С ним можно было говорить на английском, поскольку среди достоинств Угарте числилось и некоторое знание языка.

– Не нужно, я вам верю!

– Si, да, конечно, босс.

Другим доверенным лицом Ленни был человек по имени Франко, которого по понятным причинам так никто не называл, а звали просто Фрэнк. Этот бывший мясник когда-то забил до смерти свою жену. За что в 1934 году он был приговорен к пожизненному заключению, а в августе 1936-го освобожден анархистами, отнюдь не убежденными в необходимости существования тюрем. Его Ленни разместил поблизости от британского консульства.

– Вот и плохо, что веришь! – Зверев достал удостоверение и показал сержанту. – Ты здесь для чего поставлен? Чтобы важную свидетельницу охранять, на нее уже покушались, могут напасть и снова.

Оба сотрудника были снабжены от руки сделанными копиями портрета Левицкого, обнаруженного Ленни в газете «Дойче шасцайтунг» за 1901 год. После встречи в камере с Левицким Ленни сам поработал карандашом над этими рисунками, чтобы придать им больше сходства с оригиналом. Изображение вышло вполне достоверное. Ленни был уверен в том, что если все пойдет как надо, то отыскать старика будет только вопросом времени. В нем говорило чутье охотника и терпение опытного громилы.

– Простите! Больше такого не повторится. А можно вопрос?

Сам же он обосновался на Рамбле, наискосок от места наиболее вероятного появления Левицкого – отеля «фалькон», штаб-квартиры врага, над которым реяли ненавистные красные флаги ПОУМ. Англичан там было полно. В основном – идеалистически настроенные юноши, приехавшие участвовать в революции, но которым не хватило смелости отправиться на фронт. Все они собирались именно здесь и нигде больше. Пока Ленни посиживал в своем «форде» 1933 года выпуска и наблюдал за этой толпой, у него создалось вполне отчетливое мнение, что этот отель больше похож на клуб какого-нибудь английского колледжа или еще чего-то в этом роде. Песни, выпивка и разгул шли тут полным ходом, как на веселой пирушке.

День за днем проводил так Ленни, покуривая «Лаки», сигареты, которые покупал на черном рынке, и спокойно выжидая. Предельно собранный, совершенно невозмутимый, со спокойными и невыразительными чертами лица, он мог показаться и довольно красивым, и вполне безобразным. Просто сидел и наблюдал.

– Валяй.

На третий день ожидания он впервые увидел ее.

Тоненькая, хорошенькая, оживленная. Наверняка нравится мужчинам, это он сразу понял. Ему самому нравились такого сорта девушки.

– А вы всем свидетельницам букеты носите или только самым важным?

«У меня такой никогда не было», – подумал он про себя.

Но постепенно в нем росла ненависть. Разглядывая девушку, он начинал размышлять о том, кто он и чем занимается, и это совсем не радовало его. Но ему нравились ее глаза, чуть сонные, спокойные и такие умные серо-зеленые глаза, нравилась ее манера держаться, строгая и изящная, прямо как у леди, нравилось наблюдать, как внимательно она слушает. Ленни догадался, что она работает в англоязычной газете «Испанская революция», которую тут издавали, и знает всех и вся.

Зверев рассмеялся и похлопал парня по плечу.

Однажды вечером Глазанов поручил им взять одного парня по имени Карлос. Они наткнулись на него в «Гранд-Ориенте», и когда Ленни увидел, что девушка тоже сидит там, то постарался опустить голову пониже, потому что ему было вроде как стыдно. Он не хотел, чтоб она видела его за работой, и быстренько убрался из кафе.

– Только самым красивым! – Зверев подмигнул Вене, распахнул дверь и вошел в палату. – Пошли, дружочек, а то дело стоит.

На следующий день после этого события мальчик принес ему записку от Угарте, в которой тот сообщал, что нашел Левицкого. Этот тип называет себя Вер Стигом, голландским журналистом, и собирается поехать на фронт. Боссу нужно побыстрее им заняться.

Все еще проклиная этот злополучный день и в душе завидуя репутации своего начальника, Веня поплелся следом.

Ленни снова взглянул на девушку. Сегодня все эти поумовцы как в воду опущенные из-за своего бедного Карлоса.

«Ладно, – подумал он, – я еще стану когда-нибудь важной шишкой, и ты узнаешь, кто я такой.

Выкрашенные в синий цвет стены, чуть пожелтевшая побелка на потолке, серые помятые занавески. В палате вдоль стен стояли шесть кроватей, пять из них были застелены, однако свободных мест тут не было. На единственной не заправленной койке возле окна лежала Катя. Так же, как и прочие, она была одета в синий больничный халат, голова девушки была перетянута бинтами. Все пять соседок Кати сидели или лежали на кроватях, читали журналы, две старушки вязали на спицах.

В один прекрасный день золото будет моим. Как и ты, сучка».

– Это к тебе, что ли, Катюша, кавалеры пожаловали? – отложив спицы и клубок, поинтересовалась одна из старушек.

– Почему же кавалеры? Это мой муж, – с улыбкой пояснила Катя.

– Это который же?

18

– Ясно, который – тот, что с цветами! – вмешалась в беседу более молодая полная женщина в цветастом платке.

