— Ну, после свидания с моим Гордоном она будет возвращаться послушная, как дитя, — успокоил ее Блох — Пойдет домой тихая и довольная, как невеста.

После полудня, когда Юдит вернулась с коровой в коровник, она почувствовала, что все остальные коровы смотрят на них с каким-то новым живым интересом, и улыбнулась про себя. Она любила коров, а те, со своей стороны, не таращились на нее с подозрением, не говорили с ее глухой стороны, не расспрашивали, откуда она приехала, и даже воздерживались от замечаний, когда видели, как она прикладывается к своей заветной бутылке, которую прятала среди фуражных кип.

А по ночам, когда вопль снова разрывал нутро женщины, которой суждено было стать моей матерью, и раздирал ей горло, и ее саму пробуждал ото сна, коровы поворачивали свои большие медленные головы, смотрели на нее терпеливыми глазами и снова отворачивались, возвращаясь к своему ночному отдыху и своей жвачке.

12

А на другом конце деревни счетовод-альбинос все продолжал свое еженощное строительство.

За несколько недель возле старого дома Якоби и Якубы поднялась пристроенная к нему новая комната, с гладким бетонным полом, двойными деревянными стенами и беленой черепичной крышей, на которой стояла брызгалка для охлаждения в жаркие дни. Комната эта предназначалась для канареек. Сетки на ее окнах были достаточно густыми, чтобы кот или змея не могли проникнуть внутрь, а планки жалюзи открывались с помощью специального механизма, который позволял надежно проветривать дом, не ослепляя его жильцов.

Закончив строительство, альбинос пришел к Якову и постучал в дверь.

Ривка открыла ему, и ее лицо помрачнело при виде гостя, но тот увидел Якова за ее спиной и спросил, согласится ли он прийти на новоселье к его птицам.

Пыльный и теплый запах уже стоял в новой пристройке — запах опилок и перьев, знакомый каждому, кто выращивает птиц и цыплят. Клеток в ней не было. Канарейки носились по всей комнате, и счетовод объяснил Якову, что намерен положить там все, что нужно птицам, чтобы свить гнездо, и предоставить им самим пароваться, — кроме тех специальных пар, потомство которых предназначалось для продажи и для которых он уже приготовил отдельные семейные ячейки.

Увидев Якова, канарейки испугались и стали метаться по комнате.

— Ничего, они скоро привыкнут к тебе и успокоятся, — сказал альбинос.

После того дня Яков завел привычку время от времени стучать «кончиком маленького ногтя» в дверь пристройки — входил, смотрел, работал и учился. С преданностью и готовностью подмастерья помогал он альбиносу записывать даты кладки яиц и рождения птенцов, чистил клетки и мыл поилки и решетки.

— Все, что ты должен делать в нашем инкубаторе, ты делаешь для его птиц, — упрекнула его однажды Ривка, но Яков лишь глянул на нее и ничего не ответил.

Альбинос научил его распознавать разные зерна, составлявшие пищу канареек турнепса и репы, гашиша и злаковых, — крошить крутое яйцо, морковь и яблоко и размачивать мак в молоке, потому что у канареек «очень нервный желудок». Он научил его отличать брачные песни самцов, потому что опытные канареечники должны знать, что это не просто песни любви, а знак, что пришло время дать им обрывки веревочек и шерсти для строительства гнезда.

Подрастающих птенцов альбинос поселял с самцами, потому что матери имеют привычку выщипывать у птенцов перья, чтобы выкладывать ими новые гнезда.

— Смотри, какие они заботливые отцы, — сказал он.

И действительно, с того момента, как птенцы попадали в распоряжение отцов, те превращались в преданных и аккуратных нянек, усердно кормили малышей и учили их пению. Яков сказал, что далеко не все птицы ведут себя подобным образом, и это удивило альбиноса, потому что, кроме своих канареек, он не знал никаких других крылатых. «Он с трудом отличал ворону от гуся».

Яков рассказал ему о моногамии аистов, гусей и журавлей, воздал должное знаменитой верности вороны-самца своей воронихе и даже поведал, со слов Моше Рабиновича, что «у древних египтян изображения ворон были символом супружеской жизни». Альбиносу понравился его рассказ о нравах зябликов-самцов, которые остаются в Европе зябнуть, страдать от морозов, тоски и одиночества в то время, как их самки улетают на юг. Некоторые, правда, присоединяются потом к своим женам, но другие встречают их снова только весной.

— Летом для мужчины остаться одному не фокус, — сказал Яков. — Но зимой — это совсем другое дело. Зимой он узнаёт, что значит быть одному. И когда она возвращается, красивая и усталая, полная любви, и солнца, и рассказов, он начинает понимать, как много в любви от чувства благодарности.

Сладостная улыбка расплылась на пухлом лице альбиноса после рассказа о повадках зябликов.

— Они встречаются только весной! — повторил он и добавил: — Как красиво и умно ведет себя пара, которая встречается только весной.

Яков заметил, что канарейки тоже очень верны друг другу, но тут по лицу альбиноса скользнула розоватая тень насмешки:

— А что еще остается паре, которую закрыли в одной клетке? — сказал он.



Белый сок вытек из стеблей, свернулся, загустел и потемнел. Потом красные шелковые лепестки маков завяли, сморщились и опали, а завязи вздулись, стали темно-коричневыми и затвердели. И ночью счетовод вышел со щелкающими садовыми ножницами, срезал твердые жесткие коробочки и раздавил их пальцами. Он сварил крошечные черные зерна в загустевшем соке и стал давать эту кашицу своим птицам.

Раз в несколько недель из Хайфы приезжал в своем маленьком «моррисе» морской офицер, который в каждый приезд покупал несколько пар канареек.

— Бедные птицы, — размышлял альбинос вслух после каждого такого визита. — Теперь их ждет египетское рабство.

Он почистил согретым маслом блеклый пух на заду одной из птиц и сказал:

— У него понос, Яков, сегодня не давай ему морковь и яблоко, только белок крутого яйца и немножко мака.

Он предложил Якову бросить сельское хозяйство и целиком перейти на выращивание канареек.

— На этом можно хорошо заработать, — уговаривал он.

— Такой заработок не соответствует нашим сионистским идеям, — ответил Яков.

— Что ваши куры, что мои канарейки — все одно, у тех и у других крылья, — сказал альбинос.

— Это не одно и то же, — возразил Яков.

— Глупости, — сказал альбинос. — Я научу тебя всему, что знаю сам, и когда я уйду, ты останешься.

— Куда ты уйдешь? — встревоженно спросил Яков.

Но альбинос только отмахнулся нетерпеливо и попросил Якова сходить в центр деревни и принести ему со склада полудюймовый вентиль.

— Иди, иди скорей, — заторопил он его. — Они вот-вот закроют.

Яков пошел в центр и вдруг увидел Юдит, которая шла прямо ему навстречу, в пестром цветастом платье и голубой косынке, и вид ее и походка были в точности такими, какими они были в его мечтах. Никогда еще ему не случалось увидеть ее вот так, идущей по удивительно пустынной улице, прямо ему навстречу. Он хотел было рассчитать, где они встретятся, но у него никак не получалось, потому что его ноги считали его шаги, а его глаза считали ее шаги, его ум складывал их вместе, а сердце делило сумму на двоих.

Когда их уже разделял один только метр, Яков набрался храбрости спросить, как она поживает, и даже добавил:

— Меня зовут Яков.

— Я знаю, — ответила работница Рабиновича, не замедляя шага.

Ее лицо, в такой обморочной близости, — и вот уже ожог взгляда, проплывающий мимо профиль, чистый затылок, постукивание каблуков. Платье, облепившее ее тело, прямая, уходящая спина.

13

Он помешал деревянным половником, наклонился над кастрюлей и сморщил нос.

— Ты знаешь, в чем секрет вкуса, а, Зейде? Все должно быть свежим. Все должно быть нежным. Только коснуться, и все. Только положить одно возле другого. Только показать еде ее приправу: здравствуйте, здравствуйте, приятно познакомиться, я картошка. А я мускатный орех. Познакомьтесь, пожалуйста, это господин суп. Очень приятно, госпожа петрушка! Приправа, Зейде, это тебе не оплеуха, приправа — это как будто тебя коснулось крыло бабочки. Даже в простом украинском борще чеснок не должен вызывать у тебя гримасу, он должен вызывать у тебя улыбку. Когда-то я рассказывал тебе истории, чтобы ты поел, а теперь я подаю тебе еду, чтобы ты меня послушал. Это значит, что ты уже не тот маленький Зейде, поэтому теперь ты должен больше обращать внимание на свое имя, тебе пора стать осторожней.



