Над головами что-то громыхнуло. Закончилось временное затишье, ветер взметнул вверх волосы Мирославы и полы Самохинского пиджака. Были все признаки грозы: гром, молния, ветер. Не было только дождя. На абсолютно чистом небе светила яркая луна. Вот такая аномалия… А огонь на смотровой площадке Свечной башни угасал. Наверное, сожрал все, что можно было сожрать, и обломал зубы о каменные стены.

– У меня есть одна мысль, – сказал Артем.

Неожиданно для самого себя Самохин посмотрел на него с надеждой.

– Говори! – не велел, а попросил.

– У бассейна есть видеокамера. – Артём бросил быстрый взгляд на Мирославу. – Единственная на всей территории школы, если не считать той, что на центральных воротах.

– И? – Самохин подался вперед. Как же он мог забыть про камеру?!

– И я вывел изображение на свой смартфон. Было бы лучше на ноутбук, но ноутбук в карман не положишь.

– Ты уже просматривал запись?

– Да. Почти дошел до половины восьмого вчерашнего дня.

– Сколько тебе понадобится времени, чтобы отсмотреть остальное? – Забрезжила надежда. Прямо между сполохами двух бьющих одна за другой молний.

– Пару минут, я думаю. – Он уже тащил из кармана смартфон.

– Хорошо! Только давайте куда-нибудь приткнем этого! – Самохин кивнул на Елагина. Конечно, можно было бы дождаться приезда оперов, но он шкурой чуял, что счет идет на минуты, если не на секунды. – Куда? Нужна комната без окон или с решетками на окнах. Думай, парень!

– В серверную, – сказал Артем, не раздумывая. – Четыре стены, никаких окон. Тут близко.

– Веди!

До серверной добрались за пару минут. Артём не обманул, это была крошечная комнатушка три на три метра, напичканная какой-то непонятной и бесполезной на первый взгляд аппаратурой. Из мебели здесь был лишь голый алюминиевый стол и кресло на колесиках. А вот дверь была надежная, металлическая. Не особо церемонясь, Самохин затолкнул Елагина внутрь, вошел следом, тщательно и методично обыскал карманы его штанов и куртки, удовлетворенно кивнул. Дверь он запер сам. Сам подергал за ручку, проверяя надежность замка. Себе же забрал связку ключей. Для пущего спокойствия. Хотя какое может быть спокойствие, когда пропал еще один ребенок?

В тишине коридора снова истошно зазвонил мобильный Елагина. Звонила Галина Свиридова, требовала отчета о том, как проходит расследование. Определенно, она была пьяна. Вероятно, с их последнего разговора она пропустила еще один бокал вина. Или чем она там сейчас накачивалась? Убедившись, что у самой Свиридовой нет для него больше никакой важной информации, Самохин сбросил звонок, с надеждой посмотрел на Артёма.

Пока он возился с Елагиным, парень стоял, притулившись спиной к стене, уткнувшись в экран своего смартфона. В голубоватом свете экрана шрамы на его руках были особенно заметны. Стоящая рядом Мирослава не сводила с них взгляда.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Самохин. – Есть что?

– Сейчас. – Артём мазнул пальцем по экрану, увеличивая картинку. – Вот!

Они, все трое, склонились над смартфоном, затаили дыхание.

Зрение у Самохина уже было не то, пришлось пару секунд подождать, пока картинка сфокусируется.

– Это Василиса, – прошептала Мирослава.

– И время двадцать шесть минут восьмого, – сообщил Артем. – Все, как он сказал.

На экране было видно, как по дорожке быстрым шагом идет девочка. Под мышкой у нее какая-то папка. Вот девочка замедляет шаг, потом и вовсе останавливается, машет кому-то рукой.

– Приблизить можешь? – спросил Самохин в нетерпении.

– Сейчас.

Картинка сделалась больше. Теперь они могли разглядеть лицо девочки. Она улыбалась кому-то, кто был за пределами видимости.

– Ну, давай же! – велел Самохин. – Ну, покажись ты нам!

Ведь очевидно, что девочка знала того, к кому шла на встречу. Знала и не боялась. И снова на сцену выходит добрый самаритянин дядя Митя, готовый прийти на помощь любому ребенку… Снова ребенку…

Ничего! Девочка вышла из кадра, картинка застыла. Самохин тихо выругался.

– Что там дальше на пути? – спросил, обращаясь к Мирославе.

– Оранжерея, беседка и вход в главный корпус, – перечислила та.

– Свернуть куда-нибудь можно?

– На участке от бассейна до оранжереи дорога с двух сторон обсажена кустами. Там плотная стена, не свернешь.

– А дальше?

– А дальше открытое пространство, подъездная аллея, парадный вход. Там все очень хорошо просматривается. Если бы мне вздумалось похитить ребенка, я бы сделала это в более укромном месте.

– На дорожке, обсаженной кустарниками? – уточнил Самохин.

– Да, – она кивнула.

– Но в таком случае похититель бы все равно попал бы в кадр на обратном пути?

– Похоже на то. – Мирослава выглядела задумчивой и сосредоточенной. – Если только, Василису не похитили прямо из здания. Тогда все намного сложнее, там несколько запасных выходов, там окна первого этажа…

Они уже поняли, что она имела в виду. Девочка просто могла вернуться в школу за какой-нибудь забытой в классе безделицей. Похититель мог сопроводить ее в главный корпус и уже там начать действовать. Может быть девочка до сих пор в усадьбе!

– Сколько в школе осталось человек? – Самохин посмотрел на Мирославу. – Я имею в виду персонал.

Она на пару секунд задумалась.

– Я думаю, человек десять. Если не считать охранников, которые дежурят на воротах.

– И любой из них может оказаться похитителем. – Артём не отрывался от экрана смартфона. – Гипотетически.

– Гипотетически. – Мирослава кивнула.

– А сколько в здании пустующих помещений? – спросил Самохин. – Я имею в виду те, где можно спрятать ребенка.

– Много. – Мирослава устало потерла глаза.

– Хорошо.

На самом деле ничего хорошего в этом не было. Под словом «хорошо» Самохин имел в виду вызванную подмогу. Скоро вся усадьба превратится в ярко освещенный, растревоженный улей. Здание обыщут от подвала до чердака. Вот только чуйка его криком кричала, что искать ребенка нужно не в здании. Все тела находили за пределами усадьбы в овраге. Вот задачка… Сродни поисков черной кошки в черной комнате. А куда деваться?..

