Жесткой руки стране не хватает. Распоясался народ, разгильдяйства много стало! Вон, и Чернобыль этот — все уши им прожужжали. Раньше бы десять таких Чернобылей в стране воспылало — никто б и не знал. И правильно. Всякому должно заниматься своим делом!.. Я вот токарь высшего разряда, подо мной две дюжины щеглов зеленых. Ежели человек с руками — он и в коллективе уважаем, и в семье. У меня в цехе железный порядок и дисциплина. И сын с детства приучен делать то, что говорю. Кабы все так жили, мы б давно коммунизм построили… А кто не хочет — того к ногтю!
— Вот так, точно! — поддержала мужа тетя Клава, бойко закусывая выпитую водку соленым «дамским пальчиком». — Если б наверху побольше таких, как Севочка, всем бы только лучше стало.
— Дядь Сев, надоедает каждую секунду ремня опасаться, мы ж не дети, — поколебавшись мгновение, решился возразить Нежинский. — Да и ребенок, ежели ему все время «нельзя» да «нельзя» рубить, допытываться «почему» начнет хотя бы в мыслях, изверится… Взрослым людям больше свободы нужно. Сколько можно под ярмом ходить с ярлыком пролетария на лбу?.. Какой я пролетарий?.. Это они там, наверху, меня в черном пролетарском теле держат, для них мы все равны — рабоче-крестьянская масса безликая, а я из него всю жизнь выбраться хочу!.. Ты общие рамки возможностей для каждого очерти — а внутри них пусть уж люди сами разбираются… Что не запрещено законом — то разрешено.
— Ишь ты, какой шибко умный! — с неудовольствием поднял седую бровь и возвысил голос задетый за живое старший за столом. — Я мастер знатный на заводе, подо мной коллектив в цеху, на мои плечи возложена ответственность за план. Я, бывает, по две нормы выдаю, когда горит. И у меня машины нет. А ты на «зилке» там шоферишь, коробки туда-сюда гоняешь… Отколь у тебя доход на машину новую? С зарплаты накопил? Значит, воруешь безнаказанно — жулик… Вот тебе и «больше свободы»!
Нежинский посерьезнел, тоже чувствительно задетый «жуликом», и отложил в сторону нацелившуюся было на кусок рыбы вилку.
— Государство меня изначально поставило в такие условия, что нет пути честно, без жульничества на машину заработать — что мне остается?.. У каждого должно быть право и законные способы это право реализовать. Покуда не дается законных — появляются незаконные. Природа не терпит пустоты… Я всего лишь добираю то, что мне недодали, что положено нормальному человеку. Ничего сверх того не прошу. Сорок лет от войны, безмала полвека уже, покрывать лишь животные потребности основной массы людей, неволить их жить по стандартам военных лет, закабалять — значит, либо вы нас всех дурите, хуже капиталистов эксплуатируете, либо несостоятельны, не умеете кормилом править… Идите-ка уже прочь заодно со своей партией.
— Но-но, ты язык-то попридержи! — взвился на жалобно заскрипевшем стуле пунцовый, с блестевшей от пота крутой лысиной дядя Сева. — Положено ему!.. А кто тебе должен положить? Откуда такие притязания? Ты что такого великого сделал? Месторождение открыл? Город в тундре построил? В космос полетел?.. Таких, как ты, триста миллионов! И всем машину подай?.. И ведь не успокоитесь с машиной. Захотите вторую, да чтоб иноземную! Изволите дачу двухэтажную, за рубеж махнуть, на курортах пузо погреть, меха, шубы, изумруды… Да, Темочка, я прав? Что там еще в списке у тебя значится? Всем детям по институту и по квартире в Москве?
— Я же не говорю, чтоб дать это всем, — принялся смущенно оправдываться Нежинский, уже горько пожалев, что сказал лишнего, и стараясь умиротворить распалившегося благочестивого коммуниста. — Но доступ к тому, чтобы достичь этого легальными путями, должен быть у всех. Не абстрактная, а реальная возможность… Чтобы те, у кого есть силы и амбиции, знали, что делать. Пускай бы жилы рвали, выгорали, мучились, выкладывались по полной, но не списывались бы скопом под статью с конфискацией.
— Ахинею ты порешь! Так у тебя за двадцать лет капитализм получится!.. — недоуменно выпучил на зятя глубоко посаженные очи дядя Сева. — Имущественное расслоение, накопления, неравенство, потом частная собственность на средства производства, эксплуатация человека человеком, затем класс нуворишей появится… Для чего тогда Октябрь был? Ишь, куда замахнулся! Врешь, брат, этого мы таким, как вы, никогда не дозволим! — вытянул он руку через стол, наклонившись вперед, и показал Артему пролетарский кукиш внушительных размеров. — Сегодня мы, а завтра дети наши не позволят. Которых мы правильно воспитаем. Чтобы чересчур амбициозных да охочих до народного добра вовремя осаживали. Как ты верно сказал, с конфискацией… Вон, Арик у меня сызмальства руками работает. Голова будет варить — в политех пойдет, на инженера выучится. Нет — так токарем, как я, станет. Все равно на мой завод придет и мне сменой станет. Коли бы все так, как я, детей воспитывали, ты бы таких разговоров крамольных, антисоветских у меня в доме не вел.
