– Что? – спросила она сипло.

– Я уже играл в эти прятки.

– Ты играл?

Он улыбнулся, в его светлых, почти прозрачных глазах закручивались воронки.

– Кто не спрятался, тот мертв, – сказал он веселым, но каким-то не своим голосом.

– АЛёшенька, ты жив. – Мирослава хотела тронуть его за плечо, но отдернула руку. Это не ее игра! Она не играет в эти дурацкие пятнашки!

– АЛёшенька жив. – Воронки закручивались все сильнее. – Она нашла меня. Сказала, что я следующий.

– Следующий – кто? – Мирослава уже не хрипела, а шептала сдавленным, едва слышным голосом.

– Светоч. Она сказала, что я следующий светоч. – АЛёшенька перестал улыбаться. – Что это за слово такое смешное, Мирославовна? Что оно означает?

Мирослава задумалась. Это слово за сегодняшний день она слышала уже дважды. Сначала от Василия, а теперь вот от АЛёшеньки.

– В общепризнанном смысле светоч – это факел, светильник. – Она говорила и не узнавала свой голос. – А в иносказательном – божественное существо, источник мудрости.

– Мудрости, – АЛёшенька коротко хохотнул. Все-таки, несмотря ни на что, у него было чувство юмора. Весьма специфическое, но было.

– Ты мне лучше скажи, откуда ты знаешь, что Хозяйка свечей снова играет в прятки, если ты ее не видел? Ты же не видел?

– Я видел его.

– Кого? – Как же с ним бывало иногда тяжело!

– Светоч. – Воронки в АЛёшенькиных глазах свернулись и превратились в две черные колючие точки. – Сегодня ночью я видел новый светоч. Он горел очень ярко. Тебе понравилось, Мирославовна?

– Мне? – Она сглотнула колючий ком, потрогала уже не волосы, а шею, которую сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. – Почему мне?

– Потому что ты тоже его видела. Я видел, что ты видела. Все, кого она позвала играть в прятки, могут видеть…

– Где? – Мирослава уже знала – где, но все равно должна была спросить. Должна была проговорить этот свой ночной кошмар. И пусть выслушает ее не модный психолог, а деревенский дурачок, плевать! Главное – проговорить, сказать в слух о том, что ее пугает до дрожи в коленках.

– В башне. Светоч горел в башне. Он горел, а ты смотрела. У тебя красивая пижама. – АЛёшенька вдруг засмущался, отвернулся. – Я тоже смотрел.

– Почему?

– Потому что страшно и красиво. Потому что я тоже мог стать этим… светочем. Мы все можем.

– Кто – все?

– Все, кого она выбрала.

Мирослава набрала полные легкие воздуха, резко выдохнула, сложившись пополам. И плевать, что подумает про нее АЛёшенька. АЛёшенька и сам малость того… Одним ненормальным больше, одним меньше! Пока ясно только одно – свет на смотровой площадке башни ей не привиделся. Или привиделся, но не ей одной, а еще и АЛёшеньке. Умные книги и модный психолог не исключали возможность коллективных галлюцинаций, но сама Мирослава сомневалась.

– Мы особенные. Ты знаешь, Мирославовна? Ей нужны только особенные.

– Кому?

– Хозяйке свечей.

– Почему особенные?

– Наверное, потому, что они ярко горят? – АЛёшенька в задумчивости потер подбородок. Подбородок был волевой, а взгляд совершенно детский. АЛёшенька навечно застрял в детстве. Вот Мирославе удалось вырваться, а он застрял…

– А что еще ты видел? – спросила она. – Что-нибудь подозрительное?

АЛёшенька покачал головой.

– Я охраняю, – сказал строго. – Я не буду спать и буду охранять.

– От кого? От Хозяйки свечей? – Что это вообще за хозяйка такая?!

– От нее не спасешься. – АЛёшенька грустно улыбнулся. – Я буду охранять от остальных.

– От каких остальных?

АЛёшенька ничего не ответил, Мирославе показалось, что даже не расслышал ее вопроса. Мыслями он уже был где-то далеко. Ну, и ей тоже пора!

Перед тем, как уйти к себе, она прошлась по комнатам воспитанников. Все были на своих местах, возбужденные и заинтригованные. В детстве чужая смерть кажется чем-то не столько страшным, сколько интригующим. Как фильм ужасов.

За Василием лично приглядывала Лисапета. Она забрала мальчика к себе в комнату и теперь несла неусыпную вахту. Мирослава была ей за это безмерно благодарна. Потому что, если бы не Лисапета, вахту пришлось бы нести ей самой, а она сейчас не готова ни за кем приглядывать. Она и за собой-то присмотреть не может.

Прежде чем переступить порог своей квартиры, Мирослава включила свет. Запустила протокол тотальной подсветки. Плевать на счет за электричество! Нервы дороже!

– Есть кто живой? – спросила она сиплым шепотом и не сдержала истеричный смешок. Если так и дальше пойдет, патрулировать территорию они будут с АЛёшенькой вдвоем.

Закрыв дверь на замок, Мирослава обошла все комнаты, даже в ванную заглянула. Никого! Что и требовалось доказать! Она переоделась в домашнюю одежду, сварила себе кофе, сварганила бутерброд из продуктов, оставшихся от их совместного с Фростом завтрака, наскоро перекусила. За окном уже было темно, но спать этой ночью Мирослава не планировала. У нее были нескончаемые запасы кофе, а в холодильнике стояла банка энергетика. Это на крайний случай, если станет совсем невмоготу. А пока можно заняться чем-то полезным.

Вопреки тайным надеждам, потеки воска на ванне никуда не делись. Не то чтобы Мирославе так уж хотелось принять ванну, но и жить с этим безобразием она не могла. Прежде чем взяться за работу, она поискала варианты решения проблемы в интернете. Вариантов было немного, все они были связаны с растворителями, которых у нее отродясь не водилось. Пришлось действовать по старинке, скоблить воск кухонной лопаточкой. Дело продвигалось медленно, но Мирослава никуда не спешила, у нее впереди была целая ночь.