* * *

– Вы думаете, это кто-то из персонала? – спросила Мирослава старшего следователя Самохина. Левая нога ныла, огонь прогрыз в плотной джинсе дыру, в которой виднелся участок обожженной кожи. Каждое движение причиняло боль, но боль эта была ничем по сравнению с болью душевной.

– А что думаешь ты? – вопросом на вопрос ответил Самохин. Он выглядел одновременно злым и сосредоточенным. – Какие будут мысли?

– Это точно кто-то из своих, – сказала она, едва удерживаясь от того, чтобы потереть обожженную ногу. – Василиса его знала. Иначе не стала бы махать ему рукой. Она очень своеобразная девочка, талантливая, но замкнутая. Не думаю, что она подпустила бы к себе незнакомого человека. Особенно в такое время.

– И Гале звонили из школы, – добавил Артем. Он не смотрел ни на Мирославу, ни на Самохина, он не сводил взгляд с экрана своего телефона. А Мирослава не могла оторвать глаз от его шрамов. – Если, конечно, звонивший не соврал.

– Звонок можно отследить. – Самохин потер заросший щетиной подбородок. – Но на это потребуется время. Какие еще аргументы в пользу того, что это кто-то свой?

У Мирославы были аргументы, только она боялась их озвучивать. Но еще больше она боялась того, что Свечным человеком может оказаться дядя Митя. Или чего тут бояться? Он уже и так убийца! По крайней мере, ее он почти убил…

– Ключ, – сказала она и мотнула головой, прогоняя дурные мысли. – Я приказала запереть запасную калитку на ключ. И она была заперта! Выйти из усадьбы можно либо через ворота, либо через калитку. Ключи есть только у своих.

– У Елагина ключа при себе не было, – сказал Самохин задумчиво. Отчего-то факт этот Мирославу приободрил.

– А почему ты думаешь, что убийце нужно обязательно выходить из усадьбы? – не отрываясь от экрана, спросил Артем.

– Потому что всех жертв Свечного человека находили за пределами усадьбы, в овраге, – ответил за нее Самохин. – Что ты там делаешь, парень?

– Смотрю дальше, – буркнул Артем.

– Смотри. – Самохин поморщился, словно от боли, а потом глянул на Мирославу: – У тебя есть ключ от запасной калитки?

– Есть. – Она пошарила в кармане джинсов, вытащила новенький, сияющий ключ.

– Кому раздали дубликаты, знаешь? Кому вообще нужен ключ от запасной калитки?

– Персоналу из местных. Тем, кому проще добираться из деревни в усадьбу через овраг, а не делать крюк, чтобы войти в главные ворота. В основном, это подсобные рабочие.

– Фамилии вспомнишь?

– Вспомню, только, боюсь, это ничего вам не даст.

– Почему? – Самохин посмотрел на нее недоуменно.

– Потому что в школе есть стенд с запасными ключами. Так положено по какой-то там инструкции. Любой может взять ключ. Любой!

Ответить Самохин ничего не успел, ожил его мобильный. Он вытащил телефон из кармана, мельком глянул на экран, кивнул Мирославе и, прижав трубку к уху, отошел в сторонку. Скорее всего, звонили его коллеги. Даже наверняка. Мирослава уже слышала рев сирен: к Горисветово, разгоняя темноту красно-синими сполохами, подъезжала пожарная машина. А скоро приедет и полицейская.

– Мира… – Кто-то коснулся ее плеча, и она испуганно вскрикнула. Сначала вскрикнула и только потом поняла, что это Артем. – Прости, – сказал он и отдернул руку, словно она, Мирослава, была отлита из расплавленного металла.

– Тёмочка… я все забыла. Ты прости меня. – Ей было важно сказать ему это как можно быстрее, вот прямо сейчас сказать! Чтобы больше ни секунды не ходить с этим грузом в душе. – Я должна была позвать на помощь, но все забыла!

– Ты умерла, Мира. Ты никому ничего не должна. – Быстрым, каким-то смущенным движением он прижал ее к себе, но тут же оттолкнул, велел: – Смотри!

Она не сразу поняла, куда смотреть. Не сразу увидела на экране его телефона то, что он хотела ей показать, а когда увидела, потеряла дар речи.

– Этого не может быть, – сказала шепотом.

– Смотри на время! – Артём ткнул указательным пальцем в угол экрана. – Куда они могли пойти?

– В овраг… – прошептала она. Земля под ногами закачалась, а весь окружающий мир завертелся волчком. В ее мировосприятии такого просто не могло быть, оттого все шаталось и трещало по швам.

– Бежим! – Артём схватил ее за руку, потянул за собой.

– Куда? – Закончивший раздавать инструкции Самохин заступил им дорогу.

Вместо ответа Артём молча сунул ему свой мобильный.

– Полчаса назад. – Самохин соображал быстро. Куда быстрее Мирославы. – Черт побери! – Он взъерошил свои и без того растрепанные волосы, велел: – Мирослава, оставайся тут!

– Нет! – Ее уже никто не мог остановить: ни следователь Самохин, ни сам черт! Она уже сорвалась с места и, не обращая внимания на боль в обожженной ноге, помчалась по аллее в глубь парка.

Самохин и Артём помчались за ней следом. Самохин, кажется, матерился на бегу. Или ей просто все это чудилось в наполняющем воздух электрическом треске?

Запасная калитка была открыта, порывами ветра ее швыряло из стороны в сторону с такой силой, что казалось, она может слететь с петель. Мирослава проскользнула в образовавшуюся на мгновение щель и помчалась вниз по пока еще широкой тропинке.

– Стоять! – орал позади задыхающийся от бега Самохин.

Артём ничего не орал, берег дыхание. На краю оврага он поравнялся с Мирославой, схватил ее за рукав, потянул к себе:

– Стой! – Сказал таким тоном, что она замерла. – Ты никому не поможешь, если сейчас сломаешь ноги.

Ответить она ничего не успела, потому что он вдруг сначала притянул ее к себе, а потом обеими руками пригладил ее взвившиеся вверх волосы.

– Опять вздыбливаюсь? – спросила она шепотом.

– Типа того.

– Девочка, что с твоими волосами? – Самохин прихрамывал, пыхтел и злился.

– Вот такая аномалия, товарищ следователь, – вместо нее ответил Артем. – Ну, спускаемся?

– Я первый! – Самохин вытащил из кармана пистолет, сказал с угрозой в голосе: – И не смейте путаться у меня под ногами, детишечки!

