– Ну и что ты такое могла видеть, интересно мне знать? – сузив глаза, прошипела Вика.
– Что видела? А то и видела… Помнишь, где моя бабушка живет, на Володарского? У них там двор еще такой большой…
– Ну, помню. И что?
– А то, что я там несколько раз твоего отца видела. Он женщину на машине подвозил, симпатичную такую, модно одетую, худенькую.
– Ой, ну и что? Может, это его сотрудница?
– Ну да, ну да… А только сотрудниц в губы на прощание не целуют. А еще вместе с ними из машины не выскакивают и вслед за ними в подъезд не заходят. Так-то вот, Вика. Можешь сама себя начинать жалеть, а меня не надо, поняла?
– Поняла… А что ж ты раньше молчала, Сонь, ничего мне не рассказывала?
– А зачем? Чтобы ты начала переживать раньше времени? Чтобы матери своей рассказала? Ну уж нет… Как там говорится… Доносчику первый кнут достается, да?
– Но ведь сейчас ты и есть тот самый доносчик, получается…
– Да говорю же, что жалею уже – проболталась! Знаешь, я папе как-то рассказала, что отца твоего в бабушкином дворе видела… Спросила его, надо тебе рассказывать или нет?
– А он что ответил?
– Сказал – не надо рассказывать… Мол, по закону жанра мужья и жены всегда обо всем последними узнают, что в этом тоже есть какой-то сакральный смысл… Так что смотри сама, станешь матери рассказывать или нет. Может, она и без тебя узнает. Может, и ты скоро станешь бояться, как я… Что мать кого-то в дом приведет… Это ведь еще неизвестно, что хуже – мачеха или отчим.
– Да какой отчим, Сонька, ты что? С ума сошла? Не будет у меня никакого отчима, у меня папа есть, и он любит меня, маму любит. И они никогда не разведутся, потому что мой папа ни за что мою маму ради какой-то другой женщины не бросит!
– Ага, ага… Я так же про своих родителей думала, Вик… Так же в облаках витала… Пока правда громом небесным на меня не обрушилась.
– Сонька, прекрати, слышишь? Еще одно слово – и мы с тобой поссоримся, поняла?
Потом они шли молча по вечернему бульвару – в отдалении друг от друга. Долго шли, пока Сонька не догнала ее, не схватила за локоть, не развернула силой к себе:
– Прости меня, Вика, ну? Зря я тебе все рассказала, каюсь! Не надо было! Ну прости меня, Вик!
– Сонь… Ты ведь все это выдумала, правда? Ну признайся, Сонь, я пойму!
– Нет, Вика. Не выдумала. К сожалению…
– Ну… Ну и что, подумаешь… Папа все равно от нас никуда не уйдет…
– Ну не уйдет и не уйдет. И хорошо, если так. Ну все, давай мириться, ты же знаешь, я не могу долго быть в ссоре. Давай лучше еще к фонтану сходим, с ребятами потусуемся!
– Нет, поздно уже. Пойдем домой. Меня мама потеряла, наверное. Даже удивительно, что она по телефону не названивает. Пойдем, Сонь… И тебя дядя Саша уже потерял, наверное… Ему и так одному сейчас плохо, еще и ты где-то гуляешь! Идем, идем быстрее…
* * *
Утром Вика вышла на кухню к завтраку, села за стол, глянула Леве в лицо очень внимательно. Так внимательно, что он поперхнулся глотком кофе. Вика только хмыкнула, намазывая масло на хлеб. Видимо, очень выразительно хмыкнула, потому что Ирина спросила насмешливо:
– Ты не с той ноги встала, доченька? Не выспалась, да? Во сколько вчера заявилась-то?
– Да нормально я заявилась… – буркнула сердито Вика, откусывая от бутерброда. – И выспалась прекрасно…
– А почему тогда настроение с утра такое?
– Какое? Ну какое, мам? Обычное у меня настроение! Что ты ко мне привязываешься с утра?
– Это ты называешь – привязываешься? По-моему, я просто спросила… Не жуй всухомятку бутерброд, перед тобой каша стоит.
– Я терпеть не могу овсянку, ты же знаешь!
– Да что ты? Впервые об этом слышу! Обычно ты никогда от нее не отказываешься! Ешь давай, не воображай.
– Господи… – сердито прошептала Вика, доедая бутерброд и подвигая к себе чашку с кофе. – Сказала же, не буду… Не хочу…
– Чего это ты в детство ударилась, про нехочухи вспомнила? – насмешливо спросил Лева. – И правда не с той ноги встала, что ли?
– Ну все, достали… – капризно проговорила Вика, поднимаясь из-за стола. – Все, я в школу опаздываю…
Быстро оделась, схватила рюкзак, так же быстро натянула в прихожей кроссовки, выскочила за дверь. Конечно же никуда она не опаздывала, просто очень хотелось из дома уйти. Не видеть ни мать, ни отца. Сидят, главное, такие спокойные оба, завтракают! На лицах довольство друг другом написано! А какое может быть довольство, если… Если одно только притворство кругом! Ведь у отца другая женщина есть, значит, он маму уже не любит! Зачем тогда сидит, завтракает, обманывает ее? И она тоже хороша… Могла бы и догадаться как-то, что муж ей изменяет. И не сидеть как клуша, глупые вопросы про овсяную кашу не задавать. Обидно за нее, ей-богу… Да и не это главное, что обидно… Главное, надо решить – сказать ей или не сказать?