Вести с фронта

Веня впервые за весь день сменил гнев на милость и внутренне поблагодарил Зверева за то, что тот отдал ему принесенный букет. Катя приподнялась на локтях и села.

– Ну, наконец-то! Вот и дождалась. Ты давно приехал? Как тебе Ленинград? – Катя повернулась к своим соседкам. – Это и есть мой Венечка. Он из Ленинграда приехал, в Эрмитаж ходил и в оперу. Ты ведь ходил?

Комиссар по делам пропаганды Двадцать девятого дивизиона, так называл себя отряд народной милиции, сформированный ПОУМ, выпустил коммюнике по поводу славной победы, одержанной ими под Уэской. А через полтора дня была назначена пресс-конференция в Ла-Гранхе, в одном из немногих уцелевших, но сильно пострадавших зданий. Новости предназначались для распространения среди команды изрядно обносившихся репортеров, которые провели несколько часов, добираясь до линии фронта всеми возможными способами, чтобы собственными глазами увидеть хоть что-нибудь.

Веня почувствовал, что краснеет. Его настроение снова испортилось, и Костин, как будто взывая о помощи, посмотрел на отошедшего в сторонку Зверева. Увидев, как тот с трудом сдерживает улыбку и не собирается ему помочь выкрутиться из глупого положения, Веня мысленно обругал Зверева, а заодно и Катю за то, что она назвала его Венечкой, зная, что он терпеть этого не может.

Коммюнике было отпечатано и вывешено на доске объявлений штаба милиции. Оно гласило: 

– Так ты был в опере? – не унималась Катя.


«Наши войска, поддерживая боевой порядок и координируя действия, провели несколько наступательных операций, в ходе которых фашисты были отброшены. Воспользовавшись полученными преимуществами, наши силы нанесли значительный урон противнику, конфисковав из его складов ценное имущество и амуницию. Эта победа является еще одним доказательством того, как пролетариат на службе революции одерживает верх над мятежниками, объединившимися с итало-немецкой группировкой. Захвачена большая группа пленных и получены разведданные особой ценности.
Достигнув намеченных целей, наши войска отступили для закрепления достигнутых успехов». 


– Был. Мне все очень понравилось.

– А я ни разу не была в Ленинграде, а ведь всю жизнь мечтала, – воскликнула все та же старушка, после чего все женщины разом затараторили, обсуждая, кто из них был, а кто не был в Ленинграде.

– Другими словами, – заметил сотрудник агентства «Рейтер», – очередная неразбериха.

Одна из женщин стала нахваливать подаренный Веней букет, потом куда-то сбегала и принесла баночку с водой и поставила на тумбочку Кати. Веня отошел в сторонку и встал рядом со Зверевым.

– Что меня удивляет, – говорил человек из «Стандарт», – так это быстрота, с которой они провернули эту операцию. Вообще-то, как правило, они не любят шевелиться быстро. Mañana.[55] Неизменно одна и та же mañana.

– Представь, что было бы с тобой, если бы ты явился без цветов, – прошептал Зверев так, чтобы никто, кроме Вени, его не услышал.

– Господи, да это же испанцы. Стоит только им сцепиться с соседней Италией – и у вас готов сюжет для комической оперы. В полном масштабе.

– Чего вы там шепчетесь? – вспомнив о посетителях, воскликнула Катя. – Здравствуйте, Павел Васильевич, рада вас видеть!

Но были журналисты, не принимавшие участия в подобных циничных разговорах. Некоторые помалкивали, потому что являлись новичками на фронте, другие – потому, что были новичками на войне, наконец, третьи – из-за того, что только что прибыли в Испанию. Одним из этих последних был высокого роста немолодой корреспондент голландского газетного синдиката, человек, называвший себя Вер Стиг.

– Я тоже рад, и особенно тому, что у вас светятся глаза, а это значит, вы идете на поправку, – заявил Зверев.

– Следует произносить Вер Стег,[56] – говорил он и уверял, что имя – это его единственное достижение в данной области.

– Совершенно верно! Чувствую себя отлично. Вы еще не нашли того, кто на меня напал?

Он внимательно прислушивался ко всему, что говорилось вокруг, и, когда наконец автор бюллетеня, комиссар Стейнбах, приготовился как можно более уклончиво ответить журналистам, Вер Стиг торопливо пробрался в первые ряды.

– К сожалению, нет. Однако, если вы нам поможете, мы наверняка это сделаем, причем в кратчайшие сроки.

– Комрад Стейнбах, до нас дошел слух, что колонна Тельмана, входящая в отряд милиции ПСУК, не оказала необходимой поддержки ПОУМ и анархо-синдикалистам в этой атаке, хотя формально эти отряды имеют одно командование, – дал первый залп человек из «Дейли мейл».

– Ну так давайте! Что я должна сделать?

– Я должен считать это вопросом, мистер Дженвей, или это ваша собственная трактовка событий? – Единственный здоровый глаз комиссара Стейнбаха окатил репортера ледяным презрением.

– Разумеется, вопросом, комрад Стейнбах. Мой первый вопрос о той помощи, которую в этой атаке оказали милиции коммунисты. Мой второй вопрос…

– Для начала расскажите, что с вами случилось. Если вам трудно, то я попробую сделать это за вас.