Они не путались. Они позволили Самохину почти кубарем скатиться на дно оврага, сами спустились следом. Если бы не Артем, Мирослава, наверное, тоже скатилась бы. Не держали ее что-то ноги. Или это все из-за рвущихся в небо волос?

На дне оврага царили тишина и покой. Словно бы место это было накрыто огромным стеклянным колпаком. Или заколдовано. Кажется, даже воздух здесь был вязкий и плотный. Может быть, из-за поднимающегося от земли тумана, а может, по какой-то другой неведомой им причине. Мирославины волосы теперь не только рвались вверх, в них теперь еще и проскальзывали синие искры. Самохин глянул на нее одновременно удивленно и зло, чертыхнулся. Сам он, кажется, к чему-то прислушивался, стоял, склонив голову к плечу. Как будто в ухо ему нашептывал кто-то невидимый. Наверно, каждый из них в этом странном месте сходил с ума по-своему и уже нисколько не удивлялся чужим странностям. И дорогу они тоже выбрали, не сговариваясь. Похоже, все пути здесь вели к затону.

Шли быстро. Была бы возможность, побежали бы. Но света от луны все-таки не хватало на то, чтобы осветить путь полностью, а включить фонарики – означало спугнуть эту тварь. Каждый из них боялся только одного, того, что они, вероятнее всего, уже опоздали…

Идущий впереди Самохин замер, раскинул в стороны длинные руки, словно бы Мирослава с Артёмом были неразумными детьми, которых непременно нужно удержать на месте.

– Тихо, – сказал едва слышно.

От затона их отделяла стена ивняка, достаточно плотная, чтобы ночью служить завесой, но достаточно прозрачная, чтобы сквозь прорехи в переплетении ветвей видеть все, что происходило на берегу. А на берегу происходило нечто невообразимое.

Сначала они увидели спину. По-гренадерски широкую спину, обтянутую вязаной кофтой, потом голову с волосами, стянутыми в строгий пучок.

…Лисапета стояла на коленях перед распластанным на влажном песке телом. Нет, не распластанном. Девочка казалась спящей. Глаза закрыты, ножки вместе, носочки врозь, ручки вдоль туловища. Плиссированная синяя юбочка аккуратно прикрывает коленки. Василиса. Хорошо, если спящая… Господи, пусть бы спящая!

Самохин завозился, поудобнее перехватил рукоять пистолета, уже хотел было окликнуть ту, что, стоя на коленях, раскачивалась туда-сюда над телом ребенка, как кобра. Мирослава его не пустила, вцепилась в рукав пиджака, ногтями впиваясь ему в кожу.

Не пустила, потому что увидела то, что пока еще не видел он. А если бы даже и увидел… На осознание такого нужно время. Чтобы осознать такое, нужно было пережить то, что пережили они с Артемом, будучи детьми. Чтобы осознать такое, нужно было прочесть дневник Августа Берга. Мирослава прочла. Наверное, потому почти не удивилась и совсем не испугалась того, что увидела.

В нескольких метрах от Лисапеты и Василисы стояла тень. Черный сгусток абсолютной тьмы, лишь отдаленно напоминающий человеческую фигуру. Сгусток тьмы с белым скалящимся черепом вместо головы. А на черепе россыпь черных дыр. А в глазницах красный огонь…

Агния Горисветова, существо, которое никогда по-настоящему не было человеком. Существо, которое никогда по-настоящему не было живым, но вот уже который век с упорством и яростью рвалось в мир живых из мира теней.

Мирослава бросила быстрый взгляд на Артёма. Несомненно, он видел то же, что и она. В его глазах читалось удивленное узнавание. Его рука крепко, почти до боли, сжимала ее запястье.

– Что за хрень? – едва слышно прошептал Самохин.

Хорошо, значит, он тоже видит это существо. Плохо другое – Мирославе некогда объяснять ему, что происходит. Сама она уже почти все поняла. По крайней мере, ту часть, которая касалась прошлого. Девочка, лежащая на берегу затона, должна была стать двенадцатым Светочем. Не тем нелепым суррогатом, которого пытался подсунуть нежити Славик, выросшим, но так и оставшимся ребенком Лехой. Василиса была чистейшим сосудом чистейшей гениальности. Юная душа – идеальная пища для демона, которым на самом деле была Агния. Последняя в череде жертв, необходимых для того, чтобы закончить ритуал и вернуть в этот мир зло. Василиса была жертвой, а Лисапета – всего лишь инструментом. Точно таким же инструментом, каким должен был стать Август Берг. Как только умрет Василиса, Свечная башня вспыхнет в последний раз ослепительно ярким пламенем. Светочей станет ровно двенадцать. И их темного, невидимого простому человеку света хватит на то, чтобы осветить путь Агнии, чтобы впустить ее туда, куда она так стремилась. Во плоти впустить…

– …Если я сделаю это, ты вернешь мне его?

Голос Лисапеты дрожал и вибрировал, в нем жили одновременно страх и надежда. Пожалуй, надежды даже больше. Она вытянула вперед свои по-мужски широкие и крепкие руки, развернула ладонями вверх, как в молитве.

– Обещаю. – Тьма пришла в движение, и белый череп качнулся из стороны в сторону, словно кивая. – Ты получишь назад своего мужчину. Это в моих силах.

– Я видела его тело… – Надежда в голосе Лисапеты почти истаяла. – Я видела то, что от него осталось.

– И ты видишь меня! Ты же меня видишь?! Ты понимаешь, на что я способна сейчас, и на что буду способна, когда ко мне вернутся все мои силы?

Лисапета ничего не ответила, она громко всхлипнула, утерла свое некрасивое лицо. Оно было мокрым то ли от тумана, то ли от слез.

– Я видела огонь… – Она запрокинула голову, всматриваясь в существо, зависшее над ней. – Тебе ведь уже дали силы! Сколько их было? Трое?

– Двое. – Тень раздраженно качнулась из стороны в сторону. – Две никчемные грязные душонки, мерзкая отрава, а не еда! Отдай мне девочку. Последняя жертва, и мы все станем свободы. Мы с тобой! Каждая получит то, что хотела. Давай же!

Из лежащей тут же на песке сумки Лисапета достала толстую восковую свечу в старом бронзовом подсвечнике.

– Это подарок Максима. – Она ласково погладила кованый лепесток подсвечника. – Он нашел его в башне, в ворохе мусора.