Думала об этом весь день, потому контрольную по физике плохо написала. Ну и фиг с ней, с контрольной… Вопрос надо для себя решить – сказать или не сказать?
Можно, конечно, с Сонькой посоветоваться, но ей сейчас не до того. У Соньки свои проблемы. Опять ей весь день жалуется, как отца жалко, как мать с утра звонила… Чего она ей все время звонит? Если уж предала дочь, так будь последовательной до конца, живи новой жизнью. А она чего захотела! И чтобы новая жизнь у нее была, и чтобы Сонька ее простила, бросила отца одного. Нет уж, не выйдет у нее ничего… Кто виноват, тот и отвечает за все. А Сонькин отец дядя Саша ни в чем не виноват.
Но если так рассуждать… То в их семье папа виноват? И если он тоже захочет новой жизни, если уйдет… Ей надо быть на стороне мамы, а папе объявить полный игнор? Получается, что маме надо сказать. Чтобы она в этой ситуации совсем глупо не выглядела. Получается, что папа обманывает, а мама вокруг него кудахчет курицей, овсянку на завтрак варит… Да, надо сказать! Сегодня же! Вечером, когда она с работы придет. Папа обычно позднее приходит, будет время, чтобы сказать.
Вечером вышла на кухню, села за стол. Мама обернулась от плиты удивленно:
– Ужин еще не готов, Викусь… Если голодная, выпей стакан кефира или яблочко съешь.
– Да я не голодная, мам… Мне просто с тобой поговорить надо.
– Что-то случилось, да? В школе что-то? – быстро села напротив нее мама, глянула с тревогой.
– Да нет… Нормально все в школе. И вообще… Нормально все у меня. А вот у тебя…
– Что у меня? – недоверчиво улыбнулась мама, снова подскакивая к плите, чтобы перевернуть котлеты. – Что ты хочешь сказать, не понимаю!
– Я хочу сказать, что… Что папа тебе изменяет, мам… Сонька его во дворе у своей бабушки много раз видела с какой-то женщиной. Он вместе с ней в подъезд заходил… Я тоже подумала сначала, что Сонька все сочиняет… С другой стороны, зачем ей врать? Да еще про такое… Ну что молчишь, мам? Тебе что, так уж важно, сгорят твои котлеты или нет? Ну что ты молчишь?! Или ты не веришь мне, как я сначала не поверила Соньке?
– Ну почему же? Верю… Я тебе верю, Вика.
Вика окончательно растерялась, услышав спокойный голос матери. Потому что не должна она сейчас быть спокойной, по логике вещей не должна. Может, она так котлетами увлеклась, что до нее просто не дошло ею сказанное?
– Мам… Ты не слышишь меня, что ли? Тебе папа изменяет… Ты что, мам…
Она и сама чуть не заплакала, повторив эти страшные слова, и с трудом сглотнула слезный комок. И стала глядеть в спину матери, которая по-прежнему хлопотала над сковородкой с котлетами.
Но вот обернулась… И Вика снова удивилась, не увидев на ее лице никаких эмоций. Вообще никаких. Одна только легкая досада, что приходится говорить с дочерью на эту щекотливую тему.
Мама села напротив нее за стол, проговорила довольно спокойно:
– Я все знаю, Викусь. Знаю. Да, у папы есть другая женщина, и я…
– Знаешь?! – не дала ей договорить Вика. – Все знаешь и молчишь? Но почему, мам? Я не понимаю, честное слово!
– Ну, как бы тебе это объяснить, доченька… Любовь – это такое чувство… Такое… Очень уж деликатное. К нему надо уважительно относиться, понимаешь? В любом случае – уважительно. Каждый имеет право влюбиться, даже не в праве дело… То есть я хотела сказать, что любовь может настигнуть каждого в любой момент…
– Мам, господи… Ну что ты говоришь такое, а? Это все неправда, что ты говоришь, ты вовсе так не думаешь, не ври сейчас мне!
– Ну что ты… Я совершенно честна перед тобой, доченька.
– Нет, я тебе не верю! Это что же такое получается, а? Ты знаешь, что тебя обманывают, и молчишь? Нагло обманывают у тебя за спиной! И ты соглашаешься все это терпеть, да? Это же неправильно, мам! Это… Это же унижает тебя страшно! И не надо мне тут сказки рассказывать, кто имеет право любить, а кто не имеет! Ведь ты тоже есть, правда? А как же ты в таком случае? Куда тебя девать, а? Можно спокойно об тебя ноги вытереть? Нет, не понимаю я этого! Не понимаю! Это ж как надо себя не уважать…
Она еще что-то говорила, почти срываясь на крик и смахивая злые слезы со щек, и никак не могла остановить поток возмущения. Мама слушала молча, опустив голову. Потом подняла на нее глаза, проговорила тихо:
– Конечно, ты права, доченька. Права в своей юной категоричности, даже спорить с тобой не буду. Но просто поверь мне сейчас… Поверь, что я не могу тебе пока всего этого объяснить… Так надо, понимаешь? Так надо…
– Да что значит – надо? Кому надо, мам? Тебе надо? Папе?
– Не кричи, пожалуйста. Успокойся, прошу тебя. Ну что ты мне предлагаешь, скажи? Выгнать папу? А тебе не жалко его будет? Ты так хочешь, чтобы он ушел, да?