На избавление ванны от воска ушло несколько часов, но победа осталась за Мирославой. Она почти всегда выходила победительницей из любых соревнований. Такой уж у нее был характер. Свою победу Мирослава отпраздновала еще одной чашкой кофе и горьким шоколадом. Времени до утра оставалось еще много, и чтобы занять себя хоть чем-то, она включила ноутбук. Ночь – вполне подходящее время для поиска информации.

Наверное, она все-таки уснула прямо за ноутбуком, потому что из зыбкой дремы ее выдернул тихий звук. Словно бы кто-то скребся в окно ее спальни. Сон словно ветром сдуло. Как и решимость. Мирослава вскочила на ноги, прислушалась. Определенно, звук доносился извне, а не рождался внутри ее квартиры. Уже хорошо! Но она все равно первым делом проверила ванную. Ничего! Никого! Ванна и кафель сияют чистотой.

Прежде, чем войти в спальню, Мирослава выключила везде свет. Потому что нечестно, когда ее видят все, а она не видит никого. В темноте собственной квартиры она двигалась быстро и уверенно. Уверенности ей придавал прихваченный с кухни разделочный нож. И только перед занавешенным окном она замерла в нерешительности. Замерла, прислушалась. Секунды ползли со скоростью улиток, но ничего подозрительного не происходило. Мирослава уже решила, что звук почудился ей спросонья, когда в окно спальни снова тихонько поскреблись.

Она могла бы простоять вот так до самого утра. Куда-то исчезли и силы, и решимость. Но это было бы поражение, а проигрывать Мирослава не привыкла. Поэтому, сделав глубокий вдох, она отдернула штору.

Снаружи кто-то стоял. Свет луны подчеркивал высокий, широкоплечий силуэт. Мирославе понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать ночного гостя. Она тихо чертыхнулась, сунула нож в прикроватную тумбочку и только потом распахнула окно.

– Славик, – сказала отнюдь не ласково. – Славик, как ты меня напугал!

– Вообще-то, я хотел сделать сюрприз, а не напугать. – Он шагнул из темноты, ухватился за подоконник, подтянулся и с легкостью атлета перебрался к ней в спальню. – Ну, привет, зая!

– Привет, Славик! – Мирослава мягко уклонилась от поцелуя. – Я думала, ты еще во Франции.

– Я же говорю – сюрприз! – Он, как был, в одежде и ботинках, плюхнулся на кровать. Мирослава скрежетнула зубами.

– Тебе позвонил Всеволод Мстиславович? – Она присела рядом. – Рассказал, что у нас тут творится? Ты поэтому сорвался, Славик?

Прежде, чем ответить, он потянулся к выключателю, над тумбочкой зажегся мягкий свет бра, освещая его аристократическое лицо. Любая, увидев Славика в первый раз, сказала бы, что он весьма хорош собой. В нем: и в посадке головы, и во взгляде, и в повадках чувствовалось то, что принято называть породой. На Мирославин взгляд, породы было на порядок больше в его отце, но это не имело никакого значения. Ей завидовали все ее институтские подруги, все ее бывшие и нынешние коллеги. В их глазах она была Золушкой, отхватившей себе прекрасного принца. В лицо Мирославе такое никто сказать бы не посмел, но у нее хватало проницательности, чтобы понимать других без слов. И у нее хватало ума ни с кем не ссориться из-за Славика. Со Славиком она тоже была кроткой заей. Она становилась тигрицей лишь тогда, когда видела, что его интерес к ней начинает угасать. Удерживать интерес Вячеслава Горисветова было сложно, но куда сложнее было стать его постоянной подругой, без пяти минут женой. В случае со Славиком эти «пять минут» могли длиться годами, но Мирославу пока еще все устраивало. Как устраивали ее и их длительные разлуки.

Не устраивало ее другое, но об этом она предпочитала не то что не говорить – даже не думать. Она приняла решение и двигалась по намеченному маршруту, не сворачивая. Ехала на своем персональном танке, готовая крушить все преграды, уничтожать врагов и соперниц. И вот Славик у нее в спальне. Он соскучился и полон романтической страсти, а она не рада. Она настолько не рада, что готова посвятить его в горисветовские проблемы. Его, человека, которому чужды любые проблемы, особенно чужие. Но Всеволод Мстиславович счел нужным призвать единственного наследника в родовое гнездо, а наследник не нашел аргументов, чтобы отказаться.

– С папенькой не поспоришь, – сказал Славик раздосадовано. – Ты же могла сама все разрулить, зая?

– Я могла бы. – Мирослава кивнула. – Наверное.

– Вот я так ему и сказал. – Славик привстал на одном локте, окинул ее внимательным взглядом, спросил: – Кстати, ты почему еще не спала? Ночь на дворе.

Мирослава неопределенно пожала плечами.

– Ты даже не ложилась. – Славик погладил плед, которым была застелена ее кровать. – Ты боишься, мелкая?

Взгляд его из расслабленного сделался хищным. Да и мелкой он называл ее крайне редко. Может быть, вообще не называл. Или только в детстве? Она многое забыла из того, что было в детстве, но Славика помнила очень хорошо. У него тогда почти все время был этот взгляд. Она его тогда почти все время боялась.

– Боишься?! – Он резко дернул Мирославу на кровать, подмял своим сильным, тренированным телом, улыбнулся. – Скажи, что боишься. Ну, давай же!

А ведь ему нравилось. Она только сейчас поняла, что ему нужна не просто зая, которая иногда бесстрашная тигрица. Куда интереснее тигрицу напугать. Похоже, игра выходит на новый уровень.

– А нужно? – спросила Мирослава шепотом.

– Мне нравится, когда ты боишься, мелкая, – сказал он, задирая подол ее футболки.

* * *

Весь остаток ночи до самого рассвета Мирославе снились кошмары. Или это были воспоминания? Те самые, из кладовки с ментальным хламом?

– …Мне нравится, когда ты боишься, мелкая! – Славик, не нынешний, а тринадцатилетней давности, нависает над ней, разглядывает, задумчиво накручивает на палец прядь ее волос. – Ну, скажи, что тебе тоже нравится, что ты специально стараешься попасться мне на глаза.