– Я знаю. – Агния злилась. Агнии не терпелось, но она боялась спугнуть свою единственную союзницу. – Это мой, я зажигала в нем свечу, когда принимала ванну. Ты должна знать, я тебе рассказывала. Помнишь?

Лисапета молча кивнула, а потом прошептала:

– Я видела твою ванну. Я хотела, как ты… Почему одним все, а другим ничего?! – Ее голос сорвался на крик.

– И у тебя все будет. – Костлявая рука погладила Лисапету по голове. Погладила так, что в воздух взмыли клочья ее волос. Лисапета, кажется, ничего не почувствовала, она была погружена в свои собственные убийственно болезненные воспоминания.

– Я все сделала, как ты… – Ее голос сделался мечтательным. – Ванна уже была наполнена. Даже бокал вина там уже стоял. У нее, у этой девчонки, было вино, а у меня был мой подсвечник. И свеча!

Мирослава резким движением пригладила свои волосы, сжала виски руками. У Лисапеты был подсвечник и, вероятнее всего, запасные ключи от ее квартиры. У Лисапеты было непреодолимо-острое желание принять ванну, почувствовать себя, если не Агнией Горисветовой, то хотя бы Мирославой Мирохиной.

В какой момент она стала терять рассудок? В тот самый, когда погрузилась в жертвенную чашу, искусно замаскированную под ванну? Или когда начала слышать вкрадчивый шепот в своей голове?

Что это было? Что приготовила для нее Агния? Такую же считалочку, как для них с Артемом? Или одинокую несчастную женщину нужно брать другим? Обещанием вернуть любимого. Вернуть любым – живым или мертвым. Потому что для такой безумной любви грань между живым и неживым не имеет никакого значения!

– Как она испугалась, ты бы знала. – Лисапета захихикала. – Купание в этой чертовой ванне не сделало меня ни моложе, ни красивее, но какое это было наслаждение – видеть страх в ее глазах!

– Мы убьем ее. – Череп осклабился в жуткой усмешке. – Убьем, сожжем и приготовим из ее пепла ванну для тебя. Ты станешь такой, как она. Нет, ты станешь во сто крат красивее! Ни один мужчина не сможет отвести от тебя взгляд.

– Мне нужен только он. – Лисапета провела ладонями по своему лицу, словно стирая с него невидимую паутину. – Но я хочу быть красивой! Да, я очень этого хочу!

– Тогда доведи дело до конца, сделай то, что должна!

Беспокойно засопел Самохин. Он в раздумьях переводил ствол с тени на Лисапету. Во взгляде его была лишь решительная сосредоточенность и никаких сомнений. Мирослава тоже почти не сомневалась, что, если придется стрелять, стрелять он станет в Лисапету, потому что на каком-то глубинном, подсознательном уровне он уже сейчас понимает, что неживое убить нельзя.

Или это не подсознательное, а опыт? Что она знает о старшем следователе Самохине? Она-то и о себе самой знает далеко не все. Единственное знание, которое сейчас важно, это то, что Василиса жива. Она жива, и в их силах сохранить ей жизнь. Вот потому-то ствол Самохина больше не мечется между двух целей, а уставился прямо в центр широкой Лисапетиной спины. И рука его не дрогнет, если придется стрелять. Просто, пока он еще решает, как поступить, анализирует ситуацию. В его силах справиться со злом реальным. А что может сделать она, Мирослава?

Затылок защекотало легким холодком. Это было иное, доселе неиспытанное ощущение. Мирослава отступила за спины мужчин, медленно обернулась.

Девочка стояла так близко, что, вздумай Мирослава до нее дотронуться, достаточно было бы просто протянуть руку. Худенькое лицо, ночная сорочка по щиколотки. В девочке было столько же нездешнего, сколько и неживого. Отражение девочки Мирослава уже видела в темных водах затона, а упоминание о ней уже встречала на страницах дневника Августа Берга. Девочка была Лизонькой. Той самой мертвой Лизонькой, отказавшейся становиться одной из Светочей. Она смотрела на Мирославу не по-детски серьезным взглядом. Ее глаза были огромными и черными, жизни в них было не больше, чем в красных огнях, что горели в глазницах призрака Агнии. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, а потом Лизонька поднесла ко рту указательный палец, призывая Мирославу к молчанию. Мирослава кивнула, сделала шаг к девочке. Как оказалось, шаг этот нисколько не приблизил ее к Лизоньке, и ей некстати подумалось, что призраки очень похожи на голограммы. Вероятно, призраки и есть голограммы некогда живых людей. А Лизонька уже манила ее за собой, подальше от мужчин, поближе к берегу затона.

Мирославе пришлось пробираться сквозь такой густой ивняк, что она боялась потерять Лизоньку из вида. А еще она боялась, что без ее участия может случиться что-то страшное и непоправимое с теми, кого она покинула. Глупо было думать, что все происходящее зависит только от нее одной. Возможно, от нее вообще ничего не зависит, но побороть собственные страхи никак не получалось.

Лизонька остановилась на берегу метрах в десяти от того места, где Лисапета готовилась окончательно потерять свое человеческое обличье.

– Что ты хочешь? – спросила Мирослава шепотом. – Ты же что-то хочешь, да?

– Она сказала, что узы ненадежны. – Голос Лизоньки прозвучал прямо у Мирославы в голове.

– Кто сказал?

– Это где-то здесь. Ты должна найти. – Лизонька шагнула в воду. Нет, не в воду, а на воду. Просто перешла с одной плоскости на другую, как в компьютерной игре. По воде, аки посуху.

– Что я должна найти? – спросила Мирослава, вплотную подходя к кромке воды.

– То, что он тут потерял.

– Кто?

– Старик. Она всегда называла его стариком, хотя сама была намного его старше. Смешно, правда? – Лизонька улыбнулась, притопнула босой ножкой по водной глади.

Мирославе было совсем не смешно, она не понимала, чего хочет от нее призрак, чего добивается.

– Старик – это Август Берг?

– Я не знаю. – Лизонька пожала плечами. – Ты просто ищи. Не бойся, здесь неглубоко.

– Просто ищи…

Несколько мгновений Мирослава раздумывала, стоит ли ей снимать кроссовки, а потом решила не снимать. Она шагнула в воду. Обожженная нога полыхнула острой болью, но боль быстро унялась. Дно было не илистым, как опасалась Мирослава, а песчаным – твердым и, на первый взгляд, надежным.

– Что дальше? – спросила она, оборачиваясь. Лизоньки больше не было. Может быть, ее вообще никогда не было, а все привидевшееся было плодом ее больной фантазии? Или больного разума.