– Я… Я не знаю, мам. Нет, я вовсе не хочу, чтобы он уходил… Я не знаю, не знаю…
– Вот и я не знаю, Викусь. Вернее, я знаю, но… У меня сейчас нет решений… Пусть папа сам решит… Он должен решить сам…
Вика не могла больше вынести этой пытки, подскочила со стула, умчалась в комнату. Бросилась на кровать, зарыдала, обняв руками подушку.
Ирина тоже встала из-за стола и направилась было за дочерью, но остановилась в задумчивости. Конечно, ужасно было жалко Викусю, но… Как ей все объяснишь, в самом-то деле? Ей бы самой кто объяснил, как надо правильно поступить… И без того они с Левой живут уже семнадцать лет и не знают, правильно это все или нет.
Господи, неужели уже семнадцать лет прошло с того памятного разговора, когда он приехал из командировки и они сидели вот тут, на кухне? И решали, как дальше быть. Как жить…
* * *
– Мне надо сейчас уйти, я понимаю… Спасибо вам за все, Лева. Если б вы знали, как я вам за все благодарна… Да, я уйду…
– Да куда ж вы пойдете, Ирина? Вам есть куда идти? Ведь некуда, правда?
– Да. Некуда. Но… Вы и без того позволили мне у вас два месяца прожить…
– А если некуда, так оставайтесь! Я человек занятой, очень много работаю, меня и дома-то практически не бывает.
– Но… Как же я останусь, что вы? Как это вообще… будет выглядеть?
– Да какая разница, как это выглядит, если вам с ребенком больше идти некуда! Да пусть выглядит как угодно! Хотя… Хотя я могу вам еще один вариант предложить…
Он глянул на нее так осторожно и опасливо, будто заранее знал, что она не примет никаких других вариантов. И долго молчал, пока она сама не переспросила:
– Какой вариант, Лева?
– Ну, такой… Но для этого нам надо хотя бы на «ты» перейти, а то совсем уж нелепо будет выглядеть… Давайте на «ты», а?
– Давайте… То есть давай, да.
Лева улыбнулся и кивнул. Они снова замолчали надолго. Она первая не выдержала этого напряженного молчания, спросила тихо:
– Как вы в командировку съездили? То есть… Ты расскажи…
– Да отлично съездил, очень даже результативно. Все время там в лаборатории пропадал. Знаешь… Никогда раньше со мной такого не было, а тут… Мне так хорошо было думать, что меня дома ждут! То есть… Я хотел сказать… Хорошо было думать, что в моей пустой холодной квартире кто-то живет…
– Но квартира вовсе не холодная, здесь очень тепло и уютно!
– Ну да… Я просто хотел сказать, что плохо возвращаться в пустой дом. Холодный – потому что пустой. А еще я подумал… Ты только не сердись на меня, ладно? Еще я подумал, что…
Он не успел сказать – на руках у Ирины заплакала Вика, она произнесла деловито:
– Перепеленать надо… Она мокренькая, наверное. Я перепеленаю…
Быстро ушла в спальню, и Лева почему-то потащился за ней.
– А можно я ее подержу? – попросил робко, когда Вика, освобожденная от мокрых пеленок, лежала голышом на кровати и пищала от возмущения.
– Подержи… Только осторожно, пожалуйста…
Он неумело взял ребенка на руки, стоял, смешно выпучив глаза и замерев в неловкой позе. И боялся пошевелиться, весь напрягся в благоговении. Казалось, даже дышать боится, а не то чтобы говорить в этот момент что-то. И все же проговорил… Тихо, просительно, осторожно:
– Я давеча хотел сказать тебе… То есть предложить… Может, мы просто поженимся, а? Ну, чтобы ты могла здесь остаться с ребенком…
Она бросила возиться с пеленками, глянула на него то ли испуганно, то ли удивленно. И переспросила:
– То есть… Ты сейчас предлагаешь мне выйти за тебя замуж?
– Ну да… Руку и сердце предлагаю… Я бы даже на одно колено привстал, но не могу с ребенком, уронить боюсь. И я… И… Ой, ой! Она меня описала, кажется!
Она неожиданно для себя рассмеялась легко, проговорила почти весело:
– Говорят, хорошая примета… Значит, на свадьбе у Вики гулять будешь!
Он тоже засмеялся неловко, глядя на ребенка с умилением. Потом перевел взгляд на нее, сморщил лоб, спросил тихо:
– Так я не понял… Если ты смеешься, это значит, что ты согласна?
Вместо ответа она вдруг заплакала, прижимая ладони к лицу. И проговорила сквозь ладони сдавленно:
– Спасибо тебе, Лева… Спасибо… Спасибо тебе за все…
– Ну что ты, Ирина… Не плачь… Ну не плачь, пожалуйста! Я так понимаю, что это твое спасибо… Ты согласна, да?
– Да, Лева, да… Конечно же да…
– Ну, вот и замечательно! Знаешь, потом, когда мы будем вспоминать, как я делал тебе предложение, нам обоим будет смешно, что ты вместо привычного «да» ответила мне «спасибо». Наверное, это будет единственный случай во всей практике матримониальных предложений, когда невеста ответила «спасибо»!
– А что я могу тебе еще ответить, Лев? Да, я буду тебе хорошей женой. Самой преданной, самой верной. И благодарной… Ты ведь спасаешь меня, получается…
– А вот этого не надо, прошу тебя! Я ж не потому, что ты… Просто ты мне очень понравилась, правда. Я эти два месяца только о тебе и думал. О тебе и о Вике…
Он замолчал, снова с умилением глянул в маленькое личико девочки. Произнес тихо с нежным придыханием:
– Вика… Викуся… Ты моя дочка… Моя…
Потом, когда пили чай на кухне, он проговорил деловито:
– Надо будет нам быстрее до загса дойти, а то мне снова скоро в командировку ехать. И Вике надо свидетельство о рождении оформить. Ты ведь этого еще не сделала, верно?