Она не специально! Да, она боится! Она до такой степени боится, что готова обходить его десятой дорогой. Но у нее нет десяти дорог. У нее есть только две: короткая по дну оврага и длинная кружная. Две дороги – две беды. Потому что Славика с дружками можно встретить на любой из них. На короткой – пешего, на длинной – на велике. И от велика еще попробуй убеги. Получается, что короткая дорога – меньшее зло…

– Ну, что ты молчишь, мелкая?

Он больше не накручивает ее волосы на палец, он тянет – сильно и зло, специально, чтобы сделать ей больно, специально, чтобы она заплакала. Она заплачет, а он будет смеяться. Он и его дружки. А потом ее толкнут на землю, чтобы она упала лицом в прелые прошлогодние листья. Она упадет, непременно выпачкает одежду, порвет колготки и оцарапается. И снова придется врать бабуле, что она нечаянно, просто из-за врожденной неловкости. Но бабуля уже начинает что-то подозревать, смотрит на Мирославу очень внимательно поверх спущенных на кончик носа очков.

– Мира, у тебя точно все хорошо?

– Бабулечка, прости. Я нечаянно.

Врать бабушке плохо, но еще хуже заставлять ее волноваться. У бабушки больное сердце, Мирослава знает это наверняка, потому что подслушала ее разговор с доктором. Доктор сказал – никаких волнений! И Мирослава изо всех сил старается бабушку не волновать. Она тренируется бегать. Да, она ловкая и шустрая. Она умеет быстро бегать, а скоро будет бегать еще быстрее, чтобы никто-никто ее не догнал. Даже на велике. Но пока приходится молчать и терпеть. Единственное, чему она уже научилась – это сдерживать слезы. Славика это злит, а когда он злится, то становится еще страшнее, еще опаснее. Но Мирослава все равно считает это своей маленькой победой.

Наверное, было бы проще сказать бабуле, что она не будет ходить в этот чертов лагерь, но говорить о таком нельзя. Бабуля всю зиму и всю весну мечтала о том, чтобы Мирослава попала в летний лагерь для одаренных детей. Бабуля считала Мирославу одаренной.

В лагерь привозили детей из Чернокаменска и даже из Перми. Одаренных ли? Мирославе было сложно судить. Все ее силы тем летом уходили на то, чтобы выжить. Тем летом она научилась хорошо прятаться и быстро бегать. Тем летом у нее появились заклятые враги, несколько друзей и ни одной подруги. Такой уж у нее был сложный характер.

– Почему ты не кричишь, мелкая? – Славик, еще молодой, еще не умеющий себя сдерживать, смотрит на нее сверху вниз. – Я сказал – кричи! Ори во все горло!

Он замахивается, бьет Мирославу по щеке, и она кричит. Кричит и открывает глаза…

– Почему ты кричишь, мелкая? – Славик, уже взрослый, уже почти научившийся себя сдерживать, смотрел на нее сверху вниз. – Ты так орала и не хотела просыпаться, что пришлось тебя ударить.

Он и в самом деле ее ударил. И во сне, и наяву.

– Кошмар? – Славик поцеловал ее в щеку, пылающую после оплеухи. – Тебе больно, зая?

– Мне не больно.

За свою нынешнюю взрослую жизнь Мирослава научилась быстро переходить от сна к бодрствованию. Почти так же быстро, как убегать от врагов. Еще бы научиться понимать, где сны, а где воспоминания. Как далеко на самом деле зашел Славик из сна? Как сильно она его боялась в детстве? В том, что она его ненавидела, у Мирославы не было никаких сомнений. Это чувство жило и крепло в ней все эти годы. Но она не помнила достоверно, за что именно она его так сильно ненавидела. За то, что пугал, дергал за волосы и издевался? Они были детьми. Она мелкой, он на четыре года старше. Дети по природе своей бывают жестоки, а потом перерастают, становятся нормальными людьми. Ну, почти нормальными. Вот Славик научился контролировать своих демонов, не делал ничего такого, за что его можно было бы так сильно ненавидеть, а она все равно ненавидела. Ненавидела до такой степени, что терпела вот это все…

У Мирославы был план. Она шла к нему медленно, но верно. Ехала на своем воображаемом танке, мечтая когда-нибудь услышать, как хрустят под его гусеницами кости Славика. Может быть, только Славика. А может и Всеволода Мстиславовича. Она пока не решила, не собрала достаточно доказательств его вины, но отчего-то была уверена, что он тоже виновен. И тот факт, что он с самого начала пекся о ее будущем, казался Мирославе лишним доказательством его вины. Горисветов старший был не из тех людей, которые творят добро просто так. Это она знала точно, выяснила доподлинно за годы знакомства. Но по отношению к ней он добро творил, и это было пугающе странным. Мирославе виделись две причины. Первая – она зачем-то была нужна Горисветову. Вторая – он чего-то боялся и поэтому предпочитал держать ее в поле своего зрения.

Первая причина была хотя бы понятна. Мирослава оказалась весьма полезной инвестицией. Она была умна, смекалиста, легко сходилась с нужными людьми и так же легко умела добиваться желаемого для себя и для босса. Она была настолько удобной и полезной, что Всеволод Мстиславович даже благословил их со Славиком связь. Может быть, надеялся, что Мирослава сумеет обуздать демонов его единственного сына?

Вторая причина была туманнее, но от этого не казалась Мирославе менее вероятной. И с каждым прожитым днем она все сильнее утверждалась в своих подозрениях. Она точно знала стартовую точку всех своих прошлых и нынешних проблем.

Стартовая точка для нее ознаменовалась смертью. Мирослава умерла, но ее вернули. Возвращали долго, с отчаянной и яростной настойчивостью, стоившей ей нескольких сломанных ребер. Вернули, выдернули из мира теней в мир света, но, кажется, она все равно прихватила с собой клочок тьмы. Это было что-то страшное, не позволявшее Мирославе спать. И вот тогда в ее жизнь уверенной походкой вошли мозгоправы!