Время, равнодушный, могучий и благодетельный поток, унесло с собой первоначальное любопытство. Сплетни и догадки наскучили даже тем, кто их придумывал. И ощущение опасности притупилось.

Все уже знали, что к Юдит нельзя подходить с левой стороны и ее нельзя расспрашивать, кто она и откуда.

Одед и Номи приходили в школу чистые и ухоженные. Движения Моше снова стали спокойными и уверенными. Бешеные крики и гневное рычание больше не доносились из его дома. Благословение — то благословение, которое даровано принести только женщине, — вернулось во двор.

Трое мужчин, которым предстояло стать моими отцами, занимались каждый своим делом.

Яков Шейнфельд, от которого я унаследовал вислые плечи, и дом, и посуду, и великолепный портрет его жены, думал о Юдит и познавал секреты выращивания канареек.

Моше Рабинович, который завещал мне цвет своих волос и свое хозяйство, прислушивался к ночным воплям из коровника и искал свою косу.

А мой третий отец, скототорговец Глоберман, который наградил меня огромными ступнями и оставил мне свои деньги, начал приносить в коровник маленькие и коварные дары: то небольшой флакончик духов, то новую голубую косынку, а то и перламутровую расческу.

— Для госпожи Юдит, — каждый раз повторял он.

Сойхер был высокого роста худой человек, в тонких руках которого было больше силы, чем казалось на первый взгляд, а простоватое лицо скрывало недюжинный ум. Зимой и летом он ходил в одной и той же широкой и потертой кожаной куртке, а на голову нахлобучивал старую фуражку, которую, судя по ее виду, использовал также вместо носового платка. В те дни у него еще не было машины, так что он всегда ходил пешком и при этом напевал себе странные песни, язык которых казался каким-то чужим, даже когда слова были на иврите. Некоторые из них я запомнил.



Прискакали к нам домой
Конь слепой и конь хромой.
На одном сидел котище —
Драный хвост, висят усища,
На коне другом — мышонок,
В феске он и в панталонах.



Его длинные ноги глотали огромные расстояния, его карманы были набиты бумажными деньгами и кучей медной мелочи, тяжесть которой не позволяла ему улететь с последними летними ветрами, в потайном кармане он хранил записную книжку с именами коров, благодаря которой ничего не забывал, а его сапоги вмещали в себя гигантские ступни, размер которых выручал его в самых топких местах.

Иногда он ходил по деревням один, иногда — в сопровождении коровы: веревка привязана к ее рогам, ужас сжимает ее сердце, и ее жалобное мычание наполняет воздух. К востоку от деревни синела старая эвкалиптовая роща, которую пересекала тропа с протоптанными в ней следами раздвоенных копыт и огромных сапог. За рощей корову уже ждали мясник, и резник, и нож, и крюк. Все отпечатки копыт, — показала мне Номи, — были обращены в одну сторону, а следы сапог — в обе. По этой тропе коровы шли в свой последний путь. Кроме одной — коровы по имени Рахель, которая в одну и ту же ночь прошла по этой тропе и вернулась по ней обратно. Благодаря той ночи и той корове я и пришел в этот мир, и о ней я еще расскажу.

На плече Глобермана всегда лежала свернутая грязная веревка, а в руках был бастон, с которым он никогда не расставался, — этакая толстая палка для ходьбы, со стальным наконечником. На нее он опирался, когда ходил из одного двора в другой, ею погонял коров, она же служила ему указующим перстом и оружием для защиты от гадюк и собак. Собаки бегали за ним по полям, обезумев от запаха коровьего страха и крови, который навсегда пристал к нему, — даже его кожа пахла кровью и страхом.

Коровы тоже чуяли этот запах, запах их собственной смерти, идущий от тела скототорговца, словно пары, поднимающиеся из преисподней, и когда Глоберман в своей старой фуражке, со своей сложенной веревкой, записной книжкой и тяжелой палкой появлялся в каком-нибудь дворе, в воздухе над коровником рождался тихий испуганный храп, и коровы, сгрудившись в углу, тесно прижимались друг к другу, напрягая от страха хребты и угрожающе выставив рога.



Как все скототорговцы, Глоберман мог оценить вес коровы, бросив на нее самый беглый взгляд, но был достаточно умен, чтобы справиться об этом у хозяина.

— Прежде всего, Зейде, — учил он меня секретам продажи и торга, — так он не будет думать, что его обманут, а во-вторых, он всегда назовет тебе меньше веса, чем у нее есть. Потому что покупка коровы — это целый театр, и в этом театре хозяин непременно хочет быть праведником, а скототорговцу все равно, пусть даже его считают злодеем. Поэтому, когда хозяин думает, что в его корове пятьсот восемьдесят кило, он обязательно скажет тебе — пятьсот шестьдесят, максимум пятьсот семьдесят, точка. Так если он на этом теряет и к тому же получает удовольствие, кто мы такие, Зейде, чтобы ему в этом мешать?

До своего последнего дня он не потерял надежду передать мне свое дело.

— А сойд, Зейде, главный наш секрет, — склонялся он ко мне, — его я открою только тебе, потому что ты мой сын. Каждый торговец знает, что надо проверить корову, но только тот, кто, как мы, Глоберманы, родился на клоце, знает, что еще важнее — проверить хозяина коровы, точка. Нужно знать, что он думает о своей корове, а еще важнее — что корова думает о нем.

— Любовь и торговля — это похоже, но это и наоборот. Потому что любовь — это не только сердце, это, в основном, разум, а торговля — это не только разум, это, в основном, сердце, — объяснял он. — Когда крестьянин продает мне «а бик», это всего-навсего мясо без души, и для цены имеют значение только вес и здоровье. Но когда он продает мне «а ку» — ну, Зейде, это уже совсем другая история! Продать корову — это как продать мать, точка. Ой-ой-ой, как ему неловко перед ней, Зейде, как их глаза разговаривают! Ой, майн кинд, ой, маменю, ой, как же ты даешь мне уйти, ой-ой-ой, как она на него смотрит этими своими глазами!

— Как же это ты продаешь такую великолепную корову? — ядовито спрашивал он у хозяина.

Он не ждал ответа, — он хотел только услышать интонацию и увидеть, как стыд проступит желтизной на лице человека.

— Ну-ка, поводи ее по двору, — требовал он, — посмотрим, не проглотила ли она какой-нибудь гвоздь.

Формально целью такой проверки было обнаружить хромоту или боль, указывающие на внутренний дефект, из-за которого корову могли забраковать после забоя, но в действительности Глоберман хотел посмотреть, как хозяин подходит к своей корове и как она реагирует на его близость и прикосновение.

— Если он ее любит, Зейде, он испытывает угрызения совести, а если у него угрызения совести, он не станет торговаться из-за цены. Так уж оно получается. Но ты никому об этом не рассказывай. Если торговца спрашивают, на чем он зарабатывает, он тебе говорит только: да вот — покупаю корову, как кота в мешке, мешок продаю и имею в прибытке корову. И точка.



— Я принес госпоже Юдит такую маленькую штучку, — объявлял он.

«Госпожой Юдит» он называл мою маму, а «маленькой штучкой» — все подарки, которые ей приносил. Поначалу он делал вид, будто просто «забывал» их на краю кормушки в коровнике, а когда Юдит говорила ему:

— Ты что-то забыл, Глоберман, — отвечал:

— Нет, не забыл.

— Что это? — спрашивала она.

— Маленькая штучка для госпожи Юдит, — повторял Глоберман свое общее определение подарка, а затем пятился на три шага, поворачивался и уходил, потому что знал, что «госпожа Юдит» не притронется к подарку в его присутствии.

А иногда он добавлял что-нибудь вроде:

— Госпожа Юдит все время одна среди коров, и ей нужна какая-нибудь мелочь, чтобы напомнить, что она госпожа.

А в те дни, когда на него находило особенно романтическое настроение, он провозглашал:

— Тебе нужен мужчина, который сделает тебя царицей, как ты и есть царица; мужчина, который будет носить тебя на руках, как носят младенца, точка.

Но госпожа Юдит всей душой привязалась к коровам и терпеть не могла ни самого Сойхера, ни его запах, его подарки и его «точки».