Что вообще можно найти в темноте под слоем воды и песка? Что мог потерять тут Август Берг?

У Мирославы была хорошая память. Разум может быть и дырявый, но память отличная. И она вспомнила! Написанные твердой рукой Берга строчки вспыхнули перед ее внутренним взором.

«К воде ходил. Воду кровью поил…»

Осознание того, что ей предстоит сделать, не напугало. Нисколечко не напугало! Может быть, для того ей и был дан дневник Августа Берга, чтобы, когда придет время, она не дрогнула и не испугалась?

– Кто, если не мы? – прошептала Мирослава едва слышно и, встав на колени, принялась шарить руками по песчаному дну.

Она почти сразу нашла то, что искала. Костяная рукоять ножа легла в ладонь так, словно была специально вырезана под Мирославину руку.

«К воде ходил. Воду кровью поил…»

По всему видать, теперь ее очередь. Главное, не медлить и ничего не бояться! И плевать, что за одну лишь веру в то, что она собиралась сделать, ее могли упечь в психушку до конца ее дней. Слишком многое стоит на кону, чтобы переживать из-за такой ерунды!

Мирослава покрепче перехватила костяную рукоять, мгновение полюбовалась лунными бликами на серебряном клинке и с отчаянной решимостью полоснула ножом по раскрытой ладони.

Дальше было проще. Дальше ей только и оставалось, что стоять с вытянутой вперед рукой и с равнодушной отстраненностью наблюдать, как тонкие струйки крови скатываются по ладони и рубиновыми каплями срываются в воду.

Время замерло. И Мирослава замерла вместе с ним, застыла, как муха в янтаре. Бесконечно долго ее янтарный мир оставался неподвижным, а потом по нему словно бы ударило приливной волной. По миру ударило и по Мирославе. В метре от нее начинала закручиваться воронка – медленно, но неумолимо, по часовой стрелке, вопреки всем законам физики. Мирослава хотела отступить на шаг, но тело не слушалось. Пусть мир и пришел в движение, но сама она все еще оставалась мухой в янтаре.

Она не смогла пошевелиться даже тогда, когда серебряная змея слепо ткнулась треугольной мордой ей в колено. Сначала одна змея, потом другая. А вода больше не закручивалась в воронку, она бурлила, словно в гигантском кипящем котле. Мирослава уже видела такое. Видела и готовилась к тому, что еще ей предстояло увидеть.

Невозможно к такому подготовиться! Ни один психотерапевт не поможет, ни одно видение. Принимать происходящее нужно было не разумом, а сердцем. Нужно было довериться той, от которой хотелось бежать без оглядки…

Она выросла из воды пугающе близко. Выросла сама, выдернула извивающихся, тянущихся к застывшей Мирославе змей, улыбнулась ужасным острозубым ртом, сказала скрипучим голосом:

– Вот, значит, ты какая! Чую-чую знакомую кровь. Сколько воды утекло, а поди ж ты… Дай мне нож…

К Мирославе потянулась страшная, когтистая рука, та самая рука, которую она уже видела то ли в своих кошмарах, то ли в своих видениях. Это существо… албасты она тоже видела, но все равно оказалась не готова – отшатнулась и едва не свалилась в воду.

– Осторожно, дитя. – Албасты вздохнула, провела ладонью по лицу, стирая пугающую личину, являя Мирославе вторую свою ипостась.

Теперь она казалась моложе самой Мирославы. Моложе и в тысячу раз красивее. Теперь от нее было трудно отвести взгляд.

– Так лучше? – И ужасная лапа на глазах превращалась в изящную девичью ладошку. – Я знаю, что лучше. Верни мне нож.

Мирослава не без сожаления положила нож на раскрытую ладонь. Кожи албасты она старалась не касаться.

– Ее освободили. – Албасты вышла на берег, перебросила через плечо серебристую косу.

– Агнию?

– Демона. – Албасты усмехнулась, на мгновение превращаясь обратно в монстра. – Не такого древнего, как я, но все же. Ее освободили. Где гребень?

– Я не знаю. – Мирослава все понимала про гребень, спасибо дневнику Августа.

– Его вытащили. – Албасты потянулась, запрокинула к небу прекрасное лицо. – Вытащили мой гребень и теперь ее почти ничего не держит. Сколько уже было Светочей?

Она разговаривала с Мирославой так, словно они были давними подружками, решившими продолжить прерванную беседу. Это одновременно пугало и радовало. Хорошо, когда тебя понимают с полуслова. Плохо, когда твой собеседник – древняя нежить.

– Сколько? – повторила албасты нетерпеливо.

– Я не знаю, наверное, одиннадцать. Там девочка, – она кивнула в сторону завесы из ивняка. – Она будет двенадцатой. Ее нужно спасти.

– Кому? – Албасты смотрела на Мирославу со снисходительной усмешкой. – Ты знаешь, кто я такая?

– Знаю. – Мирослава вздернула подбородок. Она больше не боялась. Она не боялась бы албасты, даже если бы та решила принять свой исконный облик. – И я знаю, что ты их уже однажды спасла.

Албасты поморщилась, как от зубной боли. Словно бы у такой, как она, могут болеть зубы.

– Старый болтун. – Но в голосе ее не было злости. Наоборот, Мирославе послышалось что-то напоминающее нежность. – Никогда не умел держать язык за зубами. Кому рассказал? Твоему прапрадеду?

– Своему дневнику.

– Стоило утопить все его пожитки сразу после того, как он наконец оставил меня в покое. – К нежности прибавилась грусть. – Но я дала ему слово. У него был удивительный дар, дитя. Он умел убеждать. Даже меня он сумел переманить на свою сторону.

– Ты поможешь? – спросила Мирослава. – Я не знаю, как бороться с этой…

– С демоном. – Албасты снова усмехнулась. – Ты и не сможешь. Никто из смертных не сможет. Ну что ж! – Ее прекрасное лицо пошло рябью, выпуская на волю демона, куда более страшного и опасного, чем Агния Горисветова. – Сотни лет не развлекалась… – Ее зубы были острыми, как пики. Их было много. Они хищно поблескивали в свете луны.

Мирослава отступила.

– Правильно, – сказала албасты одобрительно. – Держись от меня подальше и постарайся удержать своих мужчин. Возможно, в память о старике, у меня получится сохранить твою жизнь. Но их жизни для меня ничего не значат. Ни для меня, ни для моего голода. – Между зубами-пиками выскользнул раздвоенный змеиный язык. Мирослава отступила еще на шаг, а потом побежала прочь. В том, что албасты не шутит, у нее не было никаких сомнений.