Первый был тот самый бабушкин знакомый психиатр. К нему Мирославу пару раз в месяц возил дядя Митя. Психиатр был по-своему хорош, но до конца не понимал глубины Мирославиной травмы. И тогда подключился Всеволод Мстиславович. Это ведь он познакомил Мирославу с модным и, как она потом узнала, очень недешевым психологом. Именно он поначалу оплачивал и дорогу в Пермь, и сеансы. Это уже потом Мирослава начала зарабатывать достаточно, чтобы рассчитываться с психологом самостоятельно.

Сеансы помогали. Она научилась не бояться и перестала просыпаться по ночам в холодном поту от приснившегося кошмара. Она научилась архивировать свои чувства, мысли и страхи и прятать их в кладовку с ментальным барахлом. В какой-то момент она начала это делать так хорошо, что напрочь забыла, что там хранится в этих пыльных коробках! Из полного спектра обычных человеческих чувств у нее осталась только тлеющая, но до конца необъяснимая ненависть к Славику.

Психолог объяснял Мирославе, где искать корни этой тихой ненависти. Он объяснял, а Мирослава боялась, как бы то же самое он не объяснял еще и Всеволоду Мстиславовичу. Но, судя по тому, что лояльность и симпатии босса к ней только крепли, психолог высоко ценил врачебную тайну. На самом деле он был хорош во всем, кроме одного. Чтобы разобраться с проблемой окончательно, Мирослава хотела вспомнить, а он заставлял забыть саму причину проблемы. Ей это казалось в корне неправильным. К тому времени она уж прочла не один десяток книг по психологи и даже психиатрии, прошла не один курс по самопознанию.

Курсы она впоследствии сочла бесполезной тратой времени и денег, хотя они тоже кое-чему ее научили. Вот хотя бы коммуникации и контролю. Но больше, чем психолог, для Мирославы не сделал никто. Оставалось лишь убедить его в собственной правоте, оставалось заставить вернуть ей украденные воспоминания. Она была взрослой и она была готова к тому, чтобы узнать правду. И психолог, кажется, тоже уже был готов сдаться, но вот беда – он трагически погиб. Его смерть стала трагедией и для Мирославы тоже. Она потеряла не только консультанта, но и друга. А еще она потеряла надежду. Самые важные воспоминания так и остались пылиться под замком в железной коробке, а Мирослава так и не получила ключ. Наверное, именно поэтому она без колебаний дала свое согласие на работу в Горисветово, принимая из рук Всеволода Мстиславовича тисненую золотом визитку другого не менее дорогого и не менее именитого психолога. Шеф пекся о ней с самого ее детства почти так же сильно, как дядя Митя, но иначе. Его опека выражалась в денежном эквиваленте, по-другому он не умел.

А Мирослава согласилась! Еще не так давно это назначение показалось бы ей падением с Олимпа на грешную землю. Еще не так давно с местом, где прошло все ее детство, у нее ассоциировалось все самое плохое, самое мучительное, все то, от чего она так старательно уезжала на своем воображаемом танке. Но тогда это решение показалось ей единственно верным. Чем ты ближе к эпицентру событий, тем проще взломать чертов замок на ящике с воспоминаниями.

Кто ж знал, с чем придется столкнуться… Если бы знала, то никогда и ни за что! Потому что она не безмозглая дура, а очень здравомыслящая особа. Была здравомыслящая… До тех пор, пока не вздыбилась и не зазомбовела. До тех пор, пока не начала вспоминать…

Вот и сейчас она вспомнила…

– …Почему ты не кричишь, мелкая?

И тычок в спину, прямо между лопаток. И вкус сырой земли на губах, потому что упасть красиво не получилось. Потому что упала лицом в грязь. И не сама упала, а помогли. Вот Славик и помог.

Это ли не повод для мести? Застарелая детская травма? Настолько ли она травматичная, чтобы ради будущей мести переживать то, что случилось минувшей ночью, ломать и травмировать себя заново? Мирослава не знала. Вернее, пока не решила. Здравый смысл и холодный расчет выручали ее раньше и выручат сейчас. Но для этого нужно улыбнуться, расслабиться и снова стать послушной заей. На время, просто, чтобы усыпить бдительность.

У нее получилось. Кофе Славику варила уже не мелкая и не тигрица, а зая. Варила и боролась с острым желанием сыпануть в чашку крысиного яду. Вот такая она была коварная зая!

– Думаешь, это тот же самый маньяк? – спросил вдруг Славик.

Он сидел за круглым столиком, подперев кулаком щеку. Вид у него был задумчивый.

– Какой тот самый? – Она не стала оборачиваться. Просто, чтобы он не увидел выражения ее лица.

– Тот, который орудовал тут тринадцать лет назад. Зая, не прикидывайся дурой! Твоя память ведь до сих пор при тебе?

Мирослава хотела было сказать, что не вся память, но решила промолчать. Вместо этого она поставила перед Славиком чашку с кофе, разведенным сливками. Все, как он любит. Все, что так бесит ее.

– Я не знаю, – сказала она, садясь напротив. – Не знаю, что думать.

– Зато я знаю. – Славик смотрел прямо ей в глаза. – Я думаю, что ты в большой опасности, зая.

Он говорил это очень тихо. Тишина нужна была для того, чтобы в полной мере насладиться ее ужасом.

– Почему? – У него ничего не выйдет. Если Мирослава чему-то и научилась, так это скрывать свой страх.

– Потому что он тебя тогда не добил. – В голосе Славика слышалось сочувствие. То специфическое сочувствие, которое очень плохо маскирует наслаждение чужой беспомощностью.

– Он добил. – Она улыбнулась невозмутимой улыбкой, на мгновение выпустив из клетки тигрицу. – Он убил меня, Славик. Ты тоже запамятовал.

– Не до конца. – Славик еще не разглядел тигрицу, он все еще загонял в темный угол беспомощную заю. – Он убил тебя не до конца.