14

— Ешь, пожалуйста, медленно-медленно, не спеши, ешь так медленно, как я говорю, а то мы оба можем подавиться. Ты себе ешь, а я расскажу про Номи, чтобы тебе было еще вкуснее. Я ее много раз видел, как она стоит у забора счетовода, совсем как я раньше, и как-то вечером я спросил ее: «Хочешь зайти со мной?» Он ни одному ребенку не позволял приблизиться к своим птицам. Он всегда говорил: «Птицы не любят таких детей, как в этой деревне», — но когда я привел Номи, он сказал ей: «Ты девочка Рабиновича? Заходи, заходи, пожалуйста!» И она начала приходить со мной, ничего не говорила, только стояла и смотрела. И поворачивала голову — туда-сюда, туда-сюда, — потому что канарейки, они ведь поют со всех сторон комнаты, одна к другой, — одна говорит, а другая отвечает. Каждая со своим голосом и каждая со своей песней, и так они учатся тоже — каждая заучивает песни своих родителей. А некоторые птицы учатся той музыке, которую слышали от других птиц, снаружи. Они им подражают, как тот работник, что когда-то жил у меня здесь, — он тоже мог подражать всему на свете: птицам, кошке, человеку, их голосам и их движениям. Ты помнишь его, Зейде? Ты был совсем маленький, когда он пришел. А как-то раз Номи спросила у счетовода, можно ли ей взять одну канарейку в подарок Юдит, и он сказал ей — слушай хорошенько, что он ей сказал, Зейде: «Юдит еще получит свою птицу, но не от тебя». И тогда она заплакала и ушла, но потом снова вернулась. Это очень трудно для девочки, если ее мать умерла, и это еще труднее для девочки, если ее мать умерла и вдруг она любит другую женщину. Я уже много лет не видел девочку Рабиновича. Как-то она мне сказала: «У тебя такая красивая жена, Яков», — как будто мы с ней оба виноваты — она изменяет своей матери, а я моей Ривке. Она была маленькая девочка с большим умом. Жалко, что она вышла за этого городского Меира. Он не для нее, и Иерусалим не для нее, но теперь у них есть мальчик, так я слышал. Одед еще берет тебя с собой к ней в Иерусалим? Он хороший парень, Одед. Не такой удачный, как его сестра, но он заслуживает лучшей жизни, и лучшей жены он тоже заслуживает. В общем, я хотел сказать, что когда Номи была маленькой девочкой, было интересно смотреть, как она ухаживает за Юдит, — совсем как мы с Глоберманом. Тоже смотрела на нее издали и тоже приносила ей подарки, чтоб я так был здоров. Конечно, она не могла подарить ей наряды, или духи, или коньяк, как Глоберман, и свадьбу большую устроить, как я устроил, она тоже ей не могла, зато она могла к ней прикоснуться, а мы не могли, и еще она понимала такое, что я сам никогда не понимал, и мне только через много лет объяснил мой работник, но это самое-самое важное, — что любовь не просто так себе, шаляй-валяй, как хочешь, а у любви есть свои правила и есть свои законы. Короче, что тебе сказать, — она ее обнимала, и брала ее руку, и гладила, и приносила ей цветы с поля. Может быть, она боялась, что мы, я или Глоберман, заберем Юдит у нее, и делала то, что ее отец должен был делать? Кто знает? Твоя мама иногда брала ее на могилу Тони. Одна бы она не пошла. Маленькие дети не ходят на могилу отца или матери одни. И не только в годовщину смерти она брала ее туда, на годовщину она ходила вместе с Рабиновичем и Одедом, и Менахем с Батшевой приходили, и еще другие люди из деревни, но были такие дни, что они только вдвоем ходили туда, а я стоял и подглядывал за ними издалека. Тебе я могу это сказать, потому что ты ведь тоже подглядывал. Сидел себе в своем ящике, который я тебе сделал для птиц, но подглядывать — подглядывал за людьми. Ты ведь и за мной подсматривал, а? Но знаешь, Зейде, мне даже почему-то нравилось, что ты за мной подсматриваешь, потому что там, на автобусной остановке, я и правда как очень странная птица, есть-таки за чем подсматривать. А что она там искала, твоя мама, на могиле его Тонечки, этого я никогда не мог понять. Но она брала с собой девочку, и я видел, как они стоят там вдвоем возле могилы, а вокруг везде цветут цикламены. Эти цикламены почему-то особенно любят кладбища, совсем как анемоны, которые всегда растут на старых развалинах. В любом месте, где ты видишь, что там много анемонов, там когда-то жили люди, а в любом месте, где ты видишь памятники, для цикламенов это, наверно, как скалы, так же как коровник для ласточки — это как пещера, а та коробка, куда свертывается полотняный навес, для воробья она становится как гнездо. Только ворона никогда не покидает деревья, которые Бог создал для нее в первые шесть дней, и не строит себе гнездо ни в каком другом месте. С одной стороны, она живет возле людей и ничего не боится, а с другой стороны, она не будет жить с нами совсем вместе, как этот голубь, которого я из всех птиц терпеть не могу. Этот голубь, он стоит себе с оливковой веткой во рту, как такой знак для всех, что нужно жить в мире, а сами у себя только и делают, что убивают один другого. Ты, наверно, видел, как эти голуби, когда они дерутся на крыше, они клюют один другого до самой смерти. Ужас берет на них смотреть. Если даже один голубь уже наполовину мертвый, весь поломанный на кусочки и уже на ногах стоять не может, второй все равно не дает ему уйти. Даже волки и те отступаются, а этот голубь нет. Он идет за ним и бьет клювом, но отступиться от него он не отступается, пока не убьет до конца. Вороны тоже иногда так делают, но, с другой стороны, вороны не строят из себя знак мира. Короче, Зейде, они стояли себе, Юдит и Номи, там, возле могилы, почти не говорили совсем, но ты видел, как ее рука лежит у девочки на спине, и гладит, и гладит, и гладит, и малышка как застыла, потому что ей это приятно, как кошке, а потом они обе идут назад через поле до самых казуарин на большой дороге, и девочка прыгает вокруг нее, как маленькая овечка на Песах — прыгает себе, задрав хвостик, и лягает копытцами воздух. И твоя мама, с этим ее прямым телом, и с ее высоким лбом, и с одной глубокой морщиной от боли и от тайны между глазами, с этой ее морщиной, которая разрезала воздух, как ножом. Чтоб я так был здоров, Зейде, в холодные дни я мог видеть, где она прошла, по тем знакам, что ее лоб оставлял в разрезанном воздухе. Летом эти знаки сразу исчезали от жары, но на холоде как будто полоса дрожащего воздуха оставалась на том месте, где она прошла с этой своей морщиной. Ну, а сейчас она уже сама там, с теми цикламенами и нарциссами, недалеко от Тони, и ее глаза и ту морщину уже съели черви, а у Рабиновича, у него уже есть теперь две могилы навещать, его Юдит и его Тонечка, но сил ходить туда у него уже нет, только сидеть на том пне от эвкалипта, что он срубил, и ровнять гвозди руками остались у него силы — ровнять гвозди и тосковать от своей тоски. У человека, который хочет тосковать, Зейде, у него есть много видов тоски. Есть тоска по ком-то, кто ушел и, может быть, он вернется. Потом есть тоска по ком-то, кто уже вернулся, но он уже не такой, как был. Но хуже всего это тоска по ком-то, кто уже просто умер и больше не вернется никогда. Это именно та тоска, которой я тоскую по твоей маме, Зейде, такая тоска, что это даже хуже, чем готовиться к воскресению мертвых. Такая тоска выходит из тебя и опять возвращается в тебя, она как рак, только такой, что внутри души, а не тела. И только в одном они похожи друг на друга, все эти разные виды тоски, — что нет такой пищи, которая насытила бы их, и нет такого питья, которое помогло бы им забыться, и нет им лекарства, чтобы прекратить эту боль, и даже причин для них нет, потому что им не нужны причины. Что тебе сказать, Зейде?! Может, когда-нибудь ты сам это поймешь, а может, никогда не поймешь, но одно ты должен знать об этой тоске, даже если не поймешь, — что она не нуждается в причине. Моя бедная мама тоже говорила мне: «Оф банкен дарф мын ништ кайн теруц». — Чтобы тосковать, не нужно никакой причины. Это очень важно знать, Зейде. Это как царю не нужны причины, и полицейскому начальнику не нужны причины, и всем генералам в армии тоже не нужны причины, и мой дядя, у которого я работал в его мастерской, как раб я там работал, ему тоже не нужны были причины. Только палка и крики ему были нужны. Все, у кого есть так же много сил, как у тоски, им не нужны никакие причины.

15

Молод был я тогда. Молодость и бессмертие несли меня над страданиями Якова, над его столом и его воспоминаниями. Я казался самому себе большим соколом, который парит на распластанных крыльях в танцующем под ним теплом весеннем воздухе.

Только сегодня, прибитый, как мезуза[36], к дверям собственной тоски, то и дело возвращаясь к пеплу собственных печалей, познав упрямство памяти и все муки раскаяния, я понимаю те его слова.

Он рассказывал о себе, а пророчествовал обо мне. И о том человеке, любовнике моей матери, которого показала мне Номи в Иерусалиме, о том старом, сгорбленном, как скорбная буква «Г», человеке он тоже говорил.