— Да вы сына-то не видите, — с укором покачал головой Артем, обидевшись на дулю. — Не то что какие у него в голове мысли, интересы, но даже то, что снаружи, в глаза бросается…
— Это ты о чем? — озадаченно переспросил дядя Сева.
— Да так… Я в общем и целом, — тут же осекся Нежинский, вовремя решив не вдаваться в подробности о значении надписи на груди, которую он мельком успел разглядеть, подсмотрев и подслушав тихую беседу детей на диване. — Просто я хочу сказать, что и с собственным сыном у вас никаких гарантий, что ваш образ мыслей и жизненные принципы лет через десять будет разделять. А что говорить за целый народ?.. Над Хрущевым и Брежневым посмеивались, анекдоты сочиняли. Над Андроповым с Черненко головой качали в недоумении. Горбачева ненавидеть начинают понемногу… И те, что ваши помыслы разделяют, и те, что мои.
— Союз века простоит и над твоими мыслишками нэпманскими посмеется! — хлобыстнул кулаком по столу дядя Сева. — Чтоб третий Рим пал — этого вовеки не будет!.. Да ежели кто дерзнет его подкапывать начать, вразрез пойти, мы, рабочие, из цехов выйдем на улицы и так намылим шеи — мало не покажется! Думаешь, не знаем, где у нас обком партии находится? Вот этими вот руками в Волге всех перетопим! И они это знают, так что не подкопают!.. Мы, советские люди, всегда начеку будем. Это только кой-кому кажется, что спим.
— А по-моему, зенки водкой вся страна давно залила и натурально храпит, — решилась наконец вступить в серьезный мужской разговор никого не боявшаяся Панарова. — Может, уже и проспали… Все подкопано и держится на честном слове. Один толчок — и, как карточный домик, посыплется. И нас всех засыплет… Детей вот только жалко: что они от нас унаследуют?
— Великую державу, шестую часть суши, самую богатую на недра, ресурсы, с бесплатной медициной, образованием, гарантированной старостью, приоритетом в космосе и науках, электрификацией и газификацией, без организованной преступности, без национализма, без страха за будущее, — медленно и весомо загибал толстые пальцы на руках дядя Сева, по-отечески неодобрительно, но снисходительно глядя на встрявшую во взрослый спор несмышленую маленькую девочку Надежду. — Маловато тебе?.. Зажрались вы, не дорожите! Изъять бы у вас все это на время да посмотреть, как оно вам живется — со свободой возможностей и правом на гнилое мещанство…
— Державу великую из одних трясущихся старческих рук в другие даже не передают — сама давно вываливается. Суша великая наполовину снегами да льдом покрыта круглый год. Ресурсы по трубам за границу утекают, а в руках народа — один навар с яиц; образование ту же зарплату, что у работяги с восьмилеткой, дает; медицина только на словах задаром, а чуть что взаправду случись — в Саратов из нашей дыры с конвертами да сумками с хрусталем едешь. Могу, если хотите, и дальше продолжать, дядь Сев, — тоже неторопливо и по пальцам, подражая манере старшего, перечислил Нежинский. — Ни у вас, ни у меня абсолютной истины нет. Но моя позиция сильнее. Потому что вы за то, чтобы оставить все, как есть. А так в жизни не бывает… Я за перемены — диамат на моей стороне. Хоть я и не философ в душе, как Толя Надькин, но дух музыки жизни получше вашего чувствую, уж мне поверьте… Уже вот в эту самую минуту вовсе нет той страны, что в вашей голове смолоду отпечаталась — фикция, лишь там она и осталась… Если вообще когда-то существовала на самом деле, вне людских голов. Нейроинфекция, миллионы мозгов захватившая. Хорошо хоть, что не для всех оказалась смертельной. Еще бы чтоб невосприимчивость, иммунитет покрепче выработался…
— Дурак ты, а не философ, — на удивление спокойным голосом констатировал вдруг дядя Сева. — Дай этой стране-фикции сто лет без войны — горячей ли, холодной ли — и никто никогда на планете ее уже не догонит. А они там, за бугром, в отличие от тебя, знают об этом. Да и ты знаешь, чего себе врать-то… И это для них самый страшенный кошмар. Стать никому ненадобными островками окрест единого, монолитного советского континента — надежного дома сотен народов, неразрывно спаянных в один великий советский народ!
— Банальный имперский шовинизм, — уже не обижаясь, рассмеялся Артем. — Через него на свете разве что полинезийцы не проходили. И все знаем, чем это заканчивается… В лучшем случае, как у греков или испанцев. В худшем — как у ацтеков или майя.
Тетя Клава, потихоньку переговаривавшаяся с племянницами и с неодобрением посматривавшая на дерзкого, невоспитанного Нежинского, как-то приумолкла и принялась заметно клевать носом.