– До конца. Я была мертва около четверти часа, а потом меня реанимировали. – Из последних сил Мирослава старалась, чтобы голос не хрипел. Иногда у нее получалось это контролировать. – Но я все равно не понимаю, к чему ты клонишь.

– Я клоню к тому, что он может прийти за тобой, зая. – Славик накрыл ее ладонь своей, сначала накрыл, а потом с силой прижал к столешнице.

В этот момент Мирослава поняла, почему он никогда не откажется от их отношений, почему, вероятно, даже решит на ней жениться. Ради вот этих моментов, когда можно поддерживать и контролировать ее страх. Он ведь тоже не дурак. Ему куда интереснее загнать в угол тигрицу, а не безмозглую заю. Это новая версия игры под названием «Почему ты не орешь, мелкая?», новая, куда более увлекательная и изощренная.

– Зачем ему за мной приходить? – Свободной рукой Мирослава провела по волосам, проверяя, не вздыбились ли они ненароком. А Славик принял этот жест за беспомощное кокетство, стянул халатик с ее плеча, коснулся кожи по-покойницки холодными губами.

– Затем, что ты единственная, кто его видел.

– Я его не видела. – Мирослава натянула халатик на плечо, едва справившись с желанием потереть кожу в месте его ядовитого поцелуя. – Все знают, что я его не видела.

– Ты видела, зая. – Славик покачал головой. – Видела, а потом забыла. Амнезия после пережитого стресса или в результате клинической смерти.

– Ну вот! – Она усмехнулась. – Я все забыла.

– А вдруг ты просто всех в этом убедила?

– Зачем? – На сей раз ее изумление было неподдельным. – Зачем мне это, Славик?

– Ну, мало ли зачем! – Он пожал плечами, убрал наконец руку. – Просто, чтобы они от тебя отстали.

– Кто – они?

– Да все! Менты, врачи, твоя бабка, мой батя. Они же все чего-то от тебя хотели, каких-то показаний, каких-то фотороботов. Я точно помню, мелкая, как они просили, чтобы ты его нарисовала.

– Кого? – По волосам побежали искры. Мирослава чувствовала их легкое покусывание.

– Душегуба. Он душил тебя руками. Значит, ты точно видела его лицо. Ты же классно рисовала, мелкая! Я помню, как ты рисовала. Мой батя потому и взял тебя в школу.

– В лагерь, – поправила Мирослава механически. – Тогда это был летний лагерь для одаренных детей.

– Да какая разница?! – Отмахнулся Славик. – Школа! Лагерь! Суть от этого не меняется.

А ведь действительно не меняется. В голове у Мирославы что-то щелкнуло, словно бы все электрические разряды разом. Названия разные, но суть одна. Горисветово всегда было связано с детьми. Не с обычными детьми, а с особенными. АЛёшенька так вчера и сказал, что все они были особенные. Он, кажется, тоже… Какой талант был у АЛёшеньки? Что-то связанное со спортом. Не теннис, нет. В те времена про теннис в этих краях еще слыхом не слыхивали. Тогда что?

…Ветер рвался в лицо, сбивая дыхание. Мирослава бежала, стараясь контролировать это самое дыхание, стараясь не выпускать из виду обтянутую белой футболкой широкую спину АЛёшеньки. Футболка была вся мокрая от пота, а АЛёшенька тогда был просто Лёхой.

– Догоняй, Мирослава! – Он обернулся, махнул рукой. Его дыхание было ровным, а улыбка веселой. Он точно знал, как правильно звучит ее имя. – Не отставай! Так ты никогда не научишься бегать!

Она уперлась обеими руками в столешницу, медленно, по-стариковски встала.

– Ты в порядке? – спросил Славик.

– Голова закружилась. – Мирослава попятилась от стола. – Сейчас воды глотну…

Он не встал следом, не попытался ей помочь. Он наблюдал и наслаждался увиденным. Тигрица забилась в дальний угол своей клетки. Он ее туда загнал без кнута, одними лишь правильно подобранными словами.

А тигрица пила воду жадными глотками и освобождала место на стеллаже своей памяти для нового воспоминания. В этом воспоминании АЛёшенька был Лёхой, бегал быстрее ветра и был нормальным. Пусть не семи пядей во лбу, но нормальным! А теперь он АЛёшенька, теперь он не бегает просто ради удовольствия, а патрулирует периметр. Как робот. Как заводной солдатик…

– Ты как? – спросил Славик.

– Уже лучше. – Мирослава отставила стакан, но к столу возвращаться не стала, отошла к окну. – Минутная слабость.

– Не мудрено. – Он понимающе кивнул. – Хорошего мало. Так почему ты отказалась рисовать его портрет?

– Потому что я его не помню. – Ее голос все еще звучал растерянно, но не потому, что она испугалась маньяка, а потому, что начала не только вспоминать, но и понимать.

Когда-то давным-давно она рисовала как Василиса. Нет, она рисовала лучше Василисы! Она была не просто талантливой, она была гениальной. Но то страшное лето едва не отняло у нее жизнь и точно отняло талант. Она была особенной, но в одночасье стала обыкновенной. АЛёшенька тоже был особенный, он бегал, как олимпийский чемпион. Он бы и стал олимпийским чемпионом, если бы у него тоже не отняли талант… А с талантом еще и разум… АЛёшенька был нормальным!

– Славик, – сказала она, глядя в туман за окном.

– Что, зая? – Он получил то, что хотел, насытился ее страхом и расслабился.

– Ты помнишь АЛёшеньку?

– Этого деревенского дебила? Не понимаю, почему ты про него вспомнила.

– Он не был дебилом. – Мирослава покачала головой. – Он был нормальным. Он так классно бегал. Он меня… – Она прикусила язык, чтобы не проболтаться, что именно Лёха учил ее бегать.

– Не важно. – Славик не заметил этой заминки. – Может, и не был, но сейчас он стопроцентный конченый дебил. Я видел его в конце лета – жалкое зрелище. Кстати, это была твоя идея – дать ему работу в Горисветово? Или папенька постарался?

– Моя.

На самом деле, это дядя Митя попросил ее взять на работу АЛёшеньку. Он попросил, а ей тогда было все равно, и она согласилась.