И о Моше он рассказывал, придавленном упавшей телегой. И об Одеде, сироте Одеде, навеки покинутом ребенке, этом сухопутном Синдбаде, что нескончаемо странствует по дорогам Долины со своим раздражением и своей молочной цистерной и мечтает о другой, огромной стране.

И о моей маме говорил он — о ней, и ее воспоминаниях об украденной дочери, и о той броне, в которую она заковала свое тело. Она всегда поворачивалась глухим ухом ко всякому дурному слову и всегда, стоило появиться в деревне кому-то чужому, запиралась в коровнике и посылала Номи, как высылают вперед осторожные сяжки: «Сходи, Номинька, посмотри, кто там пришел».

Но и самая расчетливая осторожность не защищала ее сполна. Она старательно избегала встреч с тряпичными куклами в руках маленьких девочек и до последнего дня наотрез отказывалась перебирать или варить чечевицу. Но украденная дочь то и дело выпрыгивала, словно из засады, и била ее под дых. Она видела ее, когда размешивала молочный порошок в ведрах для телячьих поилок или нюхала цветы горошка, и думала о ней, когда видела наплывающее облако или распускающийся цветок, и вспоминала ее, когда слышала разговоры ворон, и когда всходило солнце, и когда умирала луна, а ночью ее распахнутые глаза помнили в темноте, а внутренности распарывал нож ее собственного вопля, потому что даже в самой темной темноте есть место, — так она сказала мне когда-то, когда я был еще слишком мал, чтобы понять, и слишком наивен, чтобы забыть, — в самой темной темноте, Зейделе, есть место для всех бессонных глаз, и для всех печалей, и для всех воплей.

— Все можно спрятать в шкатулку, Зейде, или в коробку, или в гнездо, или в шкаф, или в комнату. Даже любовь можно так закрыть, надежно-надежно, — сказал Яков. — Но у памяти есть все ключи, а тоска, Зейде, она проходит даже сквозь стены. Она как тот фокусник Гудини, который выбирался из всех узлов, и как духи мертвых, которые входят, когда и куда захотят.

Но тоска матери не заразила меня. Я знаю, что у меня есть в Америке полусестра, лица которой я никогда не видел — ни глазами плоти, ни глазами воображения. У мамы не осталось ни одной ее фотографии, и я даже имени ее не знаю. Но я никогда не пытался найти ее или встретиться с ней. Конечно, временами я задаю себе напрашивающиеся вопросы: где она живет? похожи ли мы? вернется ли она когда-нибудь? увидимся ли мы? Но моя бессонница не ей предназначена, и тоска моя, сестричка ты моя половинная, не к тебе плывет.

16

Почти три года прошло со времени приезда Юдит в деревню, и порой она уже смеялась или решалась сделать замечания, а после полудня вытаскивала из коровника ящик и усаживалась на нем в тени жестяного навеса. Ела ложкой творог, который готовила в капающих матерчатых мешочках, и откусывала от маленьких, солено-острых огурчиков, которые консервировала в банках на окне коровника. Приятный ветерок, прилетавший с запада, говорил ей: «Пятый час», а стрелка огуречного вкуса сообщала: «Четыре дня».

Много раз я пытался засолить себе огурцы, как она, и у меня ничего не получалось, но я могу вызвать воспоминание об их запахе у себя в носу и тогда провожу языком по зубам, справа налево и слева направо, туда и сюда, будто иду по борозде — соль, соль, соль, соль, соль, соль, соль, лос, лос, лос, лос, лос, лос, лос…

И когда я потом прижимаю язык к нёбу, он плывет в слюне, которая имеет их точный тогдашний вкус.

Мама шевелила большими пальцами босых ног, вздыхала от удовольствия и, прикрыв глаза, медленно отпивала из бутылки с граппой. Потом она поднималась и шла делить еду по кормушкам, доить, варить, убирать и чистить, а перед полуночью ее крик снова вырывался из коровника, как в ту, первую ночь.

Одед просыпался и ворчал: «Опять она плачет, хочет, чтобы ее пожалели». А Номи дышала лишь в промежутках между мамиными всхлипами, заклиная, чтобы они прекратились, потому что они разрывали ей горло, и она ощущала, как каменеет и леденеет ее маленькое тело.



— Она перестала кричать только после того, как забеременела тобой, — рассказывала она мне много лет спустя в Иерусалиме. — Это был первый признак, что у нее в животе появился ребенок. Но вначале, когда она только-только приехала, в те первые ночи, — мне было тогда лет шесть или около, — я помню, что когда она кричала, мне болело вот здесь, под пупком, и тут, в груди, — ты чувствуешь, Зейде? — потрогай. Это был первый мой признак, что когда-нибудь я стану женщиной.

Мы ехали тогда в поезде из Иерусалима на маленькую станцию в Бар-Гиоре, — там есть славная речушка, сказала она мне, мы сможем прогуляться вдоль нее.

От паровоза разлетались искры и клубы пара, он пыхтел на спуске, мы ели бутерброды с яичницей, сыром и петрушкой, которые Номи завернула в шуршащую бумагу от пачки маргарина.

Она не забыла прихватить и грубую соль, завернутую в газетную бумагу, и мы макали в нее помидоры и смеялись.

— Мой отец тоже любит соль, — сказала она.

— И моя мама тоже, — сказал я.

— Я знаю, — сказала Номи. — Я люблю людей, которые любят соль.

Самая молодая из всех любивших Юдит, она любила ее самой глубокой и верной любовью — любовью по выбору.

— В тот момент, когда она сошла с поезда с этой своей большой странной сумкой, я решила, что эту женщину я буду любить невзирая ни на что. Это не было любовью к матери, или к подруге, или к тетке. К кому же тогда? Странные вопросы ты задаешь, Зейде! Это была какая-то смесь. Как смесь любви к кошке, к корове и к старшей сестре.

Путевой сторож предупредил:

— Вы тут поосторожнее, у нас здесь арабы пошаливают…

Мы шли по тенистой тропе к верховью потока. Номи смеялась, а мое сердце замирало. Шестнадцать с половиною лет было мне тогда, ей — тридцать два или чуть больше. Время, великий бальзамировщик, сделало ее с годами красивее, замедлило движения, углубило ее голос и мою любовь, а ее мужа Меира сделало богатым, пожилым и замкнутым человеком.

Только через два года, когда я уже был в армии и в очередной раз приехал к ним на побывку, я осмелился спросить ее:

— Что такое происходит с Меиром в последнее время? — и она сказала:

— Мне так хорошо, когда ты приезжаешь, Зейде, давай не будем говорить о Меире.

Озеро ее красоты уже начало отступать от берегов лба и от утеса ее подбородка и теперь собралось вокруг губ, в уголках глаз, где оно было особенно сладким и густым, и в двух гладких впадинах у основания шеи.

Мать и Одед ненавидели Меира, но мне он нравится. Его жену я люблю, ему я симпатизирую, а их сына стараюсь не замечать. Даже теперь, всякий раз, когда я приезжаю в Иерусалим для встречи со своим рыжим профессором-вороноведом, — Номи прозвала его «главным ерундоведом», — чтобы показать ему дневники наблюдений и получить комплименты и новые задания, я стараюсь немного поговорить с Меиром. У него все такая же стройная фигура, и прямые сильные плечи, и густые волосы, разделенные пробором посередине, и та же легкая походка — походка человека, живущего в мире со своим телом.



Номи вдруг наклонила голову и на миг прижала свои соленые сладкие губы к моим губам.

— Вкусно, — засмеялась она и похлопала меня по затылку. — Ты хорошо растешь, — сказала она. — У тебя уже плечи и ладони мужчины.

Мы сидели в тени шелковицы. Теплое дыхание ее рта собралось и дрожало во впадине моей шеи. Ее рука роняла золотые капли меж моих лопаток. Куропатка вспорхнула, испуганно захлопав крыльями.

Позвонив в нужную мне квартиру, я прислушалась. Там было тихо. Хотя, если судить по звукам во всем доме, здешняя звукоизоляция оставляла желать лучшего. Из квартиры напротив слышна была речь людей, а в самом подъезде бродили такие ароматы, что казалось, будто в квартирах и дверей-то нет и все запахи сразу же выветривались наружу.

Я уже совсем подумала, что в нужной мне квартире и впрямь никого нет, но тут дверь немного приоткрылась, и я увидала совсем молоденького парнишку в чистой, аккуратно выглаженной футболке и в джинсах (когда только успел одеться?!) с заспанными глазами. Он часто моргал, по-видимому, пытаясь разогнать сон и сообразить, кто это его поднял в самый разгар сладких сновидений.