Стейнбах, остроумие которого было так же широко известно среди журналистов, как и его одноглазость, наслаждался подобными словопрениями. Сейчас он резко прервал журналиста.

Катя рассмеялась и снова повернулась к своим соседкам.

– Каждое военное формирование блестяще выполнило свой долг, – заявил он. – Анархисты проявили себя выдающимися бойцами, коммунисты – как настоящие герои, а наша рабочая партия сохраняла крепость кремня. Все они овеяны славой.

Он одарил собравшихся улыбкой.

– Это знаменитый Паша Зверь – самый лучший сыщик, которого я знаю. Веня, не хмурься, ты в моем списке идешь вторым.

– Не является ли фактом то обстоятельство, – задал вопрос Сэмпсон из «Таймс», – что ваши силы сейчас находятся на тех же позициях, что и до атаки?

– В наших расположениях произошли определенные изменения, потребовавшиеся для укрепления наших вновь завоеванных позиций.

– И на том спасибо, – буркнул Костин.

– Это для укрепления ваших вновь завоеванных позиций вы оставили их?

– Нам всем отлично известно, что ваша газета даст свое изложение событий независимо от истины, комрад Сэмпсон, так, может быть, не стоит останавливаться на этом вопросе? – Комиссар нагло улыбнулся собранию.

– Итак, Павел Васильевич, давайте проверим ваши способности. Я про вас тут всем уже рассказала, так что не подведите меня.

– Мы имеем сведения, что бригада Тельмана под руководством комиссара-коммуниста так и не покинула своих позиций, тем самым оставив ваши войска в одиночестве на фашистских брустверах. Можно сказать, обрекла их на гибель.

– Боже мой, кто только распространяет такие подлые слухи? Джентльмены, это, несомненно, дело рук пятой колонны. Это пятая колонна порочит наше дело. В действительности вся операция была пронизана политической солидарностью. Потери не превысили расчетных значений.

– Ну что ж, – Зверев улыбнулся. – В четверг вечером к вам в дверь позвонил молодой мужчина и сказал, что он от Вени. Потом он стал интересоваться, получили ли вы его телеграмму…

– Почему подготовка атаки была проведена так поспешно?

– Подготовка атаки заняла положенное время.

– Он назвался Костей и вел себя как-то странно.

– Комрад Стейнбах, вам, так же как и нам, отлично известно, что подобные операции требуют нескольких недель на подготовку. Эта же атака была запущена через сорок восемь часов. В чем причина такой поспешности?

– Потом он набросился на вас, вы схватили висевшие на стене санки, вырвав при этом гвоздь, на котором они висели, и ударили ими злодея по голове.

– Ход атаки протекал нормально.

– Все так и было, я в тот момент так испугалась…

– Правда ли, что вопрос существования Двадцать девятого дивизиона, как и всей ПОУМ с ее отрядом милиции, был поставлен в зависимость от снятия блокады с Уэски? Поэтому и было оказано такое давление? – задал вопрос Сэмпсон.

– Вы проявили редкое мужество, Катенька, и, возможно, это обстоятельство спасло вам жизнь…

– Сложившаяся ситуация имела исключительно военное значение; попрошу не вносить политическую трактовку событий. Политические вопросы вам следует обсуждать в Центральном комитете партии в Барселоне.

– Мы будем допущены на поле боевых действий?

– Да уж! Когда я треснула этого мерзавца по голове, он чем-то ударил меня в ответ. Я потеряла сознание и очнулась только сегодня ночью.

– В свое время.

– Вы эвакуируете пострадавших?

– Вам очень повезло, что все так случилось.

– Это не является необходимым.

– Вводились ли в действие британские вооруженные силы?

– Еще бы, и в первую очередь мне повезло в том, что у нас по-прежнему все хорошо, – Катя провела себя по животу и посмотрела на Веню так, что он разом позабыл про свои обиды и наконец снова вступил в беседу:

– Британский отряд народного ополчения ПОУМ, прошу прощения, Двадцать девятого дивизиона, сыграл выдающуюся и лидирующую роль в проведенной операции. Численность этого отряда не превышала ста человек, но они были гордостью ополчения ПОУМ. Именно они явились ударной силой в этой атаке.

Наконец раздался голос голландского журналиста:

– Среди них были пострадавшие?

– Ты хорошо рассмотрела того, кто на тебя напал? Сможешь его опознать?

Стейнбах минуту помолчал.

– С прискорбием должен сообщить о гибели борца за дело революции, человека исключительного героизма, идеализма и дисциплинированности. Это был великий поэт и ученый. Я говорю о Джулиане Рейнсе, авторе знаменитой поэмы «Ахилл, глупец». Он был убит в ходе нашего наступления на фашистские позиции на подступах к Уэске.

– Думаю, смогу.

Раздался всеобщий вздох.

– Кроме него среди погибших числится английский писатель Роберт Флорри.

Веня посмотрел на Зверева, тот вынул из своего портфеля рамку с групповым фото футболистов «Спартака» и вручил его Кате.

Группа репортеров направилась к траншеям, и Стейнбах при помощи телескопа стал демонстрировать им вражеские позиции и линию атаки.