Артему, за весь вечер не пригубившему рюмки, застольная беседа стала докучать. Переспорить стального дядю Севу не было никакой возможности, да он и не ставил себе такой цели.
Дядя Витя Чекан был ему намного ближе по своему характеру и образу мыслей. Хоть тоже не лишенный бахвальства, стариковского окостеневшего самодовольства и чувства непререкаемой правоты во всем, что касалось практической стороны жизни, тот все же допускал автономию внешнего мира от идеальной модели в своем заскорузлом сознании и не прекословил, не раздражался, не бесился, когда требовалось приспособить это внутреннее сознание к меняющемуся потоку внешних событий.
Анатолий, пожалуй, сказал бы, что дядя Сева был воплощением идеи лейбницевской монады, до которой извне не достучаться, ибо этого «извне» не существовало. Мысли, противоречащие собственным, были для него лишь порождением своего фихтеанского «не-Я», косного и застывшего в темноте его абсолютной целостности. Возможно, слегка беспокоившего, час от часу выплывая из глубины в минуты молчания, но тут же послушно и испуганно рассеивавшегося под ярким лучом «Я». Того главного, не ведавшего грызущих душу сомнений, что обуревают других людей, «Я» фанатичного апостола Павла, скрывавшегося под лысым сократовским челом обычного добросовестного советского человека в футляре — токаря и коммуниста высшего разряда.
«Завтра же после обеда тронемся обратно в Переволоки — купаться в море и есть балык, — укладываясь на разложенном для гостей диване, подумал Артем. — Арика только жалко. Пропадет он с таким кремниеголовым родителем… А может, убежит…»
Глава 93
В первый же день после отъезда семьи Панаров решил как бы невзначай столкнуться с Любкой в перерыв, подкараулив у проходной.
Даже в обыденной невзрачной рабочей спецовке она выглядела донельзя привлекательной. Узкие плотные брюки лишь подчеркивали длину и форму ног, а собранные заколкой в хвост, отсвечивавшие на солнце иссиня-черным волосы было не скрыть косынкой, вольно завязанной узлом на затылке.
— Привет… Я на две недели холостяк. Мои к родителям жены на Волгу уехали, — негромко произнес Анатолий. — Будет желание — заходи посмотреть, как живу… Пройдешь сквозь границу миров, — шутливо подмигнул он, маскируя неловкость.
Любка, слегка зардевшись, ответила едва зримым кивком и прибавила шаг, поспешив присоединиться к стайке направлявшихся в заводскую столовую шумных, говорливых бабенок с «рисовки»…
Золотистым вечером высокая стройная брюнетка с распущенными волнами волос на плечах, в босоножках с острыми шпильками и фисташковом, ладно облегающем гибкую фигуру шелковом платье почти до земли, осторожно, едва вполовину, отворила чуть скрипнувшую калитку, прошла палисадником к незапертой двери сеней и неуверенно вступила в дом Панарова… Это было довольно рискованно. Но хотелось хоть разок показаться во всем блеске, произвести эффект на мужчину, видевшего ее лишь в спецодежде да в простеньком домашнем халатике.
— Ты и вправду из параллельного мира и с другой планеты, — восхищенно разглядывал ее с ног до головы Анатолий. — Толстовская Аэлита…
— У меня прическа лучше, — застенчиво улыбнулась Любовь, проходя в комнату. — …Значит, в другом мире мы бы могли здесь жить семьей и растить детей… Если бы оба не поторопились… Тебе в голову никогда не приходили подобные мысли? Мужчины не мечтают «а что, если бы»?
— Мужчины — реалисты и эгоисты, — немного самодовольно изрек Панаров. — Они редко ищут иной, скрытый смысл в своей жизни. Покуда, конечно, в лавру не собираются, в монахи… Хватают жадно все, что может им принести больше смысла в этом мире. И считают, конечно, что заслуживают.
— А как же твои два отдельных мира?.. Или «я сегодня не помню, что было вчера?..» — шутливо напомнила ему Даманская.
— Просто перегородка… С потайной дверкой, через которую удобно шмыгать туда-сюда. Главное — дверь за собой не забывать прикрыть, — усмехнулся он, разоткровенничавшись на правах хозяина очага. — Полноценные другие вселенные, в которые можно уйти целиком, без остатка, способны создавать только женщины. Не все, конечно… Те, что не от мира сего.
— Ты изменился… — Любовь исподволь испытующе изучала его лицо. — Потвердел как-то, материализовался… Не знаю, сколько в этом моих заслуг, но для мужчины-реалиста это хорошо. Будешь лучше держать удар… А это твой старший сын? — подняла она фотокарточку с журнального столика. — Глаза твои, брови ровные… Видно, что умный и замечательный мальчик. А это что за бука такая нахмуренная? Леночка?.. Смешная. И тоже на тебя похожа, вылитый отец… Интересно, какие бы у нас с тобой дети были?
Панаров, постаравшись не услышать вопроса, решил побыстрее сменить тему.