* * *

Хорошо, что рядом с ним были его ангелы. Хорошо, что когда-то они вошли в его жизнь и показали, какой многогранной, какой удивительной она может быть. Просто удивительной и удивительно жестокой. Ангелы подготовили его к изнанке бытия, к тем тварям, которые обитают на самом его дне.

Та тварь с черепом вместо головы очевидно явилась с изнанки мира. В этом у Самохина не было ни единого сомнения. Сомнения у него были лишь насчет способов, которыми можно попытаться тварь устранить. Ангелы и чуйка шептали, что нет ни одного по-настоящему надежного способа. А профессиональный опыт твердил, что начинать нужно с воспиталки. Вот с этой вполне материальной сумасшедшей тетки, самим своим существованием угрожающей жизни девочки. Самохину еще предстояло разобраться, почему чуйка и жизненный опыт молчали в тряпочку, когда он раз за разом мысленно тасовал колоду с подозреваемыми. Слишком много в этой колоде оказалось джокеров. Вон даже нездешняя тварь затесалась.

С существованием нездешней твари Самохин смирился почти сразу же. Смущало его пока только два факта. Как тварь уничтожать? И что потом написать в рапорте? Эти неразрешимые пока вопросы он поставил в режим ожидания и прицелился в воспиталку. Самохин не собирался убивать эту несчастную. В том, что она несчастна и не в себе, сомнений больше не оставалось. Он не собирался ее убивать, но был готов нейтрализовать в любой момент. Это легко! Но, черт возьми, что делать дальше?! Как нейтрализовать нездешнюю тварь?!

Самохин быстро глянул на Артёма. Тот не сводил взгляда с берега. Во взгляде его было что угодно, кроме удивления. Парень не просто видел нездешнюю тварь, но, пожалуй, даже знал, кто она такая. А Мирослава?

Самохин обернулся и едва не выругался. Мирославы за их спинами не было. Шел спасать одну девочку, а придется спасать уже двоих…

Артём тоже обернулся, на лице его отразилась такая гамма эмоций, что Самохин даже не стал в них разбираться. Мирослава, в отличие от лежащей на мокром песке Василисы, уже не маленькая. Как-нибудь продержится, пока он тут будет разруливать ситуацию. Только бы никуда не влезла, а то с нее станется.

А нездешняя тварь все говорила и говорила, все уговаривала воспиталку и уговаривала. План твари был ясен и понятен. В отличие от мотивов. Воспиталке Весниной надлежало придушить девочку Василису во славу твари. Придушить, залить лицо свечным воском. И что потом?

А потом в Свечной башне должен был воспылать очередной, самый последний Светоч, чтобы местная легенда обрела наконец материальное воплощение. Или не только легенда? Воплотиться, надежно утвердиться в этом мире должна была и нездешняя тварь. Или не такая уж она и нездешняя? Агния Горисветова собственной персоной. Аристократка-меценатка, собирательница талантов и Светочей, судя по всему, та еще гадина…

Ладно, действовать нужно по плану. А план такой! Сначала он нейтрализует воспиталку, а потом будет думать, что делать с тварью. Вот прямо сейчас и пора нейтрализовывать, некуда больше тянуть!

– Гражданка Веснина! – гаркнул он. – Быстро подняли руки вверх и отошли от девочки!

Вздрогнули сразу обе: тварь земная и нездешняя. Земная даже вскрикнула, покачнулась всем своим грузным телом. В руках у нее не было ничего. Да и какое другое нужно орудие убийства с такими-то руками?

– Я сказал, отошла от ребенка!

А сам Самохин наоборот подошел. Выбрался из ивняка, стал так, чтобы воспиталка хорошо видела и его, и пистолет в его руке. Стрелять он собирался лишь в самом крайнем случае, а пока рассчитывал договориться.

Она обернулась, посмотрела на него пустым взглядом. Взгляд этот красноречивее всего остального говорил о том, что «в домике больше никто не живет». Нет, кто-то определенно еще остался, но договориться с ним не получится.

– Доведи дело до конца! – Голос нездешней твари звучал прямо у Самохина в голове. Обращалась она не к нему, а к сумасшедшей воспиталке. – Сделай, что обещала, и я выполню свою часть договора! Прямо сейчас выполню!

– Елизавета Петровна, не делайте глупостей! – Все-таки он решил договариваться. – Поднимите руки вверх так, чтобы я их видел, и отойдите от ребенка!

На мгновение ему почудилось узнавание в ее взгляде, и по-мужски крупные руки начали медленно подниматься вверх. Только на мгновение. А потом вера в человечество и в переговоры рассыпалась как карточный домик. С громким ревом воспиталка бросилась обратно к девочке.

Самохин выстрелил почти в тот же самый момент. Пуля ударила воспиталке в плечо, развернула на сто восемьдесят градусов, отшвырнула от Василисы, впечатала лицом в песок, заглушая дикий звериный вой.

Они бросились к девочке одновременно с Артёмом. Артём оказался чуть быстрее и чуть проворнее. Он подхватил Василису на руки, прижал к себе. Самохин бросил быстрый взгляд сначала на корчащуюся от боли воспиталку, потом поднял и взгляд, и ствол на нездешнюю тварь. Тварь оказалась ближе, чем он себе представлял. Тварь шипела и щерилась, и клубилась гудящей тьмой, готовая напасть.

– Беги! – Заорал Самохин, не глядя на Артёма. Невозможно было отвести взгляд от вот этого… от этой нежити. Невозможно было придумать, чем ее можно взять.

На всякий случай он выстрелил. Выстрелил в тот самый момент, когда тварь, превратившись в яростный клубок тьмы, ринулась на него. Выстрел разорвал тьму на ошметки, словно бы черные кишки раскидал по веткам старых верб. Эпичное зрелище, как сказал бы Артем. Жаль, что хватило этого ненадолго. Ошметки сползали с ветвей на землю, клубились, собирались обратно…

Как она снова так быстро приблизилась?! Самохин не заметил. Кажется, только моргнул, и вот она рядышком: скалится, подмигивает красными огнями глазниц, тянется к нему, словно хочет поцеловать безгубым, гнилым ртом. И вот она уже у него в голове: хихикает и нашептывает, решает за него, как лучше поступить. А поступить нужно вот так…

Рука с пистолетом легче пушинки, она медленно поднимается, ствол упирается в висок, сталь холодит кожу. Единственно правильное решение, если разобраться. Раз – и никаких проблем! Бегать за Артёмом он уже стар. Парня не догнать, девочку не отобрать. А то было бы еще лучше. Детей он никогда не душил. Он вообще никого никогда не душил. Но с чего-то же нужно начинать. Жаль, что не получится догнать. Ничего, Артём как-нибудь сам, своими собственными руками… Он тоже никого не душил… Слабак… А вот он не слабак! Нажать на курок – ему раз плюнуть.