– Как вы можете видеть, джентльмены, нашим бойцам пришлось в ходе ночной атаки преодолеть этот страшный участок земли. Но они сумели подобраться к врагу на расстояние одного броска незамеченными. Перед вами вражеские укрепления.

– Скажите, Катя, напавший на вас человек есть на этом фото?

– Пониже головы, ребята, – посоветовал корреспондентам рыжеволосый невысокий мужчина, перевязанная нога которого кровоточила. – Если вас заметит Боб-Глазок, то за ваши головы никто не поручится.

– Это здесь погибли англичане? – поинтересовался Сэмпсон.

Катя какое-то время изучала снимок, после чего отдала его Вене.

– Точно, – ответил рыжеволосый коротышка. – Прямо здесь. Комрад Джулиан отправился один в глубину этой траншеи, для того чтобы разбомбить их пулемет. Потом за ним последовал его друг. Пулемет-то они взорвали к чертям, но сами не вернулись.

– Скажите, капитан, – поинтересовался Сэмпсон, – как ваше имя? Из какого английского города вы приехали в Испанию?

– Его здесь нет.

– Таким, как я, приятель, имя – легион. И дом наш – Англия.

– Как же так? – возмутился Веня и ткнул пальцем в Самсонова. – Разве не он на тебя напал?

– Гм-м. Тела были найдены?

Катя недовольно поморщилась.

– Нет. Но оттуда невозможно было вернуться живым, – вмешался Стейнбах.

– Говорю же, я довольно хорошо его рассмотрела! Того, кто напал на меня, на снимке нет!

– Может быть, их взяли в плен?

Предположение, высказанное юным корреспондентом из американской газеты, было встречено взрывом смеха.

– Ты не спеши, подумай хорошенько, – принялся настаивать Веня.

– К сожалению, подобные случаи – редкость на нашем фронте. – Глаз Стейнбаха при этих словах блеснул с особенной живостью. – Мы тяжело переживаем эту потерю. Рейнс был удивительным человеком. Вы, конечно, знакомы с его поэмой, в которой выражено смятение целого поколения молодых людей. Возможно, в конце жизни наш поэт, комрад Рейнс, нашел решение этого непростого вопроса.

– Что известно о другом англичанине?

– Хоть меня и шарахнули по голове, но она еще соображает, мой дорогой. Это абсолютно другой человек, я в этом уверена.

– Нас больше заботила судьба Джулиана Рейнса, этого символа революционной молодежи, который вместо того, чтобы бесцельно провести свою жизнь в привилегированных от рождения условиях, предпочел отправиться к нам в Испанию и посвятить все свои силы революционной борьбе.

– Похоже, что вы пытаетесь еще и заработать на трупе бедного парня, – с отвращением произнес человек из «Рейтер».

– Я так и думал! – Зверев забрал у Вени фото и убрал его в портфель. – Поскольку мы с этим делом разобрались, то задам вам еще один вопрос. Нет ли у нашего злодея каких-нибудь особых примет, по которым нам стоит его искать.

– Джентльмены, как вы циничны! – Стейнбах ловко притворился шокированным. – Позвольте мне в таком случае прочесть вам последнее стихотворение Рейнса. Оно было найдено среди бумаг покойного. Оно не окончено, называется «Pons».

Стейнбах взял в руки листок, откашлялся и продекламировал:

– Есть такая примета! Этот человек хромал.



Если я умру, думай обо мне,
где бы я ни упокоился, там когда-нибудь
люди обретут свободу.



Зверев одобрительно кивнул и вышел из палаты.

– Боже, так значит, автора этого бездарного стишка, этого стихоплета Оден назвал самым талантливым в новом поколении? Бросьте, Стейнбах, пусть ваши ребята еще поработают над этим произведеньицем, прежде чем вы выложите его снова.

Многие засмеялись, и даже Стейнбах принял участие в веселье. Он имел право на это, потому что знал: история вышла неплохая и они обязательно воспользуются ею. Спасти хоть что-нибудь из этой кровавой неудачи. Ничего, даже если в результате в Англии станет одним мучеником больше.

Когда подошла его очередь, Левицкий тоже поводил трубу телескопа из стороны в сторону, всматриваясь в полосу земли подле городских стен, ширина которой была не менее полумили. Он видел овраги, редкий кустарник, грязь и фашистскую линию обороны вдоль гребня холма, выложенную мешками с песком. Это было именно здесь, как сказал этот одноглазый пропагандист, где они шли в атаку в ту жуткую, темную, дождливую ночь.

«Джулиан, какой же ты идиот! Сдохнуть, как блоха среди миллионов других блох, в этой грязевой ванне истории!»

Глава вторая

Он шагнул прочь от телескопа, оглянулся на секунду, бросил взгляд на англичанина Сэмпсона – сдержанного, подтянутого молодого человека с чуть прищуренными проницательными глазами, четкими, явно военными манерами и уверенной повадкой. Он курил трубку и делал торопливые пометки в блокноте. Его корреспонденции считали хорошо написанными и впечатляющими. Левицкий, которого подкосило трагическое известие, пытался совладать с огромностью потери. Но хуже всего было омерзительное ощущение, что судьба подло посмеялась над ним.