– Не справляется с работой? – Славик откинулся на спинку стула. – Ну так вышвырни его к чертовой матери. Такого добра в деревне навалом.

Он говорил об АЛёшеньке не как о человеке, а как о вещи, бесполезном барахле. Мирослава поморщилась. Но оставалось еще кое-что. Кое-что, что она хотела и могла выяснить у Славика.

– Я на днях видела Галю Свиридову. Представляешь?! – Получилось легко, словно бы мимоходом. – Только теперь она не Галя, а Гала.

– Галю? – Славик нахмурился, потер подбородок, словно бы вспоминая, о ком она. Или в самом деле не мог вспомнить?

– Она тоже была с нами в лагере. Она еще писала стихи. Помнишь?

В этот момент Мирослава и сама вспомнила. Гала Свиридова писала стихи. Хорошие ли, плохие ли, не в том они были возрасте, чтобы оценить это в должной мере. Но, наверное, потому она и попала тем летом в лагерь, из-за своего поэтического дара. Или просто по блату? Сейчас Мирославе казалось, что тогда, тринадцать лет назад, в Горисветово все было устроено точно так же, как и сейчас. Основные плюшки – для своих и нужных и небольшая квота – для деревенских и бесполезных. Такие ли они были талантливые? Возможно. Но всего одно лето не превратило бы их талант в гениальность. Но всего одно лето не принесло бы дивидендов никому из них. Наверное, у Всеволода Мстиславовича тогда еще не было связей ни в Минкульте, ни в Минобре. Или были, просто она об этом не знает?

Плохо, что память подводит. Плохо, что помнит она все обрывочно и совсем не детально. Последствия клинической смерти и длительной гипоксии мозга. Что тут удивительного?! У нее забрали воспоминания, но оставили чувства. Вот она точно знает, что любит дядю Митю, терпеть не может Галу, раздражается от вида Валика Седого, переживает из-за Лёхи-АЛёшеньки и ненавидит Славика. Были еще чувства, не до конца понятные, не связанные пока с конкретными людьми. Может оттого, что поблизости от Мирославы не оказалось людей, с которыми можно было бы эти чувства связать? Одно Мирослава знала точно – из прошлого она прихватила с собой боль. И это была чужая боль, которая не давала покоя, щемила сердце и заставляла раз за разом подбирать ключик к ящику Пандоры, стоящему в кладовке с ментальным барахлом. Кажется, пришло время заняться тем, что у нее так хорошо получается, заняться поисками информации. Не для Всеволода Мстиславовича, а для себя самой. Ведь для чего-то же она вернулась в Горисветово…

* * *

Этот день не задался так же, как и два предыдущих. Утро началось с визита семейства Самсоновых. Маменька продолжала истерить, папенька грозился судебными исками. Мирослава смиренно выслушивала все претензии и стенания, если и открывала рот, то лишь затем, чтобы в сотый раз извиниться и в сотый раз пообещать со всем разобраться. Кажется, у нее не получилось, потому что Самсонов старший ни от иска, ни от претензий не отказался. Мало того, пообещал дойти до самого! «Самим» он называл Всеволода Мстиславовича, а это значило, что Мирослава не справилась с возложенной на нее миссией, не сработала буфером между разгневанными родителями и своим шефом. Она не сомневалась, что шеф все разрулит наилучшим образом, но поражение записала себе в пассив.

К обеду подтянулись родители остальных учеников. Тоже возбужденные, тоже взволнованные, готовые забрать своих чадушек прямо сейчас до окончательного разрешения проблемы. Мирослава подозревала, что проблема скоро не решится, но чадушек отдала безропотно. Интуиция подсказывала ей, что чем меньше в Горисветово останется народа, тем лучше. Ее бы воля, она бы вытурила всех до единого и закрыла школу на амбарный замок. Но вытурить всех не получалось. К вечеру в Горисветово оставалось еще тринадцать воспитанников. Она не хотела выяснять, по какой причине родители решили оставить своих кровиночек в эпицентре событий. Вариантов у нее было несколько, но ни один из них не казался достаточно обоснованным. Если бы у нее были дети, она бы ни за что и никогда не подвергла их риску. Даже потенциальному. Даже гипотетическому. Никакому!

Но не все родители думали так, как она. Василиса Свиридова с самого утра занималась рисованием в мастерской. Мирослава увидела ее макушку в окошке, не удержалась и заглянула внутрь.

– Привет! – Она остановилась в дверях залитой солнечным светом комнаты. – Чем занимаешься?

– Здравствуйте! – Василиса обернулась. Выражение лица ее было не по-детски серьезным. – Я рисую. – А ответ был очевидным. Девочка рисовала что-то на закрепленном на мольберте листе бумаги. Со своего места Мирослава не могла разглядеть, что именно.

– А как ты пришла? – спросила она, делая шаг к мольберту. – Тебя мама привела?

– Я сама. – Василиса пожала плечами. – У мамы сегодня салон.

– Какой салон?

– Поэтический. – Василиса взмахнула рукой с зажатым в ней карандашом. – У нее салоны по пятницам. Это очень важно.

Мирославе захотелось прямо сейчас позвонить Гале, спросить, на самом ли деле поэтический салон важнее безопасности собственного ребенка, в красках расписать, как выглядела девочка, найденная мертвой в овраге. Но она не стала. Не потому, что не нашла бы нужных слов, а потому, что не сдержала бы слов нецензурных. Не сейчас, не при ребенке! С Галой она разберется позже, когда немного успокоится. Вместо этого она спросила:

– А что ты рисуешь?