– Нет… Не успела еще…
– Вот и хорошо. Отцом меня запишем. Ты не возражаешь? И фамилию мою дадим.
– А… какая у тебя фамилия?
– Виницкий. И ты будешь Виницкая. И Вика.
– Да, хорошо звучит… Ирина Виницкая, Виктория Виницкая… Как по заказу.
– Да… Только давай с тобой договоримся, Ирина, что… Что это все тебя ни к чему не обязывает. Я ж прекрасно понимаю – ты приняла мое предложение из-за того, что выхода у тебя нет.
– Перестань, Лева, зачем ты? Не надо…
– Но разве это не так? Я же все понимаю прекрасно. И очень тебе благодарен… Ты будешь свободна в дальнейшем. Ты ведь можешь кого-то по-настоящему полюбить… И я не буду тебя удерживать, если ты…
– Ну, тогда и ты будешь свободен! Договорились?
– Хорошо, пусть так и будет… Но пока мне этой свободы совсем не хочется. Вот я зашел сегодня домой, так вкусно борщом с кухни пахнет! И еще чем-то таким… Необъяснимо счастливым! Я остановился, аж дыхание перехватило… Давно забытые ощущения… Я ведь один живу с восемнадцати лет. Все один да один… Работой спасаюсь. Кандидатскую ночами пишу… Получается, что и муж из меня плохонький, которого все время почти дома нет.
– Ну не говори так, не надо. Ты просто замечательный, Лева. Ты умный, ты добрый… Ты самый лучший!
Так она и осталась у него. В этой самой квартире, на этой самой кухне. Вскоре они поженились, Вику записали его дочерью. И потекла их обычная семейная жизнь. Как у всех. Если не считать оговоренного в ней многоточия, конечно. Правда, иногда она думала – может, и нет уже никакого многоточия? Живут и живут, бегут будни и выходные, годы проходят… Шибко страстной любви меж ними нет, это понятно. Но, может, ее из-за многоточия и нет? Да и неважно…
Некогда было думать о любви. Времена были трудные, непонятные. НИИ, где работал Лева, чудом держался все трудные годы, почти продержался до конца девяностых и даже до начала двухтысячных, но и его закрыли в связи с отсутствием финансирования, он с трудом пережил такую перемену в жизни. Однажды Ирина проснулась среди ночи, а Левы рядом нет… Вышла на кухню, увидела, как он сидит за столом, подперев голову руками, смотрит на папки с научными разработками, слезы бегут по щекам. Увидел ее, встрепенулся, проговорил виновато, указывая глазами на папки:
– Там ведь вся жизнь моя… Сколько труда вложено, сколько бессонных ночей… И никому это все не нужно, как оказалось. Раньше было очень нужно, даже лабораторию мою подгоняли – давай результаты, давай… Но вот же они, результаты, все в этих папках. И что? Почему раньше были нужны, а сейчас вдруг нет? Кто мне это объяснит, кто? И кто за все ответственность возьмет? Ответственность за безответственность…
– Ну не надо так, Лева, что ты… – подсела она рядом, огладила его по плечам. – Ты же ни в чем не виноват, ты честно делал свое дело…
– Да, честно… Но теперь мне от этого легче, что ли? Куда я теперь? Даже не знаю, куда я работать пойду… На рынок торговать, в Польшу за шмотками ездить?
– Да проживем как-нибудь, не переживай! Я работать пойду, Вику в детский садик устроим…
– Куда? Куда ты пойдешь работать? Тебе же в институте восстановиться надо, мы ведь уже обсуждали с тобой это!
– А я и восстановлюсь… Только на вечернем отделении. Или заочном. А работать пойду… Ну, не знаю… Хотя бы фасовщицей в магазин… Я вчера объявление на дверях видела, когда за продуктами ходила. Проживем как-нибудь, правда… Пойдем спать, хватит тут сидеть… Пойдем, пойдем…
На следующий день Лева убрал все папки с разработками на антресоли, пошел искать работу. Устроился в бюро по ремонту бытовой техники и потом шутил грустно – это ж большая удача, мол… Все-таки не на рынке стоять… как другие. Многим его бывшим сотрудникам пришлось там стоять…
Потом он и другую работу себе нашел, более оплачиваемую. Устроился на фирму к бывшему начальнику по НИИ, что-то они там проектировали… Худо-бедно, а все равно новая работа более творческой оказалась, чем старые телевизоры ремонтировать. Лева сам так сказал, а она, как всегда, согласилась и одобрила. И никаких лишних вопросов не задавала. Так повелось у них сразу, что она никогда и никаких вопросов ему не задавала, все, что Лева делал, принималось в их семье как правильное.
Она восстановилась в институте, днем работала, вечерами училась. Вика подрастала, Лева относился к ней трепетно, как к родной дочери. Жизнь шла себе и шла…
Однажды она случайно встретила на улице Катю, та кинулась к ней с радостными объятиями, с расспросами:
– Иринка! Боже мой, это ты! Живая и невредимая! Еще и выглядишь отлично… Как ты, где ты сейчас? И куда пропала тогда? Мы с девчонками тебя искали! Почему ты пропала-то, объясни?