— Я тут бутылку сухого вина достал. Сущий дефицит из-за наших благодетелей… Сейчас открою и попробуем. И мясо потушил. Давно уже сам не готовил. Надеюсь, не опозорюсь перед марсианкой.
Вино оказалось на удивление сносным — видно, из догорбачевских запасов.
— Красивые у тебя фужеры. Стенки тонкие, воздушные, почти как пленка. А на ножке — бриллиант… Это из старых серий, да?
— Линия Зорге, немецкая… Закрыта сейчас, — польщенно кивнул Анатолий. — Страшно чуткая на качество шихты была. Немцы, сама понимаешь… А наши весь бой, все, что с изъяном, в шихту засыпали, на пропорции плевали. Немцы дважды на завод приезжали, чинили, отлаживали, не понимали, в чем причина, отчего брак сплошной идет. А когда дошло до них — перестали приезжать. Наши вконец запороли, демонтировали. У меня набор с первых партий, качественных. Пока служит, не перекололи.
— Скажи, а ты с Боксером бросил дела крутить? — неожиданно спросила его Даманская, медленно вращая в пальцах бокал с рубиновой жидкостью и глядя сквозь нее на свет.
— Скоро брошу, — замявшись на секунду, пообещал Панаров. — У меня к нему один вопрос незакрытый остался. Вот закрою — и все. Не по моей душе человек. Ему бы во Флоренции в эпоху Возрождения появиться. Кондотьером бы стал, по-дестой в какой-нибудь Падуе… Иль кардиналом… Тогда у «стихийных людей», преступников, два пути были… Может, до папской тиары бы дорос.
— Ты ему льстишь, — с презрительной усмешкой Любовь поставила бокал на стол. — Завалящий уголовник, не особо далекий… Подозрительный, мстительный и опасный, как всякий дикий зверь. Не думай, что он к тебе чувства человеческие — дружбу мужскую или просто приязнь — испытывает… Не будь добрым с тем, в ком много зла.
— Как-то не по-христиански рассуждаешь, — нежно взял ее кисть в свою руку Панаров, мудро улыбаясь. — А как же две щеки и любовь к овце заблудшей?
— Мне кажется, Иисус другое хотел сказать… Что-то вроде «не умножай зла в мире сем». Получил по щеке, наступил на самолюбие, проглотил обиду — и канул клочок зла из мира, — задумчиво произнесла Любка. — Но есть люди, которых ты, подставив вторую щеку, лишь поощришь ударить во второй раз, а потом и с другими тот же фокус испробовать… То есть, смирением здесь зло лишь приумножишь. Вот Боксер — он зло, нельзя его поощрять.
— Откуда ты его так хорошо знаешь?
— Мой бывший с ним близко сошелся когда-то, — нехотя призналась Любовь. — Ничем добрым для него это не кончилось — нет человека… Больше меня об этом не спрашивай, ладно?
— Ты не против, если я музыку включу? — снова перевел разговор Анатолий.
— Нет… А что ты хочешь поставить? — с интересом чуть вскинула голову, тряхнув струящимися прядями волос, жалостливо погрустневшая было женщина со своей жизненной историей.
— Джо Дассена. Про тебя…
— «Бабье лето»?.. Мне еще нет сорока пяти, — погрозила она ему пальцем.
— Другую вещь…
Зазвучали первые строчки «Et si tu n\'existais pas», и индикатор уровня записи замигал зеленым треугольничком теплого света в вакууме лампы.
Панаров подумал, не пригласить ли Любку потанцевать, но вспомнив о скрипучих половицах, не единожды тягостно стонавших под массивными лапами Фролина, отрекся от этой затеи.
«Только без романтического фарса, — трезво заключил он. — Мы взрослые люди и не в парижском Континентале».
Любовь, видимо, прочитала мысли сидевшего напротив мужчины и слегка улыбнулась.
— А давай свечку зажжем!.. У тебя есть? — мягко предложила она.
— Есть вроде… Сейчас принесу.
Через минуту на столе одиноко, хрустально-прозрачно и чуть чадно, горела не совсем годная случаю высокая, толстая свеча из бледно-желтого воска с нагаром, с которой обыкновенно Панаровы спускались в подпол за картошкой. Слегка подрагивавший золотой огонек с ярко-синим основанием по-разному отражался в глазах, в стекле бокалов и в трехстворчатых зеркалах трельяжа.
В окнах завечерело. Анатолий поднялся со стула и пересел на диван, обняв женщину за талию и другой рукой поглаживая ее чуткие, изящные пальцы с бордовым лаком на ногтях.
— Кто знает, может быть, напоследок вот так сидим… — после долгой паузы медленно вымолвила она. — Рано или поздно наши отношения всплывут, и для тебя это может кончиться плохо. Я не хочу принести тебе несчастье. Дети у тебя замечательные. Им нужна семья.