«Я был так близок к завершению. Я пришел из такого далека. Я был так близок».

Возвращаясь после больницы домой, Веня терзался от того, что Катя обиделась на него за то, что он якобы намекнул на помутнение у нее рассудка после удара бандита по голове. Объяснять жене, что это вовсе не так и что он был просто абсолютно уверен в виновности Самсонова, было совершенно бесполезно. Катя насупилась и даже вернула ему одну из двух бутылок ряженки, заявив, что ей и одной хватит. Тем не менее она оставила цветы, и это внушало некоторую надежду на примирение. По дороге, проходя мимо винного магазина, он почувствовал жуткое желание махнуть пару стаканов, чтобы хоть как-то остудить себя, но в последний момент передумал и прошел мимо магазина.

И теперь все пропало из-за глупости Джулиана.

«Как ты мог так безалаберно поступить с собственной жизнью? И бедный Флорри тоже погиб. Бог знает какие причины были у него следовать за Джулианом, но все равно это ужасно».

Он вернулся к телескопу. Ничего нового. Все та же неухоженная ничейная земля. А что он ожидал, восстания мертвых?

Веня вернулся домой и тут же принялся мыть сваленную в раковине посуду. Закончив работу, огляделся, потом вымыл и полы. Катя сказала, что через пару дней ее, возможно, выпишут, и он не желал вновь стать жертвой разбушевавшихся гормонов. После того как Корнев поменял охрану у палаты его жены, Веня был почти уверен в том, что после выписки Катю вообще не станут охранять. Это его тревожило, как и загадочное поведение Зверева.

– Мистер Вер Стиг?

К нему обращался комрад Стейнбах, направляющийся вдоль траншеи с группой журналистов.

Когда в дверь постучали, Веня невольно вздрогнул. Кто это может быть? А что, если это тот, кто напал на Катю… В душе страстно этого желая, Веня достал из комода пистолет и дослал патрон в патронник. Потом на цыпочках прошел по коридору, резко крутанул замок и распахнул дверь. Чувство невероятной радости тут же охватило его.

– Мы возвращаемся в Ла-Гранху. Вам не следует оставаться здесь: возможны бомбардировки со стороны фашистов.

– Да.

На пороге в стареньком полосатом костюмчике, кепчонке и кирзовых сапогах стоял не кто иной, как его новый знакомый из Могилева Савелий Демченко. На спине у прибывшего висел поношенный армейский си́дор.

Но он не шелохнулся. Если Джулиан погиб, то у него нет больше никаких дел. Кроме как спасать самого себя.

«Если ищейки Кобы станут меня разыскивать, пусть попотеют».

– Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! Наконец-то я до вас добрался!

– Приятель, лучше вам уйти, – посоветовал маленький рыжий капитан и пошел к своим бойцам, которые сгрудились на другом конце траншеи.

– Очень хорошо, что добрался, входи.

Левицкий впервые чувствовал себя таким беззащитным и уязвимым. Без своей миссии он стал обычным дряхлым стариком. И если он погибнет, то это уже не будет иметь никакого значения для политики. Это станет просто частной обыденной смертью. Его хрупкая жизнь теперь в его собственных руках.

Демченко старательно вытер ноги о коврик и вошел в квартиру. В этот момент Веня был готов расцеловать Савелия, теперь-то он сможет наконец доказать несносному начальнику, что он был прав, и ускорить арест Самсонова. Однако в тот же самый момент Веня вспомнил, что фотография лопатинской команды осталась у Зверева. Ладно, это дело поправимое.

Он пошел вдоль траншеи, приблизился к лестнице и заглянул в бункер. Там, шумно и тяжело храпя, спали два бойца. В выкопанном в стене углублении было полно оружия.

Несколько бомб – железные, с рифленой поверхностью – валялись на столе. В долю секунды он принял решение и, схватив одну из них, быстро опустил в брючный карман. Вот она уже и не видна, прикрытая его ладонью. Он помнил, как когда-то, на Гражданской, десятками швырял их в белых.

В этот момент он в первый раз мысленно похвалил Зверева за то, что тот сумел в свое время выправить всем сотрудникам своего отдела служебные телефоны. Веня подошел к висевшему на стене телефонному аппарату и набрал номер. Услышав в трубке голос Зверева, Веня радостно прокричал:

– Комрад!

Левицкий обернулся. Английский капитан.

– Прибыл Демченко!

На другом конце телефонного провода послышался зевок.

– Вы забыли это, приятель, – сказал он, протягивая Левицкому блокнот. – Уверен, вы не так уж стары для таких оплошностей.

– Кто?

Левицкий улыбнулся, взял блокнот и зашагал по комковатой, неровной земле к Ла-Гранхе.

Когда он поравнялся с остальными, они уже миновали фруктовый сад и вышли к лугу. Впереди виднелась линия деревьев, стоял большой, крытый красной черепицей дом.

– Демченко! Савелий Демченко! Я же тебе о нем рассказывал… из Могилева.

– Демченко… Демченко… Ах, Демченко. А куда он прибыл?