«Ага, – усмехнулась я про себя, – школу прогуливает пацанчик!» Но вслух бодро сказала:

– Привет. Тут живет Лева Замятин?

– Привет. Я он и есть, – парнишка был явно ошарашен, что какая-то молодая незнакомка спрашивает о нем, и стал меня с любопытством рассматривать, ожидая дальнейшего продолжения диалога.

– Меня зовут Татьяна, и мне очень нужно с тобой поговорить об одном важном для тебя деле, – улыбнулась я, чтобы уж окончательно очаровать его и развеять всякие сомнения насчет того, что я, может быть, ошиблась адресом и мне нужен не он, а какой-то другой Лева Замятин.

– Из колледжа, что ли, прислали? – спросил паренек, пропуская меня в квартиру. – Подумаешь, два дня прогулял. Праздники ведь были. Мы с отцом на дачу ездили, поздно приехали вчера. Отсыпаюсь. Завтра бы уже пришел, че кипишь-то поднимать?

– Отец тоже отсыпается? – решила я уточнить свою догадку, что парень дома все-таки один.

– На работу уехал. Нет его.

– Ага. Отец, значит, на работе, а ты решил задвинуть учебу… – Я была рада, что парнишка цел-невредим и никуда не пропал, поэтому решила его немного подержать в неведение относительно своего визита и поинтересовалась: – Куда можно пройти для разговора?

– Давай в залу, что ли…

Мы прошли в «залу». Гостиная была небольших размеров, и из нее вела еще одна дверь. Наверное, в комнату парнишки. Квартирка, по всей видимости, небольшая, но в целом чистая и ухоженная. По некоторым приметам я догадалась, что тут живут только мужчины. Не было в дизайне разных женских уютных штучек вроде маленьких подушечек на диване или штор с рюшечками. Все было просто, чисто и по-мужски скупо: и обстановка, и декор – все только самое необходимое. Я села в кресло, а Лева на диван. «Сел скромно, – отметила я про себя, – не стал разваливаться при даме. Значит, мальчик воспитанный, несмотря на то что отец, по всей видимости, растит его один».

– Лева, – я решила, что сразу расскажу ему честно, кто я и зачем пришла, – я уже сказала, что меня зовут Татьяна. Но я не из колледжа. Думаю, что два дня прогула, – я улыбнулась, – не стоят, чтобы о твоей персоне так беспокоились в данном учреждении. Я частный детектив и пришла к тебе за помощью.

«Ого! Как у парнишки глазенки-то округлились!» – Я чуть не прыснула, но сдержалась. Дело-то все-таки к нему у меня серьезное.

– Ты? То есть вы – детектив? – недоверчиво протянул он. – Такая…

– Молодая, ты хотел сказать?

– Да и вообще…

– Женщина? – усмехнулась я.

– Э-э-э, ну да, в общем… – промямлил Лева. – Просто первый раз с такими делами сталкиваюсь. А удостоверение или что там у вас есть, можно посмотреть?

– Можно, – разрешила я, достала из сумочки удостоверение и протянула ему. Он взял и аккуратно, даже с каким-то благоговением долго в него смотрел, а потом вернул мне.

– Круто, – вынес он свой вердикт и воззрился на меня в ожидании. Было ощущение, словно он со мной в шахматы играет – сделает ход, а потом ждет от меня ответного.

– Теперь я могу рассказать, зачем я пришла к тебе? – спросила я.

– Да, очень бы хотелось узнать.

– Так вот… – Я прикинула, с чего мне лучше начать, и решила начать с вопроса в лоб. – Скажи, ты получал седьмого числа какую-нибудь посылку или подарок? Но не по почте, а…

Не успела я договорить, как Лева хлопнул себя по коленке и воскликнул:

– Я так и знал, что во всем этом какой-то подвох кроется! Что это или какой-то розыгрыш, или какая-то ошибка! – Он посмотрел на мое удивленное лицо и продолжил: – Да, мне принесли очень странную посылку, и именно седьмого числа. Мне в тот день исполнилось восемнадцать лет, и я с друзьями собирался уже выходить из дома, чтобы потусоваться в местном клубе. Это было часов в пять или шесть вечера… Не помню точно. И тут в дверь звонят. Отец открыл и меня зовет. За дверью стоит какой-то парень в смешной такой униформе. Как в гостиницах в Англии. Что-то вроде этого. Ну, и протягивает мне небольшую коробку. Я опешил, спрашиваю: что это, мол, такое? Он говорит, что узнаю, когда открою, и ушел.

– На коробке что-то было написано? – спросила я так, на всякий случай, хотя уже заранее знала ответ.

– Нет. Ничего не было. Ни адреса, ни отправителя. Просто коробка, завернутая в упаковочную бумагу, и все.

– Ладно, давай рассказывай дальше, – дала я ему отмашку продолжать рассказ.

– Ну, пошли мы с пацанами в мою комнату, и батя с нами. Открыл я посылку и обалдел просто! Там ультрабук новенький с экраном на 15,6, «Леново» последней модели! Мечта, а не нотик. Все пацаны – в осадок, а отец подозрительно на меня так посмотрел и спрашивает: «От кого, интересно, ты получаешь такие подарки и за какие такие заслуги? Ну-ка, глянь, есть там какая-нибудь записка или что-то еще?» Ну, я посмотрел и нашел только конверт без подписи и вообще без всяких надписей. Открыл, а там были только какой-то старый ключ, половинка фотки и визитка какого-то сайта или агентства по недвижимости. Отец все это посмотрел, что-то пробурчал, махнул рукой и ушел. Сам, говорит, с этой лабудой разбирайся. Пацаны мысль высказали, что это какая-то загадка, типа квеста. Нужно только ее разгадать и, мол, узнаешь тогда, кто тебе все прислал. Но как мы ни гадали, так ничего не придумали и пошли гулять.

– А куда ты все эти вещи из конверта дел? – с осторожной надеждой спросила я Леву.

– Так в столе у меня все валяется, – пожал тот плечами. – Я когда вечером вернулся, то сразу решил проверить, что там за электронный адрес на визитке. Открыл, посмотрел и все в стол убрал.

– И что там было по этому электронному адресу? – спросила я, желая подтвердить свою догадку.

– Фигня какая-то, – парнишка нахмурился. – Там сайт какой-то подозрительный. Я так понял, что левый какой-то. Нам на уроках информатики, когда я еще в школе учился, учитель объяснял, что с такими сайтами жулики работают. Ну, я и побоялся, вдруг какой-нибудь вирус в комп загоню, и выключил сразу, не стал разбираться дальше.

– Угу, – кивнула я головой. – Так значит, ты до конца его не прокручивал и по контакту, который в самом конце дан, не пытался позвонить?

– Не-а, я че, больной? А чего вообще случилось-то? Раз ты… вы частный детектив, то, наверное, что-то расследуете? Жульничество, что ли, какое-то?

– Да нет, тут все гораздо серьезнее, – задумчиво и загадочно произнесла я. – Ну-ка, неси сюда конвертик и все его содержимое, – скомандовала я, и Лева ушел в свою комнату выполнять мою просьбу.

Вернулся он через минуту и принес обычный почтовый конверт, но только неподписанный.

– Вот, еле нашел, – отдал он мне конверт. – Засунул куда-то в самые глубины своего бардака в ящике стола, – пояснил он.

Я стала внимательно рассматривать содержимое пакета. Визитка соответствовала описаниям, которые мне дали Роман и Светка, ключик был самый обычный, старого образца, который раньше использовали для навесных замков. Помню, точно таким же в моем детстве дед пользовался, чтобы закрыть железный гараж со старенькими «Жигулями». А вот фотография меня заинтересовала больше всего.

– Ты знаешь, кто это? – спросила я у Левы, показывая ему мужчину на фото.

– Понятия не имею, – покачал Лева головой. – Отец тоже смотрел ее, но не признал в этом парне знакомого и сказал, что это какой-то дурацкий розыгрыш.

– Понятно, – ответила я и полезла в сумочку. Помедлив, сложила две половинки фотографии. Ну да, невооруженным глазом видно, что это когда-то был один, целый, снимок. С мужчиной и женщиной. И я спросила: – А вот эту женщину ты тоже не знаешь? – протянула я ему Викину половинку фотографии.

Парень посмотрел на фото и так побледнел, что я испуганно вскочила и подбежала к нему.

– Тебе плохо? Давай водички принесу. Где кухня-то?

– Не надо водички. Все сейчас пройдет, – Лева посмотрел на меня как на фантом, что явился ему с того света, и глухо спросил: – Откуда у вас это фото? Это… Это моя мама. – И он бессильно опустился на диван, не отрывая взгляда от фотографии. – Мне было шесть лет, когда она пропала. Ее долго искали, но так и не нашли. Ни следов, ни тела.