— Все произойдет так, как должно произойти… Давай жить настоящим! Не творить событий своими руками, — глядя в изумрудно-зеленые очи с огоньком свечи в расширенных зрачках, немножко по-ребячески попросил Анатолий. — Нам хорошо, и мы никому не делаем зла. А завтра… Завтра, может, весь мир кончится? Сейчас ты — в моем сновидении, где нам никто не может сделать ничего плохого… — тихо, почти шепотом произнес он.
В дверь сеней кто-то требовательно постучался.
— И что тебе сейчас приснилось? — с ироничной улыбкой, дрогнувшей на губах, поинтересовалась Любовь. — Нежданное возвращение жены?
— Кого бы это черт принес на ночь глядя? — с досадой вопросил себя Панаров, быстро встал с дивана, задул свечку и остановил запись в магнитофоне.
Стук повторился с еще большей настойчивостью.
— Тольк, открой на минуточку, поговорить срочно надо! — услышали они высокий женский голос снаружи.
— Козляева приперлась, черт бы ее побрал! — приглушенно ругнулся начинавший злиться Анатолий. — Сидим тихо… Надоест колотить — уйдет.
Тонька переместилась от двери на грядку цветов под окнами и принялась неистово барабанить костяшками пальцев в стекло над головой.
— Тольк, открой, я знаю, что ты дома! Я свет в окнах видела и музыку слышала. Я ненадолго, открой… Ты там с бабой, что ль? — голосила она на весь порядок, не переставая стучать.
— Может, случилось что у них? — обеспокоенно предположила Даманская. — Помощь нужна?
— Да что у этой козы с выменем случится? — раздраженно огрызнулся Панаров. — Тебя, поди, кто-то на порядке увидал и с ней уже успел посудачить… Ей все про всех надо знать. Теперь раззвонит всем… И моей чего-нибудь ляпнет.
— Я вот скажу Надьке, как вернется, что ты заперся дома и мне дверь не открыл! — погрозила за окном рассерженная Козляева. — Баба уехать не успела, а он уже хвостом крутит, кобелина! Откроешь или нет?.. Ну?
Любка начала беззвучно смеяться, осознав всю нелепость и в то же время банальность ситуации.
— Вот нас и застукали!.. Теперь, как добропорядочный человек, ты обязан на мне жениться.
— Выйти бы да ведро ей на башку надеть… — мечтательно промолвил Анатолий. Тонька попыталась взобраться на завалинку, чтобы заглянуть в окно, но рост не позволял. Поколотив по стеклу еще минуты две-три и визгливо взывая к остаткам совести Панарова, она злобно сплюнула, оскорбленно развернулась и широким шагом вышла из палисадника, возмущенно хлопнув со всей мочи безвинной калиткой.
— И как же я от тебя выберусь?.. Вдруг там засада? — продолжала смеяться Даманская. — Обложили меня, обложили…
— Ничего, спешить некуда… Давай еще выпьем, посидим дотемна, а как стемнеет, я тебя задами провожу, — пытался успокоить, унять бушевавший в душе огонь Анатолий. — …Коза драная, за своим бы следила…
— Женская солидарность, милый… Ежели б не она, на свете бы ни одного верного супруга было не сыскать, — Любовь насмешливо глянула на надувшегося, обеспокоенного Тольку. — Ненадежный вы народ, мужички…
Выпив залпом фужер вина, до краев наполненный заботливой Панаровской рукой, изящно положив запястье на подлокотник дивана, Любка вполоборота молча изучала не на шутку разнервничавшегося мужчину, что уже и не смотрел на нее, погруженный в думы горькие, словно впервые его по-настоящему увидела.
— А что бы ты делал, коли б твоя жена вернулась?.. Прятать меня стал? В бане бы закрыл иль в подполе?
— А ты бы хотела, чтоб я вас чинно друг другу представил? — отчужденно, недобро воззрился на нее Анатолий. — И вместе чайку попили с печеньем?.. Есть определенные рамки поведения, где наша личная свобода — свой произвол и свой закон — кончается. Я же не мусульманин, гарем не могу иметь, как калиф… — попытался он облегчить ситуацию с вымученной усмешкой.
— А хотелось бы, правда? — заговорщицки подмигнула она. — Женщины — как любая собственность: чем больше числом, тем довольнее обладатель… Интересно, если б твоя жена мне в волосы вцепилась и за космы таскать стала, ты бы за меня заступился? Поднял на нее руку?.. Какие бы мысли у тебя в этот момент в голове были?
— По-моему, ты слишком этой темой увлеклась. Давай забудем… — смущенно предложил Анатолий, всерьез подумывая о рюмке водки.
— Я знаю, какие… — будто не слыша его слов, медленно продолжала Любовь, не мигая, словно гипнотизируя, вглядываясь в глаза мужчины напротив. — Жалость к себе и сожаление о том, что когда-то меня повстречал. Мысль: «Вот бы вернуть все назад!.. И зачем мне на четвертом десятке все эти приключения? Оно того не стоит, лучше мирная семейная жизнь». Так каждый женатик думает, когда влетает. Стареющий юноша… А ты представь: я бы еще и забеременеть могла, ребеночка тебе родить и права качать… Могла бы — забеременела! Запомни, Панаров: все бабы в душе одинаковые. Под романтической дымкой — вполне себе практичная сущность. Все мы хотим семью, детей, достаток. Не всем бог дает… Ежели желаешь семью свою сохранить и спокойную жизнь до старости прожить — никогда женщинам не верь. Даже мне… А то пожалеешь.