Во дворе корреспонденты сгрудились вокруг солдат, ожидавших обеда. Запах риса, приготовленного с цыпленком, доносился из котлов, расставленных прямо под открытым небом. Слышались смех и шутки. Левицкий видел, что группа англичан столпилась вокруг американского журналиста и поддразнивает его из-за вопроса о пленниках. Видел, как собрались в кучку французы и ожесточенно спорят между собой по поводу какой-то политической проблемы.

И вдруг он увидел направлявшегося к нему комрада Володина. Какой-то человек шел позади.

– Да здесь он, у меня дома!

Первым движением Левицкого было кинуться бежать.

Вон оно как. Это же просто здорово!

«Не смей, – приказал он себе. – Оставайся на месте, старый идиот. Пусть-ка они предъявят тут, в самом сердце ПОУМ, свои энкавэдэшные удостоверения».

– А где он остановился?

И он стал боком пробираться сквозь толпу.

Веня слегка опешил и, прикрыв трубку рукой, шепотом спросил гостя:

Американец был уже в нескольких шагах. Ясно, сначала они схватят его, а потом предъявят удостоверения, возможно, одновременно с оружием. У него не больше нескольких секунд. Левицкий сунул руку в карман и нащупал бомбу. Потихоньку вытянул ее и прижал к куртке, другой рукой стал вынимать чеку. Продолжая идти по направлению к большому дому, он резко повернул в сторону и побежал к одному из трех стоявших в стороне домишек. На пути попался часовой.

– Ты где остановился?

– ¡Alto! Arsenal![57]

– А? – переспросил Левицкий, приближаясь. – No hablo…[58]

Демченко как-то виновато пожал плечами.

– ¡Arsenal! – повторил часовой.

Левицкий кивнул, ощупью вынул вторую чеку и резким движением зашвырнул бомбу в окно. Часовой выронил ружье, отчаянно вскрикнул и опрометью кинулся прочь. Левицкий побежал в другую сторону.

– Пришел тут в одну гостиницу, а там говорят, что нет мест. Так что пока не знаю. Может, на вокзале перекантуюсь.

Первый взрыв был не очень громким. Второй сбил его с ног и подбросил вверх. Через секунду он упал на землю, оглушенный. Люди разбегались, охваченные паникой. Дым стлался по двору. Небольшой дом был охвачен огнем.

– Бегите! Бегите! – надрывался чей-то голос. – Возможны еще взрывы!

– Вот еще, – все так же шепотом процедил Веня. – Сегодня у меня останешься. Тем более что жены дома нет.

Чьи-то сильные руки подхватили его с земли. Он успел увидеть, что это был английский журналист Сэмпсон.

– Бегите, старик! Отсюда надо бежать! Спасайтесь!

Веня убрал руку от трубки и продолжил:

Левицкий побежал к большому дому с красной черепицей, потом дальше в сад. Позади гремели новые и новые разрывы снарядов.

Он увидел какую-то канаву и медленно зашагал по руслу небольшого ручья. Горы вдали казались прекрасным белым видением.

– ¿Amigo?[59]

– Демченко будет ночевать у меня. Только для начала думаю, что нам нужно доехать к тебе и показать ему фотографию наших футболистов. Позвони дежурному и вызови машину, а то мне автомобиль не дадут.

Какой-то мужчина в шинели выступил из-за деревьев, в руке он держал автоматический пистолет.

– Comrade Amigo. Manos arriba![60] – попросил он, улыбаясь, и жестом приказал Левицкому поднять руки.

В трубке снова послышался зевок.

– No hablo, – вежливо ответил Левицкий.

– Еще чего, позвони дежурному? Забыл, что ли, что у нам московские работают? Наверняка дежурная машина нарасхват. Уверен, что Корнев уже распорядился никому ее без крайней надобности не давать. Да и не нужно этого…

Мужчина, продолжая улыбаться, неторопливо подходил ближе. Он опустил пониже руку, в которой держал пистолет. Левицкий понял: сейчас ударит. И когда тот вдруг замахнулся, намереваясь металлической рукоятью разбить Левицкому лицо и оглушить его, парировал удар ладонью одной руки, а другой сделал резкий выпад, всадив в горло нападающего тот самый гвоздь из стены старого монастыря.

– То есть как это не нужно? Если Демченко опознает Самсонова, его срочно нужно брать! Ты должен объяснить это дежурному, а лучше позвонить самому Корневу. Хочешь, я сам ему позвоню?

Мужчина, хрипя и задыхаясь, стал медленно заваливаться на спину. В его глазах застыло недоумение. Как этот дряхлый старик смог причинить такую ужасную боль? Пистолет упал в пыль, мужчина рухнул на колени, все хватаясь за горло руками, словно пытаясь остановить кровь. Пробовал закричать, позвать на помощь, но из горла вырывались лишь нечленораздельные всхлипы.

– Нет, не хочу.

Левицкий опустился рядом с ним, примерившись, нацелил свой гвоздь тому в ухо и с силой вонзил в слуховой проход. Несколько конвульсий – и мужчина скончался. Левицкий быстро вытащил из его нагрудного кармана документы. Оказалось, что его противника звали Франко Руис и он был сотрудником СВР. Левицкий столкнул тело в канаву, поднял с земли пистолет, короткоствольный самозарядный кольт тридцать восьмого калибра, и торопливо пошел дальше по ложу ручья, про себя удивляясь сообразительности Болодина. Надо признать, что американец оказался далеко не дураком. Сумел отыскать его, и если бы не глупость этого Франко Руиса, они бы его схватили.