Я аккуратно забрала половинку фотографии у него из рук и вновь приставила ее к другой половинке – той, которая была у него, когда он получил свою часть подарка и конверт с головоломкой. Две половинки идеально подошли друг к другу. Да уж, история… Двенадцатилетней давности, получается. И один из любопытнейших вопросов: почему мальчишке прислали фотографию неизвестного ему мужика, а не исчезнувшей матери? И соответственно, возможно ли, что второе изображение – пропавший Викин отец? Ну, с этим, я думаю, уже вечером решится.

Глава 8

– Я ничего не понимаю! – Лева в волнении взъерошил волосы и тяжело опустился на диван. – Мама и какой-то тип… Крутой ноутбук и ключ… Что вообще происходит? Вы этого мужика ищете? Он что, тоже пропал? Не молчите же!

– Лева, – я старалась говорить твердо и уверенно, чтобы внушить парнишке, что вся ситуация под контролем и что ему не надо так тревожиться, – я сейчас ничего не могу тебе ответить. Просто потому, что я только начала расследование. Дело в том, что я ищу не этого мужчину, а совсем другого человека. Но пока что вышла на тебя с твоей мамой и на этого мужчину. У меня есть подозрения, кто бы это мог быть, но какая тут связь с твоей мамой и с ее пропажей, я еще не знаю. Поэтому давай сделаем так…

Я увидала, что парнишка чуть не плачет, и положила руку ему на плечо, чтобы он отвлекся от своих горестных мыслей и внимательно меня выслушал. Лева поднял голову и посмотрел на меня.

– Давай пока сделаем так, – повторила я. – Конверт и все его содержимое я забираю. Это поможет мне в моих поисках. Хорошо? – Лева кивнул, соглашаясь. – Ты пока, пожалуйста, никому ничего не рассказывай. Ни отцу, ни друзьям – никому. Даже о том, что я приходила и задавала тебе какие-то вопросы, тоже не стоит никому говорить. Ты меня понял? – Парнишка снова молча кивнул и, сдерживая слезы, шмыгнул носом. – Я же, в свою очередь, обещаю, что если что-то узнаю или о твоей маме, или о том, кто прислал тебе все эти вещи, все тебе расскажу. Хорошо? Мы договорились?

– Да. Наверное… – Паренек совсем растерялся, опустил голову, и мне пришлось присесть перед ним на корточки, чтобы заглянуть в глаза.

Был у меня соблазн предложить парнишке позвонить по номеру, оставленному на сайте, – тем самым мы бы подтолкнули адвоката Елисеева связаться с заказчиком. Только вот принесет это информацию или новые проблемы? А потому я решила не форсировать события.

– Вторая половинка фотографии, – решилась я ему рассказать, – с твоей мамой и точно такая же визитка были высланы той девушке, которую я ищу. Она пропала четыре дня назад при очень странных обстоятельствах. Поэтому я тебя очень прошу никому ничего не рассказывать о том, что я тебе сейчас сказала, и не обсуждать с кем бы то ни было всю эту историю с фото и визитками. Ради твоей же безопасности. Ты меня услышал?

– Да. Я все понял, – кивнул Лева. – А ключ?

– Что ключ? – не поняла я.

– Ключ тоже ведь что-то означает? – спросил он. – Этой девушке, которая пропала, – ей тоже такой же ключ прислали?

– Не знаю, – честно сказала я, – такой или нет. Но ты прав. Этот ключ тоже что-то значит. Но что именно, я не могу тебе сейчас сказать. Сама еще мало что знаю. Послушай, – я посмотрела на часы, – у меня скоро встреча, поэтому мне нужно идти. Но ты сейчас дашь мне свой номер телефона, и я обещаю тебе позвонить, как только что-то узнаю обо всех этих квест-играх с конвертами и дорогими подарками и кто в них играет.

Лева продиктовал мне номер телефона, и я отправилась на встречу с подругами Вики. По дороге я набрала номер Романа. Он ответил сразу, словно только и ждал моего звонка.

– Рома, привет. Я сейчас еду в кафе «Встреча» поговорить с Олей и Юлей. Ты ведь знаешь, где оно находится?

– Привет. Да, знаю и могу подъехать туда через полчаса, – и словно предваряя мою просьбу, он добавил: – Фотографии распечатаны. Я их привезу с собой.

– Отлично, – похвалила я его оперативность. – Буду тебя там ждать через полчаса.

Кафешка, в которой мне назначила встречу Оля, была маленькой (всего на восемь столиков), но уютной. Народу было много, и, войдя в кафе, я сразу же набрала нужный мне номер. Телефон заиграл у невысокой пухленькой черноволосой и черноглазой девушки, которая стояла в очереди на кассу с уже полным подносом, на котором были наставлены мисочки, тарелочки и две чашки. Оля не успела еще поднести к уху свой мобильный, как я стояла уже рядом с ней.

– Это вы Оля, подруга Вики? – спросила я девушку.

Та улыбнулась мне очень милой и открытой улыбкой, посмотрела на меня оценивающим взглядом, обычно присущим девушкам маленького роста, и сказала скорее утвердительно, чем вопросительно:

– А вы и есть Таня Иванова. Юля, – Оля обернулась и показала на стройную шатенку за дальним столиком, – уже заняла нам столик. Если вы что-то хотите взять покушать, то мы вас там подождем, – торопливо произнесла черноглазая. – У нас перерыв целых сорок минут, поэтому, думаю, мы успеем поговорить обо всем, что вас интересует.

– Хорошо, – согласилась я. – Тогда я тоже возьму себе что-нибудь перекусить и присоединюсь к вам.

Я пошла к стойке самообслуживания и взяла себе овощной салатик, бургер с курицей и, конечно же, стаканчик горячего черного кофе. Я надеялась, что кофе у них хороший, потому что кофеиновый голод уже начинал давать знать о себе. Голова стала тяжелой, и меня потянуло в сон. И это в самый-то разгар дня!

Присоединившись к девушкам минут через пять, я улыбнулась и спросила:

– Наверное, здорово работать вместе в одной организации? Выходной в один и тот же день и все такое…

– Да, вообще-то удобно, – подтвердила Оля. Она, по всей видимости, в отличие от Юли, которая ела молча и опустив голову, была большой любительницей поболтать. – Но у нас с Юлей еще и второе высшее заочно на подходе, поэтому времени на тусовки и свидания с парнями не очень много.

– Вы давно дружите? – спросила я, обращаясь к Юле, чтобы перевести разговор в нужное мне русло, а заодно и разговорить молчунью.

– Мы все трое дружим с первого класса, – тихо ответила та, искоса глянув на Олю и как бы приглашая ее вести со мной диалог и дальше.

– Юля у нас небольшая любительница поговорить, – пояснила Оля, перехватив взгляд подруги. – Она заикалась раньше сильно. Теперь-то все нормально, но привычка молчать у нее так и осталась. – Девушка ласково и немного с вызовом посмотрела на Юлю, а потом опять на меня и добавила: – Так что можете задавать любые вопросы, но отвечать от нас обеих буду больше я. Ничего, что так?

– Делайте, как вам удобно, – махнула я рукой, одобряя, и сделала глоток кофе, который был настолько невкусный, что заставил меня поморщиться и отодвинуть стаканчик подальше от себя.

Заметив мое недовольство, Оля кивнула:

– Да, кофе тут ужасный. Мы тут только чай зеленый берем, он еще более-менее съедобный.

– Девушки, – обратилась я к подругам, – что вы можете мне рассказать о Вике и об ее семье? Я, конечно же, все могу подробно узнать и у Светланы, ее сестры, но раз уж вы с первого класса дружите, то, может, вы что-то знаете интересного и необычного о ее жизни? Может, Вика с вами чем-то делилась?

– Необычного? – задумчиво произнесла Оля. – Ну, вы наверняка уже знаете, что, когда Вике было двенадцать лет, пропал ее родной отец. Знаете? – Я кивнула, и Оля продолжила: – Вика тогда очень сильно переживала. И знаете, – она вдруг оживилась, – ведь именно в это время она с Ромкой и познакомилась! Она рассказывала, что сидела на скамейке и горевала, а он, взрослый для нас, пигалиц, десятиклассник подошел к ней и спросил, что случилось. Думал, что ее кто-то обидел. С тех пор они вместе.

– Это хорошо. Но я бы хотела узнать подробнее о ее семье. А потому сначала расскажите, что вы знаете об исчезновении ее отца. Как это было? – повторила я свой вопрос.