Было видно, что Василиса не рада вопросу. Было видно, что Василиса не хочет показывать свою картину постороннему. Мирослава ее понимала. Она и сама была такой же. Кажется… Во всяком случае из памяти выплыло это щекочущее чувство раздражения от того, что ты в потоке, а тебе мешают, нагло вторгаются в твое личное пространство. Но она все равно вторглась, словно в спину кто-то толкнул. Она вторглась и замерла…

На белом листе бумаги была нарисована она. Только не она нынешняя, а она маленькая, тринадцатилетней давности. Тринадцатилетняя девочка в ночной сорочке, стоящая перед Свечной башней. И, наверное, это было бы удивительно, но хоть как-то объяснимо, если бы не волосы. Волосы у девочки на картине взвивались над головой, как взвивается пламя над фитилем свечи, а в глазах был неизбывный, мистический какой-то ужас. Наверное, причиной ужаса был огонь, горящий на смотровой площадке башни. Или темный силуэт за спиной у девочки. Отчетливо Мирослава видела только тонкую женскую руку, тянущуюся к плечу девочки. Тянущуюся к ее плечу…

– Кто не спрятался, я не виноват… – Ее голос упал до едва различимого шепота.

– Кто не спрятался, тот мертв… – вторила ей Василиса. Ее глаза сделались пустыми и тусклыми, как будто залитыми свечным воском. Наверное, именно это имел в виду Фрост, когда утверждал, что Мирослава зазомбовела. Наверное, вот так они и выглядят – зазомбовевшие…

А Василиса уже отвернулась к мольберту. Остро заточенный карандаш летал над листом бумаги, добавляя штрихов, деталей и жизни. А тонкая рука все тянулась и тянулась к нарисованной девочке. Еще мгновение – и все…

– Послушай, я… – Мирослава коснулась Василисиного плеча.

Договорить она не успела – Василиса завизжала. Ее лицо смертельно побледнело.

– Тише! – Обеими руками Мирослава обхватила девочку за плечи, прижала к себе. – Это я, Василиса! Это всего лишь я…

Василиса не пыталась вырваться и кричать тоже перестала. Она затаилась, словно маленький испуганный зверек, даже взгляда на Мирославу не поднимала. И это было хорошо, потому что еще одного «воскового» взгляда она бы не пережила. Она гладила девочку по голове и думала, как же ей теперь жить дальше, как им всем теперь жить. Потому что вот это все не случайно! Потому что не могут дети, не сговариваясь, рисовать один и тот же рисунок. Потому что не может быть так страшно без причины. Потому что пришла пора вспоминать!

– Ну, все? – Она дунула Василисе в макушку. Получилось несерьезно и смешно. Василиса тихонько хихикнула.

Вот и хорошо. От истерики они благополучно ушли. Сказываются многочисленные сеансы психоанализа.

– Напугала я тебя, Василиса?

– Немножко. – Девочка шмыгнула носом. – Неожиданно как-то…

Да уж, неожиданно – это слабо сказано!

– А зачем ты меня нарисовала? – спросила Мирослава самым легким своим тоном, самым ласковым своим голосом.

– Вас?! – Василиса удивилась до такой степени, что даже отстранилась. – Я вас не рисовала, Мирослава Сергеевна!

– А это кто? – Она указала пальцем на девочку на рисунке.

– Не знаю. – Василиса пожала плечами. – Это просто девочка… По памяти.

– По какой памяти? Откуда ты вообще взяла этот сюжет, Вася?

Мирослава сначала сказала, а потом уже укорила себя за фамильярное «Вася». Вот она, к примеру, не позволяла посторонним называть себя Мирой. Только своим, только самым близким. Но обошлось, Василиса, кажется, даже не заметила.

– Это мне приснилось, – сказала она шепотом. – Мне сейчас все время это снится.

– Башня?

– Башня. Девочка и…

– И – кто? – Мирослава затаила дыхание.

– И Хозяйка свечей. – Быстрым движением Василиса сдернула рисунок с мольберта и принялась рвать его на мелкие кусочки.

– Ты зачем? – так же шепотом спросила Мирослава, хотя стоило спросить совсем о другом.

– Еще нарисую. – Василиса швырнула обрывки в ведро для мусора. – Я сейчас могу рисовать только вот это. – Она жалобно всхлипнула. – Всегда одно и тоже! Представляете?!

Мирослава представляла. Она не знала, где корни этого чувства, но Василису понимала очень хорошо.

– Может тебе пока лучше вообще какое-то время не рисовать? – спросила она. – Если тебя это тревожит. Вот я, к примеру, перестала…

А ведь она и в самом деле перестала! Не просто так, ее что-то заставило отказаться от рисования. Просто она пока не может вспомнить, что именно.

– Я не могу. – Василиса вздохнула, прикрепила к мольберту чистый лист бумаги.

– Почему?

– Мама сказала, если я не буду рисовать и показывать результаты, меня исключат из школы, потому что школе нужны только особенные.

– Откуда она знает?

– Она знает. Она сама была особенной. Она писала стихи.

– А потом перестала?

– Почему перестала? – Василиса снова удивилась. – Пишет до сих пор.

– Хорошие?

– Для поэтического салона сойдет.

Она была еще маленькая, она была напуганная, но в ней уже был этот взрослый цинизм. Жизнь научила? Или маменька? С маменькой, кстати, нужно будет еще раз предметно поговорить. Чтобы не отправляла дочку в школу одну. Хотя бы сейчас, пока этот… пока маньяк на свободе.

– Не волнуйся, никто тебя не исключит. Я поговорю с твоей мамой.

Мирослава уже собиралась уходить, когда Василиса ее окликнула.

– А почему вы решили, что я рисую вас? – спросила она с любопытством. – Мне кажется, вы совсем не похожи на эту девочку.

Сейчас не похожа, но было время…

– Наверное, мне просто так показалось. Я уже не так уверена. А кто такая эта Хозяйка свечей? – Вот она и задала самый главный вопрос.

– Я не знаю. – Василиса пожала плечами. Она уже совершенно успокоилась. Похоже, перспектива исключения из школы пугала ее куда сильнее ночных кошмаров. – Я просто знаю, что ее так зовут. Она играет в прятки. И это плохие прятки.

– Почему?

– Потому что, кто не спрятался, тот мертв, – сказала Василиса зловещим тоном и рассмеялась. Так сразу и не понять, шутит она, или это отголоски недавней истерики.

Жаль, что рисунок она порвала, было бы любопытно углубиться в детали.