– Ну, так получилось, Кать… Не захотела вас обременять… Да и чем бы вы могли мне помочь тогда? Ничем не могли помочь…
– Ну да, не могли… Но все равно позвонила хотя бы, сказала, где ты и что с тобой… Мы же волновались, переживали! Даже мачехе твоей позвонили, помню… Сказали, что ты родила. Что из института ушла, что из общежития тебя выгнали…
– И что она вам ответила?
– Да что-то грубое очень, сейчас уже и не вспомню. Вроде того – знать ничего не знаю и знать не хочу… Да ладно, что теперь вспоминать! Ты лучше расскажи, как живешь, как устроилась? Я вижу, у тебя кольцо обручальное на пальце… Замуж вышла, да?
– Да.
– Давно?
– Давно…
– И хорошо живешь, наверное?
– Хорошо, Кать.
– А твой муж… Он к дочке как относится? Не обижает?
– Нет… Он ее сразу своей признал. И любит как родную. И считает родной.
– Да, повезло тебе, что ж… А у меня наоборот все получилось, представь. Замуж вышла, ребенка родила, а через год развелись. И мой бывший совсем о ребенке не думает, будто он совсем чужой ему. Вот и вышло, что ты счастливее меня оказалась. Вот же судьба какая, скажи? Бывает, что счастье вопреки всем обстоятельствам посылает… Даже завидно, ей-богу…
После этой встречи Ирина задумалась – а действительно ли она счастлива с Левой? Или просто живет автоматически, следуя за чувством благодарности к нему? Но разве этого мало для хорошей семейной жизни – просто быть благодарной? Ведь все у них и впрямь хорошо… Какого еще рожна ей надо?
Когда у Левы появилась другая женщина, она это сразу поняла. И ждала, когда Лева сам объявит ей об этом. И уйдет к ней. Уже целый год ждала решительного объяснения. И хотела этого объяснения, и не хотела… И в себе не чувствовала возмущения и горделивой обиды – откуда им было взяться-то? Меж нею и горделивой обидой благодарность стояла стеной… Выросла за эти годы, окрепла. Нет, пусть Лева сам все решит, он имеет на это право. Сам…
Жаль, что Вика узнала. Жаль. Теперь все само собой покатится, еще неизвестно, в какую сторону покатится. Как Вике объяснишь теперь, что Лева ей не родной отец? Еще и родители Ромины выплыли так некстати! Их только сейчас не хватало…
* * *
На другой день Лева спросил ее, когда сели вечером ужинать:
– А что с Викой происходит, Ирина? Почему ее дома нет? И утром она так на меня глянула, будто обидел ее чем…
Она только плечами пожала, ничего не ответила. А Лева вдруг продолжил, словно и не ждал от нее никакого ответа:
– Я хотел с тобой поговорить… Мне кажется, ты сейчас делаешь большую ошибку, очень большую.
– Какую ошибку, Лева? О чем ты?
– Ну, о той твоей встрече с родителями Викиного родного отца… Как их зовут, я забыл?
– Их зовут Анна Николаевна и Павел Георгиевич Морозовы… И в чем же моя ошибка, объясни?
– А сама ты не понимаешь?
– Нет. Не понимаю.
– Твоя ошибка в том, что ты не позволила Вике увидеться с этими Морозовыми. Ты не имела на это права, Ирина. Они ее родные бабушка и дедушка, ты не имела права это от нее скрыть.
Ирина застыла с тарелкой, которую собиралась поставить перед Левой, смотрела на него во все глаза. И не верила – неужели это Лева ей все сейчас говорит? Ведь он же все знает, как эти Морозовы с ней обошлись, она же ему рассказывала, он не может не помнить! Да и вообще… Как он может вообще это говорить?
– Я… Я имела на это право, Лева… К тому же Вике не надо об этом знать, ты сам это прекрасно понимаешь! Ведь она и про тебя тогда все узнает! Она же тебя считает родным отцом, Лева, ты что!
– Да все равно она бы когда-нибудь узнала правду… Она уже взрослая, и эта правда для нее уже не имеет такого значения… как раньше.
– Ты и в самом деле этого хочешь, да? Чтобы Вика узнала?
– Да какая разница, хочу я или не хочу… Я ж тебе объясняю – это уже не так важно!
– Что – не так важно? Отец или не отец – не так важно?
– Ой, не придирайся к словам, Ирина! Ты прекрасно понимаешь, что я тебе хочу сказать! Люди тебя долго искали, хотели внучку увидеть… У них горе, единственный сын умер… Ну что ты уперлась как камень, который не сдвинуть с места? Что плохого в том, если у Вики будут родные бабушка и дедушка?
– Что плохого, говоришь? А ты помнишь, как эти бабушка и дедушка со мной обошлись? Что они мне советовали сделать с еще не родившейся Викой? Они ж хотели, чтобы я ее просто убила! Не помнишь этого, да? А я помню, я все это пережила… И как Анна Николаевна меня на порог не пустила… А я хотела только на пять минут зайти, ребенка покормить…
– Ну, не утрируй, пожалуйста. Тогда Анна Николаевна другими соображениями руководствовалась, ее можно понять.
– Понять?! Ты это о чем сейчас, Лева?
– Да успокойся, Ирина! Столько лет прошло, можно все обиды давно забыть! Простить и забыть! А ты…
– А я не могу простить. Не получается у меня, понимаешь? Не могу, не могу… И мне даже странно, что ты завел разговор об этом!