– Ах ну да… – Оля вздохнула. – Вика рассказала тогда, что отец после работы заехал домой и завез тетю Лену и продукты – родители заезжали в магазин. А потом дядя Сережа поехал ставить машину на автостоянку. Как потом выяснила полиция, машину он поставил и даже вышел из ворот автостоянки, но до дома так и не дошел – пропал. Там, на этой автостоянке, в этот вечер что-то такое произошло, я не помню, что именно. Но к ним несколько раз полиция приходила и все спрашивала, не объявлялся ли Викин отец. Они его искали. Говорили, что он вроде как свидетель… – Оля задумалась, словно что-то вспоминая, потом тряхнула головой и продолжила рассказ: – Ну а примерно через три дня или даже меньше к ним домой пришел дядя Дима, одноклассник Викиного папы. Он не знал, что дядя Сережа пропал, и хотел с ним повидаться. Но когда узнал, то стал помогать в поисках и все такое. Ну а через год переехал к ним, а еще через два, когда отца Вики объявили официально умершим, он и тетя Лена поженились.

– А Вика как к этому отнеслась?

– Она очень долго сердилась на маму и даже из дома убегала. То у меня, то у Юльки ночевала, – нахмурилась Оля. – Но дядя Дима был с ней очень добр и терпелив, так что в конце концов она его приняла как данность. Но за отца не считала и в то, что дядя Сережа умер, не верила никогда. А что, разве это как-то может быть связано с исчезновением Вики? – поинтересовалась Оля.

– Не знаю. Может быть, и нет, – ответила я. – Но мне нужно знать все, что касается и прошлого и настоящего Вики, потому что нередко события из прошлого влияют на настоящее.

Я доела салат, но к бургеру даже не притронулась. Есть мне расхотелось. Нового для себя я пока что ничего не услышала, поэтому решила сразу же перейти ко дню свадьбы.

– Ладно, – кивнула я, принимая решение двигаться дальше, – с семейными тайнами все более-менее ясно. Теперь расскажите, как проходил день регистрации Вики и Ромы, в каком настроении была Вика, и вообще, если можно, поподробнее вспомните обо всем, что там происходило.

Оля подробно расписала мне весь день свадьбы с той самой минуты, как они все собрались у ЗАГСа для регистрации. Она рассказала и о розах, подробно описала посыльного и реакцию Вики на этот шикарный букет, на содержимое конверта и даже как на все эти «секретные послания» (как она выразилась) отреагировали все остальные.

– Тетя Лена посмотрела на Вику как-то скептически и даже фыркнула недовольно, – отметила Оля реакцию Викиной мамы. – Отчим, дядя Дима, поджал губы и стал каким-то серьезным, улыбаться резко перестал. Все остальные были немного разочарованы. Мы так с Юлей вообще думали, что букет Вике ее тайный поклонник прислал. Да, Юль, думали же?

Юля кивнула, а я спросила Олю:

– А что, у Вики был какой-то тайный воздыхатель?

– Ну, мы не знаем точно, – Оля почему-то понизила голос. – Но у нас такие подозрения были, и мы даже Вике их высказали однажды.

«А вот это уже интересный поворот сюжета, – подумала я. – Посмотрим, что они мне скажут».

– И с чего вдруг у вас появились такие подозрения? – поинтересовалась я.

– Просто к ней на мессенджер в «Контакте» однажды пришло интересное письмо. Это давно уже было. Мы еще в школе учились. Там один мальчик ей писал, что хотел бы с ней дружить и переписываться. Он, мол, живет в Калининграде, но однажды увидел ее фотографию в соцсетях, она ему понравилась, и он хочет с ней дружить онлайн. Так вот, она с ним все эти годы и переписывалась. Мы тогда еще хотели фотографии на его профиле посмотреть, но нашли только одну и то не его, а Джастина Тимберлейка. Знаете ведь, кто это? – спросила она меня, и я кивнула. Кто же не знает этого красавчика – актера и музыканта, у которого к тому же есть своя линия модной одежды?

«Хм, а ведь стоило посмотреть все ее контакты и в телефоне, и в соцсетях, и на почте», – задумалась я и сделала себе пометку в блокноте.

– Мы над ней всегда подтрунивали с Юлькой по этому поводу. Ну, что, мол, ей одной все симпатичные кавалеры достаются. Вот, даже сам и Джастин с ней переписываться захотел. Правда же, Юль? – Оля снова посмотрела на подругу, и та опять молча кивнула.

– Хорошо, это важная информация, – похвалила я девушку, поощряя ее к дальнейшему рассказу в том же ключе. – А вы не помните, как этого мальчика зовут или фамилию его?

– Фамилию не помню, а имя… Кажется, Виталий. В его профиле не было информации о нем. Кроме разве что города и имени с фамилией. Вообще странный профиль. Я Вике даже советовала с ним не переписываться. Но она меня не послушала. Говорит, что он приличный парень и всякую ерунду или похабности не пишет. Просто много расспрашивает о ней, о ее увлечениях и все такое… Ну, и сам ей о себе что-то рассказывает.

– Ладно, я поняла, – прервала я девушку. – А что еще интересного или странного вы заметили на свадьбе?

– Ну, – Оля немного подумала, – в общем и целом больше ничего такого и не было. Но Вика после получения этого букета странная какая-то стала, и настроение у нее резко менялось – то она грустная, то через пять минут уже смеется и танцует, а еще через десять – снова задумчивая ходит. Обычно она уравновешенная и все свои чувства очень даже умеет скрывать. А тут… Но, может, это просто из-за свадьбы? Волнение и все такое… – предположила Оля.

Она замолчала, не зная, что еще сказать, и я хотела было уже ее поблагодарить за помощь, но вдруг голос подала молчаливая шатенка Юля.

– Я слышала, как на свадьбе Вики тетя Лена ругалась с дядей Димой. Или не ругалась, а спорила, не знаю…

Мы с Олей посмотрели на Юлю – Оля удивленно, а я ожидающе-настороженно. Что-то еще за сюрприз мне приготовлен? Юля набрала в грудь побольше воздуха и рассказала, как она вышла из зала кафе, где проходило празднование бракосочетания, в дамскую комнату. Потом, когда она уже хотела выходить оттуда, она услышала за дверью громкий спор и по голосу узнала, что это говорят Викины родители. Юля постеснялась выходить из туалета и поэтому невольно стала свидетельницей ссоры или спора, она так и не поняла точно, что это было.

– Дядя Дима говорил тете Лене, что нужно бы с Викой серьезно поговорить по поводу ее фантазий на тему «мой папа еще жив» и узнать, что она по этому поводу думает. Столько времени прошло, ее отца и умершим уже объявили, а у нее, мол, все какие-то надежды. Хотя с другой стороны, вдруг и правда, говорил он, дядя Сережа все эти годы просто скрывался и морочил всем голову. На что тетя Лена ответила, что все это глупости и дикие фантазии Вики. Просто ей сильно хочется, чтобы ее отец был жив. Она ведь очень его любила. Но дядя Дима очень волновался и все твердил, что никто наверняка не знает, жив он или нет. Ну, то есть Викин отец, – пояснила Юля. – В общем, они так спорили, пока тетя Лена не рассердилась и не сказала, чтобы он, дядя Дима, сам разбирался со всей этой историей с цветами и таинственными конвертами, а ей все это уже надоело. – Юля резко замолчала.

– А что потом? – не удержалась я от вопроса.

– Ничего, – пожала девушка худенькими плечиками. – Потом я увидела, как дверь с той стороны начала открываться, и я сделала вид, что только-только подошла к двери с намерением выйти. Вот и все.

«Хм, – задумалась я. – Интересно, значит ли этот спор что-то существенное или это просто пустые семейные треволнения и разговоры?»

Не успела я додумать толком эту мысль, как к нашему столику подошел Роман.

– Всем здравствуйте, – произнес он и обнялся с девочками. Те сразу же заторопились.

– Ой, ладно, мы побежали, – затарахтела Оля. – У нас уже перерыв заканчивается. Но если мы что-то еще вспомним, то обязательно вам, Татьяна, позвоним, – опередила она мою просьбу.

Когда девушки ушли, Роман сел напротив меня и спросил:

– Ну что? Вспомнили ли они что-нибудь полезное? Я и сам с ними говорил в тот день, когда Вика пропала. Но они ничего особенного не вспомнили.

– Информацию я получила, – нахмурилась я, сосредоточенно пытаясь уложить в голове все полученные от Юли и Оли сведения по полочкам. – Но пока не знаю, что там важно, а что нет. Ну а ты принес фотки? – обратилась я к нему и оживилась, когда Роман достал из сумки большую пачку фотографий. – Отлично! Сейчас будем все смотреть, и ты мне будешь рассказывать, кто на них запечатлен. Бывает, что человек смотрит на фотографии и вспоминает некоторые вещи, которые или забыл, или на которые в свое время не обратил внимания. Так что давай будем с тобой все заново вспоминать. Вдруг какая-то деталь и всплывет…

Глава 9

Я брала из кучки фотографию и внимательно ее рассматривала, а Роман комментировал. Все фотографии в пачке были разложены по порядку – по мере того, как продвигалась свадьба. Первой была групповая фотография перед зданием ЗАГСа.