– Но почему?



Уже наступала ночь, а он все шел и шел. Холодало. Он понятия не имел о том, куда направляется. Знал только, что идет на восток от Ла-Гранхи. Ледяной ветер насквозь продувал куртку. Левицкий страшно замерз. В каком-то месте ручей побежал под мост, пересекая дорогу, – пришлось изменить направление. Теперь он двигался по дорожному полотну и невольно ускорил шаг. По обе стороны виднелись безлюдные несжатые поля, печально тонувшие в сумерках. Всего в нескольких милях отсюда, под Уэской, гремели выстрелы и взрывались бомбы, а тут, не считая доносившейся издалека пальбы, не было ни малейших признаков войны, лишь застывшая в спокойствии, странно пустая земля. Пиренеи далеко слева вставали неясной стеной. За ними лежала Франция. И свобода.

– Потому что не стоит начальника без надобности дергать.

«Тебе же не преодолеть эти горы, старый дьявол», – сказал он себе.

– Как это без надобности?

Когда настала глубокая ночь, он отыскал пустой каменный амбар, набросал в угол соломы, чтобы не замерзнуть, и проспал до утра. Проснулся он рано и снова пустился в путь, ощущая муки голода. Один раз его остановил отбившийся взвод ополченцев, которых больше интересовала еда, а не его документы. Еще дважды он встречал группы бойцов, но те не обращали на него никакого внимания. Наконец Левицкий вышел на широкую автодорогу. Перед ним на мили и мили тянулась унылая гладкая равнина, кое-где изглоданная грядами камней. Боже, кто же посягает на такую нищету? За что они борются?

Он стоял на обочине, когда показался грузовик. В кабине сидели двое, кузов был пуст. Он проголосовал.

– Все! Цыц, и не спорь! То, что ты нашего свидетеля приютить решил – это правильно, а вот ездить сегодня никуда не надо. Отдыхайте оба, а завтра утречком приводи его в отдел. Вечером вы все мне понадобитесь.

– Комрады? – подбежал он к кабине, когда машина остановилась.

– Sprechen sie Deutsch, Kamrade?[61] – спросил его один из них, молодой паренек лет двадцати.

– Как это вечером?

– Да, конечно, – обрадовался Левицкий. – Меня зовут Вер Стиг, я из прессы. Мы были на фронте, и я пропустил грузовик на Барселону. Вы не туда направляетесь?

– Туда, комрад. Полезай к нам. У нас есть вино и немного сыра.

– А так! Все, я спать хочу, – заявил Зверев и повесил трубку.

Левицкий забрался в кабину, и грузовик помчался сквозь апрельский ясный день.

Второй юноша оказался не старше водителя. Левицкий догадался, что это евреи, бежавшие из гитлеровской Германии и решившие сражаться в колонне Тельмана против фашистов. Политически они были до ужаса наивны, и Левицкий, хотя и до предела обессиленный, ошеломленно вслушивался в их разглагольствования. Голый энтузиазм, полное непонимание ситуации и откровенная пропаганда. Они были уверены, что Коба и Ленин были величайшими людьми, каких только знала история, что дух второго не умер, а вселился в голову первого и теперь Сталин продолжает великое дело своего предшественника. Врагов они называли «оппозиционеры» и считали, что всех их надо безжалостно расстрелять, чтобы уж никто не мешал героическому Кобе продолжать мировую революцию. Не сомневались в том, что буржуазия производит оружие, чтобы поддерживать Гитлера, Франко и Троцкого, и что католическая церковь с ней заодно. Левицкий ясно понимал, что это именно та чепуха, которую партия не так давно начала вбивать всем в головы.

Веня выругался и швырнул трубку на рычаг так, что едва не сорвал телефон со стены.

Потом ребята заговорили о страшном взрыве в Ла-Гранхе и неожиданно перешли к чудесам.

– Что такое, товарищ старший лейтенант? Случилось чего? – с испуганным лицом поинтересовался Демченко.

– Вы слыхали о чуде, которое недавно тут произошло, комрад Вер Стиг?

– Увы, нет, – равнодушно отозвался он, глубоко безразличный к этой теме.

– Конечно, случилось! Вот не дурак ли я?

– Я думаю, этим англичанам просто повезло, – сказал один из молодых людей.

– Чего ж вы так на себя наговариваете? Отчего ж это вы дурак?

– Что там такое? – сразу насторожился Левицкий.

– Болтают о воскрешении. Скоро побегут к попам и монахам, дурачье.

– А дурак… хотя бы потому, что по дороге домой водки не купил. Как же меня все это достало: и Зверев с его фортелями, и Катя с ее гормонами, и Корнев с его комиссиями…

– Говорите же.

– Двое англичан, которых считали погибшими, только что вернулись. Один из них поэт, а другой – его друг. Они после боя спрятались в кустах. Тут пришли фашисты и установили рядом с ними огневую точку. Они, бедняги, так и пролежали, боясь шелохнуться, двое суток. Один из них к тому же был ранен и истекал кровью. Одно движение, малейшая неосторожность – и их бы тут же на месте пристрелили.