– Да, завел! Потому что ты не отдаешь себе отчета, что делаешь! Ты же собственной дочери сейчас вредишь, Ирина! Сама судьба ей сейчас дает другие возможности… Эти Морозовы весьма обеспеченные люди, я узнавал…
– Ах, ты узнавал, оказывается!
– Да, узнавал! И что в этом такого? Ради Вики и узнавал! И ты тоже… Ради дочери можешь свои обиды забыть!
Она хотела ответить, но вдруг услышала, как в прихожей хлопнула дверь – Вика вернулась. И глянула на Леву испуганно, прижимая палец к губам – тихо, мол, молчи… Молчи, прошу тебя, ради бога…
Лева только плечами пожал недовольно. На этом их разговор и закончился. И вечер прошел как обычно. Хотя и не совсем обычно, если честно… Чувствовалось, как сквозит меж ними троими ветерок недопонимания и недоговоренностей, обиды и недовольства. И ничего с ним поделать уже нельзя…
Через пару дней она вернулась с работы домой и увидела странную картину – Лева сидел за столом и с горящими глазами перебирал какие-то папки, открывал одну за другой, доставал из них бумаги, всматривался пронзительно. Увидев ее, проговорил быстро:
– С антресолей сейчас достал… Как хорошо, что я все сохранил, что не выбросил во время ремонта! Главное, я все помню… Будто вчера с этими бумагами работал… Это ж моя тема, родненькая! Ничто так не мучает ученого человека, как незавершенная тема исследований…
Она смотрела на него молча, ждала пояснений. Откуда вдруг в нем такая живость взялась? И глаза эти горящие… Неужели кто-то его темой заинтересовался? Но ведь столько лет прошло, как лабораторию в НИИ закрыли… И самого НИИ давно нет. Что такое случилось-то?
Лева будто услышал ее мысли, пояснил быстро:
– Ты представляешь, этот Морозов сам меня нашел… Тот, который к нам приходил, помнишь? Родной дедушка Вики.
– Помню, как не помнить… И что?
– А то, что он моей темой заинтересовался! Обещал устроить меня на предприятие, где будут востребованы мои разработки! Я снова смогу заняться любимым делом, представляешь, Ирин? Он даже и финансирование под мою тему обещал выбить… Или сам выступить инвестором… Без разницы, в общем, откуда придет финансирование! Он все сделает, он сам обещал! Я думаю, ты не будешь против, правда?
– Против чего? Против финансирования?
– Ну что ты ерничаешь, ей-богу… Нашла время… Не против финансирования, конечно, а против того, чтобы эти Морозовы с Викой общались…
– Значит, ты… ради денег этого хочешь, да? Ты готов на все ради денег?
– На что – на все, Ирин? Ну зачем ты… Зачем ты так со мной? Ты ж меня знаешь…
– Выходит, что не знаю. Или ты… Ты хочешь, чтобы я…
– Ну? Ну, договаривай, что ты хочешь сказать!
– Ты хочешь, чтобы я в благодарность за то, что спас меня тогда… Что женился, что Вику удочерил…
– О боже, какие дебри, Ирина! Что ты сейчас несешь, услышь себя! Лучше о дочери подумай! Ведь это все и ради нее тоже… Ради ее будущего! Пусть хоть она живет лучше нас, не считает копейки от зарплаты до зарплаты! Пусть у нее будет другая жизнь! Да этот Морозов на все готов, даже про мою тему узнал… И готов мои разработки финансировать… А ты…
– А я дочерью не торгую, Лева. Это моя дочь. И я думала, что и твоя тоже.
– Да ладно, не надо пафоса, Ирин! Ты просто своей обиды забыть не можешь, вот и все! Зациклилась, расстаться с этой обидой не можешь, ведешь себя как упертая эгоистка. Как мазохистка, в конце концов!
– Да, наверное, я мазохистка, ты прав… И по-другому прочувствовать все это не могу, да… Я прекрасно помню, как сидела на той скамье под дождем с новорожденной Викой на руках. И если б не ты… И не надо, не трогай сейчас мою боль, пожалуйста, Лева. Она от этого только сильнее болит…
– Да я все понимаю, Ирина, я все понимаю. Только одного не могу понять. Неужели не можешь переступить через свой сладостный мазохизм?
– Почему же… сладостный?
– Да потому! Ты же упиваешься им, признайся! И ситуацией сложившейся упиваешься! Морозовы готовы на колени перед тобой встать, всяческие пути для примирения ищут, а ты… Вся такая гордая и праведная, да? Дочерью не торгую! Еще раз прошу тебя, Ирина, подумай о дочери… В правильном направлении подумай, сумей переступить через себя! Ну, хочешь… Хочешь, я сам ей скажу, что я не родной отец? Прямо сегодня скажу…
– Нет! Нет… Не надо… Я лучше сама… Если все так, то я сама… А мне ты ничего не хочешь сказать, Лева? Может, как раз пора все мне рассказать?
– Нет… О чем ты вообще? Не понимаю тебя…
Лева посмотрел на нее так твердо, так искренне, что она ему почти поверила. Хотя и понимала, что верить нельзя. Но если не хочет, то пусть не говорит, его право… Да и не время сейчас выяснять, есть у него другая женщина или нет. Даже мысли в ту сторону не идут, потому что они другим заняты – как она Вике все скажет? А сказать надо, пока Лева сам этого не сделал…
* * *
– У тебя такое загадочное лицо, мам! О чем ты хочешь со мной поговорить? Опять о том, чтобы я про Юру забыла? Или о том, что терпеть измену мужа – это правильно, это так надо?