Рядом с Романом стояла черноволосая девушка (я сразу поняла, что это и есть Вика) в красивом платье, но не в подвенечном длинном одеянии, как это принято на свадьбе, а в симпатичном вечернем платье сливочного цвета в стиле ретро. И вообще все присутствующие были одеты в стиле «начала семидесятых». На мой удивленно-вопросительный взгляд Роман ответил:

– Это Вика так захотела. Ей вообще та эпоха нравилась больше, чем современный мир с его технологиями. Давай я тебе расскажу, кто есть кто на фото. Это перед самой регистрацией нас Алешка сфоткал. Тут все, кто был на свадьбе. Елена Владимировна с Дмитрием Ивановичем со стороны Вики, а рядом со мной – мои родители и сестра с братишкой. Олю с Юлей и Свету ты уже знаешь. Это Марк, – Роман показал на высокого и серьезного блондина в сером костюме. – А это Андрей – еще один мой друг и бывший сокурсник. Алешка будет на следующем фото, – пояснил он и передал мне другую фотографию. – Тут нас Андрей уже фотографировал.

Мы смотрели фотографии, и Рома снова рассказывал все, что помнил о дне свадьбы и о том, когда и при каких обстоятельствах был сделан тот или иной снимок. Но уже ближе к концу стопки, когда Рома начал рассказывать, как все стали понемногу расходиться, я обратила его внимание на один из фотоснимков. На нем отчим Вики разговаривал с каким-то мужчиной. На мой вопрос, кто это, Рома пожал плечами и ответил:

– Не знаю. Этот мужик подошел, когда мы все уже расходились и стояли на улице. Было часов восемь вечера. Марк – он не пьет вообще – должен был развезти на своей машине Олю с Юлей и Алешку с Андреем по домам. Но хотя и было уже темновато, Леша фотоаппарат еще не убрал и делал последние снимки, – вспоминал Рома. – Дмитрий Иванович с Еленой Владимировной должны были уехать на такси. Свои машины они еще раньше, перед празднованием в кафе, отвели в гараж. Светлана ушла на остановку автобуса, чтобы ехать в Тарасов. Мои родители и сестра с братом уже тоже уехали на такси чуть раньше. Мы, молодежь, стояли отдельно и о чем-то болтали, а родители Вики стояли поодаль. Потом, в какой-то момент, Алешка снова направил свой фотоаппарат не на нас, а на них, и тогда я увидел, что Елена Владимировна стоит одна, а Дмитрий Иванович отошел и разговаривает о чем-то с этим мужиком. Ну, я не придал этому значения. Мало ли, может, прикурить попросил или дорогу спрашивал.

Я внимательно всмотрелась в снимок. Оба мужчины были сняты в профиль и скорее всего не видели, что их вообще фотографировали – настолько они казались сосредоточены на своей беседе. «Может, и вправду дорогу спрашивал, – подумала я. – Но что-то уж очень озабоченный у обоих мужчин вид. Ладно, у того, кто дорогу не знает, а отчим-то чего такой серьезный и наклонился к незнакомцу так, словно секретничает? Ну, да ладно, может, мне все это чудится-кажется». Вслух же я сказала:

– Может, и так. Но ты его никогда не видел раньше?

– Нет, не видел, – покачал Роман головой.

Потом мы досмотрели оставшиеся четыре или пять фотографий, и я спрятала всю пачку к себе в сумочку, решив, что вечером дома еще раз все их хорошенько рассмотрю.

– Рома, что там с этим сайтом? – задала я Роману вопрос, который не давал мне покоя с самого утра. – Что-то удалось узнать о том, кто его завел?

– Нет, Тань, не удалось. Мы с Алешкой все утро сегодня с шести часов просидели и не смогли пробить защиту. Тут профессиональный хакер нужен или спец из IT-структур. Нам не по зубам оказалось.

– Ладно, попробую узнать другим путем, – махнула я рукой и подумала, что нужно бы надавить на московского адвоката Елисеева, чтобы он дал все-таки мне номер своего клиента, который тот оставил ему для связи. – Ты мне расскажи вот что. Света сказала, что ты опрашивал соседей в тот день, когда Вика пропала…

Роман, пребывавший все это время в глубокой задумчивости, поднял на меня печальные глаза и ответил:

– Да ничего никто не видел. В том-то и беда. Это было утро между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Кто-то был на работе – восьмое число было рабочим днем для многих. А кто находился дома, тот занимался подготовкой к празднику – по магазинам бегал или уборку делал. В общем, все были заняты своими делами и по сторонам не глазели.

– А детей ты не спрашивал? – решила я уточнить.

– Детей? – удивленно посмотрел на меня Рома. – Нет. А надо было?

– Школьники – народ ушлый и все замечающий, – пояснила я свою мысль. – А еще они очень не любят сидеть в школе, если им предстоит учиться только один день после воскресенья, а потом опять два дня бездельничать.

– Нет, я как-то не подумал…

– Так вот, тогда тебе задание. Попробуй поговорить с кем-нибудь из подростков во дворе или с молодыми мамочками с колясками. Вдруг кто-то видел во дворе незнакомую машину или человека незнакомого…

– Да мы и сами с Викой там незнакомые, – горько усмехнулся Роман. – Но я попробую что-то узнать обязательно. Сейчас прямо и поеду домой. Все равно работа никак на ум не идет. Леша взял на пару дней на себя и мою клиентуру, так что…

– Понимаешь, Вику ведь не просто так увезли, – стала я объяснять Роме, на что нужно обратить внимание. – Ей не дали даже возможности позвонить тебе по телефону. А это значит, что ее, скорее всего, увезли силой. Но вот как? На машине, понятное дело. Значит, в первую очередь нужно спрашивать, какая машина стояла возле подъезда в том промежутке времени, когда ты отсутствовал. – И тут меня словно кирпичом по голове стукнуло, и я воскликнула громким шепотом, но предварительно оглянувшись, чтобы удостовериться, что народ в кафе после обеденного перерыва рассосался и все вернулись по своим конторам и офисам: – Слушай! Так за вами, скорее всего, следили! Тот, кто похитил Вику, хорошо знал и как вы оба выглядите, и где живете, и даже о ваших планах! И, скорее всего, он сидел и ждал удобного случая, когда Вика останется одна в квартире. Сколько тебя не было – минут двадцать, ну, полчаса?

Роман хмуро кивнул, а потом возмущенно спросил:

– Не хочешь же ты мне сказать, что кто-то из наших близких или знакомых имеет отношение к похищению моей жены?!

Я ничего ему не ответила, но в голове у меня что-то включилось, и на память отчего-то пришла фотография с отчимом Вики, который о чем-то озабоченно разговаривал с незнакомцем. Но я отогнала от себя этот образ, вспомнив, что все говорили, что Дмитрий Иванович Старыгин обращался с Викой как с собственной дочерью. Тем более что совместных детей у них с Викиной мамой не было. Да и зачем ему было похищать свою собственную падчерицу? Ответ на этот вопрос мне на ум пока не приходил.

– Рома, – помолчав и немного подумав, ответила я на заданный мне вопрос. – Я не думаю ничего такого. Я пока только рассуждаю на основании тех фактов, которые имею на данный момент. В общем, так, – я приняла кое-какое решение, и мне срочно понадобилось позвонить, – сделаем так. Я тебе доверяю ответственное дело – повторный опрос всех, кого поймаешь из соседей вашего дома на предмет незнакомой машины во дворе. Особенно поспрашивай у детей, стариков и мамаш с маленькими детьми. Я же сейчас позвоню одному своему другу, и мы с ним займемся кое-какими поисками. Пока своих новостей я тебе рассказывать не буду, – заторопилась я, вставая со стула. – Времени нет. Но вечером, часов в семь-восемь, я с тобой и Светланой встречусь и все расскажу. Хорошо? Я тебе позвоню еще. Все, пока, я побежала.

– Ладно, – нехотя согласился Роман. – До встречи.

Глава 10

Выскочив из кафе, я посмотрела на время. Было два часа и пятнадцать минут. Оставалось еще достаточно времени до встречи с супругами Старыгиными, поэтому я рассчитывала успеть созвониться со своим бывшим однокурсником и другом Андреем Мельниковым и договориться с ним насчет архивных документов разыскного отдела в Покровском МВД. Он когда-то говорил, что у него там работает хороший приятель, поэтому я надеялась, что он поможет мне разобраться в старой истории с пропажей отца Вики.