И указательный палец упирается в курок, ощупывает, гладит, примеряется. Сейчас все закончится. Закончилось бы и раньше, если бы не этот назойливый звук. Дзинь-дзинь… одним проволочным перышком о другое. Самохин уже слышал этот звук. Он уже видел эти проволочные ангельские крылья. Крылья видел, а самих ангелов никогда…

Дзинь-дзинь… И с каждым звуком рука с пистолетом тяжелеет, наливается свинцом. И с каждым звуком в голове становится все больше его собственных мыслей: нормальных, человеческих. И с каждым звуком морок спадает, сползает с него ошметками яростно шипящей тьмы. Врешь – не возьмешь! Что ему, старшему следователю Самохину, какая-то нездешняя тварь?!

А за одной нездешней тварью вырастает следующая. Пока еще это лишь силуэт, виднеющийся сквозь нездешний сумрак чужой не-плоти, скрываемый от Самохина этим сумраком. Ненадолго скрываемый…

И с чего он, дурак такой, решил, что это вообще тварь?! Девица красоты нереальной, нездешней, в платьице длинном, но мокром, почти прозрачном. А под платьицем такое тело, что мама дорогая! А волосы у девицы такого цвета, что глазам больно. Длинные косы словно из серебряной пряжи…

И не косы вовсе, а змеи. Серебряные змеи, на манер тех, что клубятся на голове у Медузы Горгоны. И от красоты неземной враз ничего не остается. Не подвела, значит, чуйка, когда криком кричала, что теперь ему придется иметь дело сразу с двумя нездешними тварями. Вот повезло, так повезло…

Самохин вскинул руку с пистолетом. Выбор его сделался в разы сложнее: которую из нежитей валить первой. Если, конечно, их вообще можно завалить.

– Не советую, – сказала та, что со змеями. Начинала говорить ужасной тварью, а закончила снова прекрасной девицей, даже подмигнула кокетливо. – Не мешай мне, человек. По-доброму тебя прошу.

А ведь и в самом деле пока по-доброму. Вон и змеюку оттащила. Ту, что уже успела обвиться вокруг его ноги. И как только проморгал?..

– Не надо! – А это уже Мирослава. Принесла нелегкая!

Девчонка повисла у него на руке, не давая прицелиться, не позволяя выстрелить. Она уже висла на нем вот так же, когда защищала Елагина. Вот только Елагин точно был из плоти и крови, а эта краса из чего?

– Не мешайте… – Мирослава держала его крепко и в глаза заглядывала, ловила его ошалевший взгляд. – А лучше вообще отвернитесь!

– Охренела?! – Он и сам охренел. До такой степени охренел, что совершенно забыл о субординации и элементарном приличии. – Ты видишь, что у нее на голове?

Она и видела, и, кажется, даже знала. Боялась? А пожалуй, что и нет! Вот такая смелая девица!

– Это кто? – прохрипел Самохин. – Это что вообще?!

А та тварь, которая с черепом, которая в бытность свою меценатствовала и чудила тут в Горисветово, испугалась. Так испугалась, что в черных провалах глазниц на мгновение погас красный огонь. Словно бы, тварь мигнула растерянно. Вот только мигать нечем.

– Ты?.. – прохрипела тварь. Или это у Самохина в голове прохрипело? Сейчас ведь и не поймешь.

– Давно не виделись.

А вторая тварь, которая со змеюками, решила больше в девицу не перекидываться, скалилась своим акульим ртом, отпустила серебряных змей на волю. Одна из змей поползла к корчащейся на мокром песке воспиталке, а вторая обвилась вокруг шеи первой твари. Ну, вокруг гипотетической шеи, потому что из материального там был только череп. Остальное все так… – дым и тлен.

А Мирослава все тянула и тянула его прочь. Оказывается, не его одного тянула. Оказывается, Артём Морозов тоже вернулся. Спрятал где-то девочку и примчался на подмогу. Вот только кого и от кого нужно спасать? Хрен тут без ста граммов разберешь! Эх, шмальнуть бы…

– Артем, не надо! – Мирослава не только тянула, она еще и орала. Мелкая такая, смешная, как маленькая храбрая птичка.

– Что это за хрень?.. – Вот и Артём задал тот же вопрос. Значит, вторая тварь, в отличие от первой, ему не знакома.

Ему не знакома, а как насчет Мирославы? Почему девчонка себя так ведет? Дерзко и бесстрашно! И немного по-сумасшедшему!

А та, со змеями, обернулась и погрозила им пальцем. Кажется, всем троим погрозила.

– Помни, что я тебе сказала, дитя! – Ее голос звучал не у Самохина в голове, да и сама она выглядела вполне материальной. Куда материальнее аристократки-меценатки с черепушкой вместо башки. – Если сунутся… – Она не договорила, улыбнулась такой улыбкой, что соваться сразу как-то расхотелось. Даже шмалять расхотелось, если честно. И ангелы, как назло, исчезли. Никакого тебе звона, никаких знаков. Выкручивайся, старший следователь Самохин, как хочешь! Сколько можно тебе помогать?

– Не мешайте ей! – Закричала Мирослава, и от этого отчаянного крика волосы ее снова взмыли в воздух. Мало того, Самохин отчетливо увидел пляшущие в них голубые искры. Ведьмовской шабаш какой-то, а не задержание преступника! Вот что писать в рапорте?..

– Не будем. – Самохин, не опуская руки с пистолетом, попятился, потянул за собой сопротивляющегося Артёма. – А что вообще тут…

Он не договорил, так и замер с открытым ртом. Первая змея нырнула своей треугольной башкой в карман визжащей воспиталки. Нырнула, вынырнула уже вместе с какой-то белой хренью. Вторая змея натянулась, как серебряный канат, потянула мечущуюся черепастую тварь поближе к своей хозяйке.