– Нет, Вика. И не нападай на меня сейчас, пожалуйста, потому что… Мне очень трудно. Говорить на эту тему трудно… Я должна тебе все объяснить. И должна с самого начала все рассказать…
– Опять загадками говоришь, мам! Прямо как в романе каком. Скажи еще, что про тайну моего рождения рассказать хочешь!
– Да, доченька. Именно так. Про тайну.
– Ой… Только не говори, что вы меня с папой из детдома взяли! Что я вам не родная дочь! Умоляю тебя, мамочка, не надо!
Вика ерничала, конечно. Складывала на груди руки, трагически закатывала глаза. Ирина вздохнула тяжело, замолчала, – ну как ей все рассказать? Как рассказать про то, как ее в общежитие из роддома не пустили, как брела по улице, как сидела на скамье в скверике под дождем… И как рассказать, что бабушка, мать Викиного родного отца по имени Анна Николаевна, на порог ее не пустила? Просто покормить ребенка не пустила. Как все это рассказать, как?
Она сглотнула тяжелый слезный комок, который тут же подступил к горлу, когда притронулась мысленно к этим горьким воспоминаниям, и подумала вдруг – может, это они только для нее такие уж горькие? Может, Лева в чем-то прав, называя ее мазохисткой? Может, для Вики все эти материнские горечи и вовсе не имеют никакого значения? Не зря ведь говорят, что каждый думает, будто уж его-то горестное воспоминание горше всех других…
– Мам… Ну что ты замолчала? Рассказывай… Даже интересно стало, что у нас там за тайны мадридского двора!
Снова глянула на дочь, улыбнулась, чтоб не расплакаться. Да и выражение лица у Вики было уже вполне участливое. И проговорила тихо:
– Только я издалека начну, ладно? С того дня, когда ты еще не родилась. Когда я твоего родного отца встретила… Нет, не родного, а биологического, так правильнее будет.
– Кого? Кого ты встретила, не поняла? Ты хочешь сказать, что мой папа… Что он мне не родной, что ли?
– Да, не родной. То есть… Он для тебя роднее всех родных, конечно, но… И я бы тебе никогда об этом не рассказала, если бы не крайние обстоятельства…
– Какие обстоятельства, мам?
– Ты помнишь, к нам недавно мужчина с женщиной приходили? Я тебя тогда чуть не силой в дверь вытолкнула, чтобы ты наших разговоров не слышала. Помнишь?
– Ну, допустим… И что?
– Это были твои родные бабушка с дедушкой. Анна Николаевна и Павел Георгиевич Морозовы. А теперь слушай и постарайся понять, почему я от тебя это родство скрыла. Постарайся меня понять… Мою боль понять…
Она начала рассказывать. Вика слушала очень внимательно, опустив глаза. Лишь изредка их поднимала и смотрела на мать, будто пыталась убедиться, что та говорит правду. А Ирина до конца рассказа не была уверена, надо ли вываливать на дочь всю правду или нужно как-то пригладить ее… Или, черт возьми, все-таки Лева прав, тысячу раз прав! Забыть бы надо все то, что с ней было тогда. И сейчас тоже… Не драматизировать. Переступить через боль…
Да, так было бы лучше, наверное. Да только все равно бы ничего у нее не получилось. Если б этой боли можно было приказать – уймись, изыди! Не слушает она никаких приказов, только еще больше распаляется, давит на сердце, гонит слезы к глазам. Никак их не остановишь…
– Мам, не плачь, ты чего… – услышала она голос дочери. И сочувствующие нотки в нем услышала, улыбнулась сквозь слезы. Конечно, Вика должна была ее понять, дочь она ей или кто? Зря даже сомневалась…
– Мам, я не знаю, что тебе сказать сейчас… Мне как-то трудно все это принять, понимаешь? Что мой папа – вовсе не мой папа…
– Ну что ты, Викусь, что ты! Он любит тебя как родную! Он всегда относился к тебе как к родной! Он… Он даже предложение мне делал, держа тебя на руках, а ты его описала…
– Ты его вроде как защищаешь сейчас, мам… Значит, вы не разводитесь?
– Нет… Нет, но… Как бы тебе это объяснить, чтобы ты поняла… В общем, он хочет, чтобы ты… Чтобы ты начала общаться с бабушкой и дедушкой, родителями твоего биологического отца. Они очень этого хотят. И Лева хочет…
– А ты, значит, не хочешь, да? Правильно я понимаю?
– Да, я не хочу. И не то чтобы не хочу… Не могу просто. Не могу забыть, как они тогда со мной обошлись. И с тобой тоже… Ничего с собой не могу поделать! Лева говорит, я должна их простить, а я знаю, что не смогу. У меня от его требований только еще больше обида растет… Понимаешь?
– Понимаю, мам. Наверное, нельзя требовать от человека того, чего он не в силах сделать. И не в силах простить. А зачем папе надо, чтобы я непременно с ними общалась?