Разговор принял совершенно не тот оборот, и Панаров окончательно понял, что сухим вином уже ничего не исправишь.
— У нас сегодня ничего не получится, — подтвердила его мысли Любка, вставая с дивана. — Я домой пойду… Если есть возможность как-то по-другому от тебя уйти — проводи меня, пожалуйста. Очень не хочется на Козляеву иль еще кого из соседей твоих нарваться.
— Я надеюсь, это не последняя наша встреча? — понуро спросил Анатолий, не решаясь подняться из-за стола. — Из-за одной ненормальной идиотки было бы глупо ставить точку…
— Не расстраивайся, малыш, — с улыбкой потрепала она его по волосам. — Я женщина в годах, могу много всего вынести. К тебе в дом я больше не войду, да ты и сам этого не захочешь… А моя дверь открыта. Только шпионку за собой не приведи — следы получше заметай.
В сумерках выскользнув из дому, Панаров провел Любку огородами, испытывая гадкую неловкость за все: за конюшню с визжавшими внутри поросятами, за кучу навоза, за будку туалета, за борозды картофельного поля, через которые, утопая в земле шпильками каблуков и поддерживая чуть выше острых коленок воздушный шлейф шелкового платья, осторожно и покорно пробиралась ночными путями его любимая женщина.
Их могли видеть из окон любопытные соседи; Рафик мог с кривой ухмылкой сверлить его спину холодным взглядом с монгольским прищуром; некто другой мог на ночь глядя выйти допоздна собирать колорадского жука; знакомые могли натолкнуться на них в темном проулке, в который вела калитка огородного поля…
Житье в деревне окрашивало невыносимой пошлостью его поступки и вторгалось в них чрезмерным натурализмом.
На счастье, никто им не повстречался, и, проводив Даманскую захолустными, едва освещенными, полутемными улочками почти до дома, Панаров сухо попрощался и поплелся обратно, повесив голову.
Остановившись у своего палисадника и обернувшись, Любка долго и неподвижно всматривалась ему вслед. По щекам текли слезы несчастной женщины.
Глава 94
Поутру Панаров, набросив на плечи вылинявшую зеленую спецовку, быстро перешел улицу, не глядя по сторонам, на другой порядок, и торопливо постучался в калитку сеней пожилой болезной женщины, по инвалидности имевшей домашний телефон, установленный без очереди.
— Марфа Кузьминична, можно от вас позвонить?.. Да по работе надо, в контору…
— Проходи, Толенька, звони, — едва шаркая разбитыми ревматизмом ногами, отворила дверь старушка, пропуская гостя внутрь.
Анатолий вынул из нагрудного кармана искомканный бумажный листок и набрал несколько цифр, напряженно дыша в трубку.
— Виктор Палыч?.. Здравствуйте. Панаров. Нужно встретиться… Нет, не у вас… Да, срочно… Давайте на свежем воздухе. За лесозаводом, по дороге на Пестравку, найдете меня там… Договорились. Сегодня через два часа. Нет, никто не в курсе. Мои в гости уехали.
На неделе Панаров получил от Боксера день, когда следует выйти во вторую смену и «прокатиться». Генка был в бодром расположении духа и предложил «накатить малясь» после смены.
Присев на бревно в осиновой роще неподалеку от грязно-серых бетонных стен завода, метрах в ста от деревянного мостка на высоких бревенчатых сваях над слегка разлившейся здесь желтой речушкой, Боксер сорвал пробку со «Столичной», первым отпил из горла с четверть и передал флакон Панарову, занюхав листком подорожника и пожевав его. Анатолий откинул назад голову и парой привычных глотков выпил столько же — в бутылке осталась ровно половина.
— Когда на «Маяк» выходишь?.. Все нормально у тебя? — косо поглядывая на задержавшего на выдохе дыхание напарника, поинтересовался бригадир.
— Как в график поставят… Вроде с июля, — равнодушно вымолвил Толька.
— Лады, — удовлетворенно качнул головой Генка. — У вас с горячего никого еще в Чернобыль не отрядили?
— Нет. Добровольцев ищут. А в горячем мужики все моего возраста и старше. Им на этого комсюка сопливого наплевать… Сам, говорят, езжай да туши.
— Правильно… Ко мне тоже подкатывали. Я ж на пути исправления, — хмыкнул, сплюнув под ноги зеленую слюну, Боксер. — Знающие люди калякают — там человека за десять минут изжаривает… И не температурой, а как в Хиросиме — видел по телику? У них нынче там, наверху, задницы печет, аж потрескивают. Мировое сообщество, и все дела… Мясом нашим хотят эту дыру атомную закидать… Вот хер им! Еще бы в паре мест так рвануло, поближе к Москве, чтоб грызня пошла, как скорпионы чтоб забегали, закопошились и друг дружку жалить стали. О Мининых с Пожарскими чтоб завспоминали… А мы тут как тут!.. «Есть, мол, такая партия!» — так вроде картавый орал?