– Катя?

– Дальше, – лаконично приказал Левицкий. В минуты наибольшего волнения он умел сохранять полное самообладание.

– Да, жена!

– На вторую ночь они сумели бежать. Через сорок восемь часов после того, как их сочли убитыми, они вернулись. Теперь их отправили в госпиталь в Таррагону.

– Расскажи лучше комраду, что сказал тот поэт. Наверное, умный парень. Теперь все только это и повторяют за ним.

– Простите, не зразумеў![18] – видимо, от волнения, Демченко перешел на белорусский язык. – Катя?

– Точно, настоящий остряк. С чего это он подался к этим поумовцам, не понимаю. Вот как он сказал: «Чай был отвратительным, лимоны поданы не свеженарезанными, поэтому мы и вернулись».

– Да и не надо тут тебе ничего понимать! Говорю, жаль, что бутылочку по дороге не купил.

19

Демченко тут же расцвел и лукаво погрозил Вене пальцем:

В клубе

– Так вы что же, употребить жадаеце? [19]

Майору Холли-Браунингу пришлось ожидать не менее получаса. Он сидел в вестибюле, рядом с гардеробом, где висели пальто членов клуба, и швейцар не сводил с него ледяного безучастного взора, ожидая, когда майора позовут наверх. На скамье с деревянной спинкой – «благодарю, мягкие сиденья давно не про нас» – майор сохранял напряженную позу и сосредоточенный взгляд.

– Не употребить, а напиться в стельку, потому что начальники у меня… Да и жена тоже хороша… – Веня еще не договорил, а Демченко уже снял со спины сидор и стал развязывать лямки.

Наконец появился лакей и окликнул его:

– Сэр Джеймс?

– А что жонка? На то я́на и жонка?[20] – Демченко протянул Вене наполненный прозрачной жидкостью штоф. – Вот! Сам гнал, отведайте. У мяне, кстати и сальцо прыпасено, и хлебушек. А яшчэ́ бульбочки адварной маласць есць… з тми́ном. [21]

– Да.

– Прошу следовать за мной, сэр.

– Благодарю.

Впервые за весь этот злополучный день Веня по-настоящему обрадовался, негромко рассмеялся и потянул за собой этого простого и по-своему очень несчастного мужичонку.

Швейцар передал его на попечение человека в ливрее. Холли-Браунинг отлично знал его – парень служил в армии в чине сержанта, пока не хватил полную глотку горчичного газа. Во Фландрии в пятнадцатом году был награжден орденом «Крест за летные заслуги». С вышколенной величественностью лакей повел майора через кабинет, затем через полутемный, в мавританском стиле бар. Миновав столовую, они наконец стали подниматься по лестнице, ведущей в частные апартаменты резидентов клуба.

* * *

Перила из красного дерева были отполированы до блеска. Стены обтянуты алым шелком с цветочным, очень изящным орнаментом. Персидский ковер четырнадцатого века, вытертый почти до дыр, выглядел совершенно нищенски. Но в этих клубах не любят перемен. Когда тебя изо дня в день незыблемо окружает одно и то же, кажется, что жизнь не преподнесет никаких неприятных сюрпризов.

Преодолев последний марш лестницы, они бесшумно шли вдоль коридора, пока не добрались до нужной двери. Она была закрыта. Слуга коротко постучал, услышал быстрое «войдите» и распахнул дверь.

– То есть как не он? Да ты присмотрись! Присмотрись! – скрежеща зубами, возмущался Веня.

– Майор сэр Джеймс Холли-Браунинг, – объявил он.

Войдя, майор увидел перед собой С., как привыкли они звать шефа МИ-6, и еще одного посетителя, одетого в прекрасно сшитый костюм. Они держались очень непринужденно, как и подобает бывшим одноклассникам. Оба были морскими офицерами в отставке и стояли во главе разведывательных служб. Гость шефа МИ-6, как и хозяин, был низеньким, розовым, с лысой головой и несколько старомодно, но элегантно одетым. Они представляли собой как бы две стороны одной монеты: гость служил генеральным директором МИ-5, отдела, специализировавшегося на вопросах государственной безопасности, в то время как МИ-6 занималось внешней разведкой и контрразведкой.

После вчерашних посиделок его голова была свежа и ясна, желудок не урчал, что свидетельствовало о том, что горилка у Демченко и впрямь была высшего сорта.

Сейчас друзья наслаждались сигарами, пока два лакея-индуса уносили остатки завтрака.

– Джеймс, очень мило с вашей стороны заглянуть ко мне. Сейчас принесут бренди. Выпьете рюмочку?

Сам же Демченко трясущимися руками держал фотографию в руках и виновато пожимал плечами. Учитывая обстоятельства, руки бывалого деревенского столяра тряслись от страха, а вовсе не от похмелья. Савелий то и дело смотрел то на Зверева, сидящего на диванчике у стены, то на сидевшего у себя за столом Корнева, то на Евсеева с Гороховым, стоящих за спиной Вени.

– Нет, благодарю вас, сэр, – натянуто отказался майор. Он был более чем удивлен присутствием такого гостя.

– Что ж, в таком случае присаживайтесь.