Ирина глянула на дочь озадаченно, не зная, что и ответить. Не скажешь же ей истинную причину Левиных требований. Не скажешь, что в обмен на это общение Павел Георгиевич Морозов обещал ему финансирование для научной темы…
Впрочем, Вика и не стала ждать ответа на вопрос. Рубанула ладонью воздух, произнесла решительно:
– Не буду я с ними общаться, мам, не буду! Если они сделали тебе больно, то и мне от них ничего не надо! И папе я так же скажу! Если тебе больно, если ты не можешь забыть… Почему я должна поступать по-другому? Я на твоей стороне, потому что… Потому что ты моя мама, вот и все…
Они обнялись, поплакали вместе. Потом Вика отстранилась, проговорила тихо, не поднимая глаз:
– Я пойду к себе, мам… Мне надо одной побыть. Подумать обо всем, принять как-то…
– Конечно, иди. Я понимаю, доченька.
– А папа… Он скоро домой придет?
– Нет, не скоро. Звонил недавно, сказал, что на работе задержится.
– А, понятно… Понятно, на какой работе он задержится… Скажи, мам, ты все это терпишь потому, что он тогда на тебе женился, да? Но ведь это очень трудно терпеть, наверное… Невыносимо… И не рассказывай мне сейчас про то, что чужие чувства уважать надо, не рассказывай! Теперь-то я все понимаю.
– Согласись, что папа имеет право…
– Нет, не соглашусь! Зачем ты так себя унижаешь? А если бы ты вдруг влюбилась, если бы у тебя мужчина завелся, а?
– Хм… Завелся… Заводятся тараканы в доме, Вик…
– Не отшучивайся, мам! Как бы в этом случае папа поступил, по-твоему? Тоже бы стал молчать и терпеть?
– Не знаю. Не знаю даже, что тебе на это ответить.
– А я знаю! Папа бы точно терпеть не стал! Потому что… Он же благодетель получается, правда? А благодетелю с фига ли терпеть?
– Вика! Ну что за выражения такие, ей-богу!
– Ой… Как есть, так и есть, чего уж… Ладно, я к себе пойду. Мне еще к сочинению готовиться надо… Хотя какие тут могут быть сочинения, если в голове полная мешанина?
Вика ушла, а она еще долго сидела на кухне, глядя в темнеющее окно. Потом услышала, как где-то надрывается вызовом ее телефон. В прихожей, кажется…
Увидев незнакомый номер, хотела сразу сбросить вызов, но почему-то ответила. И услышала мужской голос, который поначалу тоже показался незнакомым:
– Ирина? Добрый вечер… Только не кладите сразу трубку, прошу вас… Выслушайте меня, пожалуйста, Ирина…
Она усмехнулась горько – надо же, легок на помине! Павел Георгиевич Морозов звонит! И откуда только номер телефона узнал, интересно? Хотя… Если он даже Левин номер телефона вычислил, о чем говорить…
– Что вы от меня хотите, Павел Георгиевич? Я все вам сказала во время вашего непрошеного визита. И скажите еще спасибо, что позволила в дом войти… Анна Николаевна когда-то и на порог меня не пустила с новорожденной дочерью.
– Аня очень больна сейчас, Ирина… Она очень тяжело все переживает… Прошу вас, простите ее, пожалуйста. И меня тоже простите. Я ведь перед вами ни в чем не виноват…
– Ой, только не говорите мне сейчас, что вы не знали о ребенке! Все равно не поверю! Наверняка вы вместе с женой решили спасти своего сына от его новорожденной дочери, разве не так?
– Ну, зачем об этом сейчас вспоминать, Ирина… Нашего сына больше нет… Пожалуйста, умоляю вас, позвольте нам исправить свою ошибку! Позвольте общаться с нашей единственной внучкой, пожалуйста!
– А она не хочет с вами общаться. Я только что ей все рассказала, всю правду… Она не хочет. Так что извините, ничем не могу помочь.
– Вы… сейчас правду мне говорите? Вы действительно ей все рассказали?
– Да. И все на этом… Не звоните мне больше, не надо. Оставьте нас с дочерью в покое, пожалуйста. Прощайте, Павел Георгиевич.
Быстро нажала на кнопку отбоя, даже отбросила от себя телефон, он проехался по кухонному столу неприкаянно.
И прислушалась к себе, к боли… Как ты там? Слышишь, как я сурово с ним обошлась? Может, и ты теперь поутихнешь немного, ведь так и должно быть! Обидчики должны быть наказаны, пусть сама жизнь их наказала, отняв у них сына, все равно… Пусть и Анна Николаевна прочувствует эту боль. И Павел Георгиевич тоже! Вспомнили, что внучка у них еще есть, надо же! Где ж вы раньше-то были, а?
Подошла к окну, сплетя руки под грудью и чувствуя, как распаляется все больше и больше. Нет, не утихла боль, только сильнее стала. Неужели в этом какая-то есть закономерность злобная? Чем больше взращиваешь в себе обиду, тем больше внутри пожар… Да, так и есть, наверное. Ну и пусть. Пусть…
К приходу Левы у нее совсем голова разболелась и все валилось из рук. Хотела чаю налить, но выронила чашку, она разбилась на мелкие осколки. Ладони обожгло попавшим на них кипятком. Он посмотрел удивленно, спросил тихо:
– Что это с тобой? Будто сама не своя… Что-то случилось, а я не знаю?
– Ничего не случилось… Я с Викой поговорила, Лева. Сказала ей все…
– Вот оно в чем дело! Ладно, я к ней в комнату пойду. Поговорим.
– Не надо сейчас…
– Почему?
– Ну… Пусть она привыкнет как-то.
– Да ну… Лучше мне сразу с ней поговорить!
Лева решительно постучал в дверь Викиной комнаты, спросил громко:
– Можно к тебе, доченька?