— Чего-то тебя сегодня в политику понесло, — осторожно заметил Панаров.
— А я политикой давно интересоваться стал, еще на зоне мемуары всякие почитывал… Ничем они нас не лучше: все из одинакового мяса, шкуры да костей слеплены. Просто у одних банда злее и дисциплина жестче, чем у других. Эти остальным глотки перегрызают и в «наши рулевые» заделываются. Потом меж собой грызться начинают. Время пока не пришло… Дай мне с десятка два таких, как ты — я б за месяц город к рукам прибрал со всеми заводами-пароходами…
— Это каких — «как я»? — как можно небрежнее осведомился Анатолий, бросив быстрый взгляд на Генку.
— Управляемых… Предсказуемых… Понятных… Путных ребят, короче! — спохватившись, с дружелюбным смехом похлопал он собутыльника по колену. — И всем бы здесь только лучше стало. Всяк знал бы свое место и по приказу партии считал себя счастливым. А кто б не считал — стыдился бы в душе сам себя… Как опущенные на зоне.
— И детей бы своих ты так пестовал, если б имел? — спокойно вопросил его Панаров, справившись с накатившей было горячей волной внутри от некстати всплывшего в памяти высказывания одного грека, что все понятное низменно.
— Нет, детей, конечно, нет… — снова дружески рассмеялся Боксер. — Детей — в десять раз жестче. Чтоб за версту по запаху определяли, кто у них на власть покуситься может. И глотки бы таким рвали! По инстинкту, по природе своей врожденной, как волки степные дичь дерут. Без всяких там соплей «или-или», что у Достоевского… Запомни, Толян, вот здесь вот, — он жестко ткнул его кулаком в грудь, — мы ничем не отличаемся ни от Ленина, ни от Сталина… Дай флакон, братуха, допьем.
— А вот здесь? — Панаров потрогал пальцем свой лоб, вспомнив откуда-то из старых греков: «Зря нарушая порядок, ты любишь поспорить с царями». — Ты уже дописал своих пятьдесят пять томов?
— Каких томов? — не понял Боксер и воззрился на него, выпив и вытерев рукавом губы.
— Полного собрания сочинений… Нет?.. Значит, в чем-то они от нас отличаются.
— Ладно, горе-философ доморощенный, тебе бы все книжки читать, башку засорять… Дело делать надо — действовать, а не теории разводить. На, допивай, — недовольно протянул он бутылку. — Как вернешься, загляни на «химию». Я тоже во вторую буду. Да, кстати… Смотри, этой дуре ничего про наши терки не ляпни.
Панарова словно током ударило и развернуло всем телом к собиравшемуся было уходить Боксеру.
— Какой дуре? — с вызовом переспросил он.
— Ладно, ты целку-то не строй, — с противным сальным смешком подмигнул Генка. — Дерешь ее — твои дела. Жопа у нее нормальная… Че насупился? Может, драться еще полезешь? — Боксер, по-крокодильи улыбаясь, на мгновение встал в стойку, тут же расслабленно опустив руки и разжав кулаки. — Не стоит того ни одна баба, братуха… Любка твоя подставит тебя, будешь сыр-бор с ней разруливать, сам из говна выкарабкиваться. И вспоминать, что дружбан твой предупреждал.
— Я с ней дела не обсуждаю. А все остальное — мое личное дело, — отрубил Панаров, допив и бросив в кусты пустую бутылку.
— Вот и лады, братан!.. Не дуйся, ты ж мне как брат! — Боксер с ухмылкой звонко хлопнул Анатолия по спине крепкой лапой с растопыренными пальцами.
— Ладно, давай, — сухо попрощался тот. — …С Козляевым как, дела дальше можно иметь? Через забор у его свинарника лезть или на кирпичный тащиться?
— Коли тебя у Козляева ночью примут, я из него Сергея Лазо сделаю. Он знает, не заартачится. Ты сам по недомыслию не подставляйся — и дворняжки тебя кусать не будут… Бывай.
Глава 95
Виктор Палыч походил со стороны на строгого лесничего с леспромхоза, зорким оком проверявшего, не разложил ли кто недозволенный костер в лесу, и не спеша следовавшего узкой тропинкой вдоль глубокой глинистой колеи, с весны наезженной неуклюжими тяжеленными лесовозами.
Панаров издалека узнал его по лысому затылку с поперечными складками бойцовского пса на шее.
— Здравствуйте, Виктор Палыч, — уважительно поприветствовал он, быстрым шагом нагнав переодетого полковника.
— Здравствуйте, Анатолий… Что нового? — приветливо поинтересовался тот.
— Послезавтра с завода вывозят партию товара… — тихо выдохнул Панаров. — Люди Боксера.