– Вот и свиделись. – Хозяйка улыбнулась. Зубов в ее пасти было так много, что не сосчитать. Говорила и улыбалась она черепастой, смотрела при этом прямо в провалы глазниц, в которых бился, бесновался красный огонь. – Что ж тебе не спалось? Кто ж тебя вытащил из твоей могилы, а? Светочей тебе захотелось, да?

Это был какой-то будничный, считай, бабий разговор. Так таскала бы за косы одна рассерженная бабенка другую. Ну и что, что бабенки рожей не вышли и вообще неживые?! Ну и что, что косы, как слепые змеи?!

– С девочкой что? – прохрипел Самохин, одним глазом косясь на Артёма. – Живая?

– Спит, – прохрипел тот в ответ. – Кажется, опоили чем-то…

– Спит – разбудим, – пообещал Самохин самому себе, как завороженный, наблюдая за тем, как тварь с косами бережно берет у змеи белую хрень.

Вот только никакая это не хрень. Если присмотреться, если сфокусироваться, становится понятно, что это гребень. Костяной гребень! А если включить дедукцию, то становится понятно, что дырки в черепушке аккурат совпадают с зубцами гребня.

– Со мной пойдешь, – говорит та, что со змеями, и со всей силы втыкает гребень этими самыми зубцами в черепушку. – Теперь уже навсегда!

И вот тут бы Самохину послушаться Мирославу, не смотреть, а лучше и вовсе отвернуться. Но он смотрит, не в силах отвести взгляд. Все они смотрят. Даже переставшая визжать воспиталка. Смотрят, как черная тень извивается и вопит, как сначала обретает плоть, превращаясь в аппетитную черноволосую дамочку, ту самую, с картины. А потом смотрят, как плоть эта начинает пузыриться и сползать кровавыми ошметками, как у босых ног дамочки натекает черная лужа. Как к этой луже тянутся слепые змеиные головы. Тянутся сами, тянут раздвоенные языки, слизывают то, что и кровью-то назвать нельзя. Вся эта вакханалия длится, кажется, целую вечность. До тех пор, пока в руках у той, что со змеями, не остается один только череп с затухающим в глазницах огнем. Руки больше не похожи на страшные когтистые лапы, да и сама ведьма снова чудо как хороша, глаз не отвести. Если бы еще не потеки крови на ее платье… Если бы не черный, нечеловеческий взгляд…

– Привет тебе от Августа Берга, – говорит ведьма и целует череп в темечко. Поцелуй этот высасывает из черепа и остатки света, и остатки жизни. – А мое дело сделано.

Черноглазая девица выпускает череп из рук, он падает, но до земли не долетает, подхваченный не то косами, не то змеями. Они оплетают белую кость серебряными нитями, превращая череп в светящийся шар.

– Заберу, – говорит ведьма задумчиво, ни на кого из них не глядя. – С собой заберу, спрячу так, что никто и никогда не найдет. Вам тут спокойнее будет. – Теперь она смотрит прямо на них троих, и от взгляда ее хочется закопаться вот прямо в этот сырой речной песок. – Вам спокойнее, а мне какое-никакое развлечение на старости лет.

И ведь не шутит про старость! Лет ей столько, что Самохину не сосчитать, не представить. Зато из монолога ее он выносит самое главное: задерживаться дамочка не планирует. Развлекаться с черепушкой будет в каком-то другом, даст бог, очень далеком месте. Вот и хорошо! А то думай, что в рапорте писать.

– А с тобой мы в расчете. – Теперь ведьма смотрит прямо на Мирославу. – Не с тобой, а с ним, с Августом. Он был бы доволен. Я уверена. Скучно мне без него, дитя. Кто бы мог подумать, что неживое может к живому прикипеть.

– Он к тебе тоже… прикипел. – Голос Мирославы такой тихий, что Самохин едва слышит, что она говорит. Он едва, а ведьма отлично.

– Откуда тебе знать? – спрашивает, на мгновение превращаясь в девчонку. Не в деву нездешней красоты, а в самую обыкновенную молодую девчонку. Почти живую.

– Он писал в своем дневнике. Про тебя писал. Про то, как ты ему помогла и вообще…

– Что – вообще? – Девчонка подается вперед с такой стремительностью, что Самохин на всякий случай покрепче сжимает рукоять пистолета.

– Мне кажется, он считал тебя своим другом. – А Мирослава ничего не боится. Наоборот, она делает шаг к той, что только с виду девчонка. – Ты помогла ему… продержаться там, на острове. Он один остался. Один, без своей Евдокии, а ты его поддержала. Что это, если не дружба?

– Дружба? – На лице девчонки появляется растерянная улыбка. – Скажешь тоже!

Она пятится спиной к реке, входит в воду. Не входит, а словно бы вплавляется в нее, становится ее частью. Или оно так и есть на самом деле?

– Пора мне, дитя. Ухожу. Теперь уже насовсем. Ничего больше не держит. Сама себя привязала. Вот этими глупыми человеческими чувствами, которые ты называешь дружбой. Пообещала ему…

– Он считал тебя другом! Август! – говорит Мирослава, подходя к самой кромке воды. – Ты спасла его, когда все-все от него отвернулись. Даже он сам от себя отвернулся.

Девчонка больше ничего не говорит, она продолжает улыбаться, прощально вскидывает руку и уходит под воду. Какое-то время на поверхности затона извиваются серебряные змеи, а потом и их засасывает в черную воронку, которая закручивается неправильно, по часовой стрелке. Наступает звенящая тишина. В тишине этой даже собственное дыхание кажется Самохину непростительно громким.

– Отчалила? – спрашивает он и сам себе отвечает: – Надеюсь, с концами!

Эти двое ничего ему не отвечают, они, взявшись за руки, молча бредут к прибрежным кустам, к спрятанной там спящей девочке Василисе. А Самохин вспоминает вдруг, что из них троих именно он представитель закона.

Воспиталка больше не визжит и не отбивается, кровь из простреленной руки пропитала рукав вязаной кофты, но Самохин видит, что кровотечение уже почти остановилось. Хотелось бы сказать, что до свадьбы заживет. Но какая уж тут свадьба?..

* * *

– Что это было? – спросил Фрост. Он крепко-крепко держал Мирославу за руку, боялся, что она снова что-нибудь такое учудит, а с него на сегодня чудес уже предостаточно.

– Потом. – Мирослава покачала головой. Волосы ее уже успокоились, покорились земному притяжению. Вот такая маленькая радость. – Я тебе потом дам почитать его дневник, Тёмочка.

– Чей дневник? – Как ему нравилось, когда она называла его Тёмочкой!