— Так понимаю — с вашим участием? — по-свойски улыбнулся ему Виктор Палыч.
— Да… Только если Боксер узнает, что я его сдал, он меня завалит… — хмуро признался Анатолий. — Сам или дружки его.
— А как все произойдет? — поддевая ботинком бугорки из хвои, шагнул вперед полковник, предлагая продолжить прогулку вдвоем.
— В будке с «химиками»… Она не досматривается заводскими.
— Вот как? А как же наряд охраны?.. Куда заключенные от них коробки прячут?
— Там двое есть, которые в деле с Боксером. Он по их графику работает. Капитан некий южной наружности и сержант здоровенный за рулем.
— Не злословите на нашу доблестную милицию? — лукаво покосился Виктор Палыч. — С виду советские люди, облеченные властью, а на самом деле, значит, серые оборотни в погонах?.. И куда идет товар — в колонию?
— Нет, его за городом перегружают в другую машину. Водила рыжий такой, кепка все время или фуражка на глазах. Лица я особо не разглядывал… Места всегда разные, по дороге в сторону Сумзы.
— Наряд охраны ящики на глазах у заключенных таскает? Или их понуждают? В сообщники, значит, берут криминальный элемент?
— Нет, для этого я в будке с зеками еду. Вдвоем с тем рыжим, будка в будку — быстро получается. Зеки, конечно, помогают иногда, бывает — тоже люди… Потом я во второй будке на склад какой-то в Сумзу еду. Где находится — не знаю. Окон в будке нет.
— А наряд, значит, с заключенными возвращается в колонию? Рискованно… Ведь они язык за зубами держать не станут.
— Они Боксера боятся. У него свои ребята и между сидельцами, и наверху, в колонии. Как кто болтнет чего лишнего — так на «химии» несчастный случай… В плавиковой кислоте живого топят. Мне сам Боксер рассказывал.
— Решительный человек, хладнокровный и инициативный, — похвалил полковник. — Значит, зеки молчат… С начальством колонии им ссориться тоже не с руки. А что-то еще о той, второй машине, о складе в Сумзе рассказать можете?
— Нет… Ангар здоровый такой, поодаль от железки стоит. Стеллажи высокие, и поддонов на полу много. Двое там от меня товар принимают — молча, ничего не подписывают, бумажек не дают. А меня ночью обратно в город поближе к заводу в той же будке подвозят, и я до конца смены успеваю на территорию вернуться.
— Как же? — с интересом взглянул на него Виктор Палыч. — У вас ведь пропуск на проходной остается?
— Есть варианты… Если не возражаете, я бы не хотел тут в детали вдаваться.
— Понимаю… Хорошо, для нашего дела это не так существенно. Значит, надо будет отследить всю цепочку… И взять тех, что на складе. Через них мы узнаем, как товар по стране расходится. И где у них филиалы имеются, включая головной. Ясно, что ваш Боксер — всего лишь один из исполнителей, не мозговой центр. Ну что же, давайте присядем где-нибудь в сторонке, и напишете мне явку с повинной… У меня как раз бланки с собой имеются.
Панаров изумленно застыл на месте.
— Виктор Палыч, а без этого нельзя?
— Ну что вы так испугались? — отечески улыбнулся тот. — Как же мы оперативные мероприятия проведем?.. По своей инициативе? Тогда вы как подельник пойдете и загремите на всю катушку. А здесь вы — наш внедренный в преступную группу агент, ваша явка и активное сотрудничество — лишь прикрытие для прокуратуры и суда. Не можем же мы на каждом углу кричать, что вы наш агент? Мы, Анатолий Васильевич, своих людей не выдаем… Пишите, не бойтесь. Никто вас в тюрьму не посадит, слово советского офицера.
С тяжелым чувством Панаров присел на широкий сосновый пень, положив на колени небольшой планшет, что Виктор Палыч извлек из защитного цвета брезентовой котомки через плечо, взял протянутую им бумагу и ручку и записал все, что только что выложил.
Был ли у него выбор?.. Все происходило как-то само собой, логично и последовательно: неумолимое течение сил, твердое копье событий, довлело над ним от первого разговора с Боксером. По своему свободному волеизъявлению ступив на один из многих возможных путей, Анатолий теперь ощущал, что кем-то вычерченная стезя оказалась бегущей лентой, где и шагать-то не имело особого смысла — лента сама несла вперед без единой остановки, все позднейшие факты его жизни были предрешены фактами изначальными. Бессмысленно и поворачивать обратно — слишком далеко от входа он очутился, а перескочить через ограждения по сторонам было нарушением правил, чреватым бог весть какой вышней карой. Оставалось двигаться дальше и стараться угадать, что же ждет там, впереди, где бегущая лента непременно закончится.
Или не угадывать, а лишь плыть по течению, дрейфовать, сказав себе, что любой путь не ведет никуда и имеет ценность лишь сам по себе, как часть извечного движения материи. Когда-то кем-то нерадиво и бездумно сдвинутой — без причины, без цели…