А вечером к Мирославе пожаловал следователь Самохин…

* * *

У Самохина была чуйка. Считай, с младых ногтей. Еще будучи зеленым пацаном, он умел безошибочно отыскивать потерянные вещи, решать логические головоломки. Оттого, наверное, и пошел в следователи. Романтика… мать ее! Тогда Самохину все казалось романтикой, даже несвежие, разложившиеся трупы, даже ночные выезды на «мокуруху», даже «висяки» ему казались романтикой, но потенциальной.

Вся эта пустая шелуха с него слетела за пару лет. Обычно именно столько требуется молодому оперу, чтобы понять, ошибся ли он с выбором профессии или можно тянуть лямку дальше. Самохин понял, что не ошибся, лямку тянул исправно, даже с некоторым интеллектуальным удовольствием. Особенно, когда дела попадались заковыристые, требующие того, чтобы над ними поломали мозги.

И Самохин старался. Мозги ломал, дела раскрывал, но с каждым новым делом понимал, что не все так просто, что, цитируя Вильяма нашего Шекспира, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! Одно из последних его дел было именно таким. Нет, к нему больше не приходили во сне мертвые девочки с проволочными крыльями, прикрученными прямо к ребрам, но острое ощущение того, что внешний мир сложнее и многослойнее, чем казался в юности, росло и силилось. Наверное, именно поэтому ему так не понравилось новое дело.

Да, отчасти из-за того, что жертва была еще ребенком. К такому не привыкнуть ни за что и никогда, сколько не старайся! Но было еще что-то… Может, место преступления? Снова овраг. И пусть здесь нет подушки из прошлогодних листьев, а по дну протекает вполне себе безобидная речушка, атмосфера здесь точно такая же, что и в деле с мертвыми ангелами. А атмосфера – это важно, это то, за что цепляешься шестым чувством.

Вот и сейчас Самохин «зацепился». В этом деле ему не нравилось абсолютно все: и место преступления, и стойкое ощущение, что убийство носит ритуальный характер, и свидетели. Ох, как же ему не нравились свидетели!

К мальчонке, обнаружившему тело, его вообще не подпустили. Но это и понятно: без разрешения официальных представителей ни-ни, а представители оказались со связями. Самохину даже позвонили сверху, особо предупредили, чтобы мальчика не трогал, не травмировал хрупкую детскую психику.

Парень на первый взгляд был ничего, хоть и выглядел неформально. К неформальным ребятам Самохин тоже привык и даже научился находить с ними общий язык, но в этом было что-то… настораживающее. Один только взгляд чего стоил! Самохин специально сначала понаблюдал за ним со стороны, оценил, так сказать, ху из ху. Парень был непростой. Не жался, не терялся, вел себя так, словно знал, как правильно себя вести. На все вопросы у него имелись ответы, как будто подготовился. А может и подготовился. Время-то было! Пока девчонка из администрации добралась до сети, пока позвонила в полицию, пока они приехали… Что угодно можно было придумать и обдумать. Кстати, сеть Самохин первым делом проверил. Она в этом чертовом месте и в самом деле не ловила. Вот и говорите после этого, что двадцать первый век на дворе! Как бы то ни было, а парень показался ему подозрительным именно этой своей холодной рассудительностью и собранностью.

А еще руки… Самохин был не из деликатных, перчаточки его страсть как заинтересовали. Очень, знаете ли, удобно надевать перчаточки на месте преступления. Правда, глупо после преступления их не снимать, но об этом Самохин подумал уже после того, как попросил свидетеля перчаточки снять.

А свидетель снял. Безропотно, без лишних возражений и лишнего смущения. Самохин посмотрел. Сказать по правде, он бы такое и не прятал, но это уже личное дело каждого, он тут парню не судья. А вот уточнить, при каких обстоятельствах все это приключилось, было бы не лишним. Или лишним? Очевидно же, что история давняя.

Еще хуже было со свидетельницей. Вот уж кто не понравился Самохину с первого взгляда! Молодая и сопливая, а уже такая высокомерная! Девица из администрации! Куда уж до нее простым смертным?! Смотрит с этакой снисходительной вежливостью, а в глазах льдинки. Опасная особь. Ох, опасная.

На вопросы девица из администрации отвечала четко, но каждое слово, словно бы просчитывала в уме. Дурочкой она Самохину не показалась, вот только он пока не решил, хорошо это для его дела или плохо. Девица отзывалась на заковыристое имечко Мирослава, но Самохину отрекомендовалась Мирославой Сергеевной, еще и подбородок вздернула этак вызывающе.

Ничего-ничего! И не таких ломали… Его дело сейчас маленькое – рыть да копать. Вот как нароет-накопает, так и посмотрит, ху из ху. И для начала Самохин решил копать под девицу Мирославу, потому что толстая тетка-воспиталка, которая не подпускала его к малолетнему свидетелю и смотрела коршуном, обмолвилась о каком-то «том деле» и на Мирославу посмотрела одновременно испуганно и многозначительно. Самохин мог бы прямо тут, не отходя от кассы, выяснить у дамочек, что за дело такое, но понял, что разговаривать с воспиталкой лучше с глазу на глаз. Потому даже виду не подал, что что-то там подозрительное заметил, раскланялся и удалился.

К воспиталке, которую звали Елизаветой Петровной Весниной, он явился утром следующего дня, когда никто не ждал беды и подвоха. Явился и строгим голосом потребовал объяснений, о каком таком деле она говорила. Елизавета Петровна пыталась юлить и изворачиваться, но у Самохина был богатый опыт общения со свидетелями и дамочку он «расколол» довольно быстро. «Расколол» и удивился, в какой, оказывается, тугой узел завязано все в этом Горисветово! Одна ниточка потянула за собой вторую, свидетели из этого дела, оказывались пострадавшими в «том деле».

А дело было громкое, просто Самохин о нем не знал, потому что перевелся в Чернокаменск меньше года назад. Как раз после дела с мертвыми ангелами. Решил, так сказать, сменить обстановку. Сменил шило на мыло…

Дело вырисовывалось любопытное, а в свете произошедшего на днях преступления тянуло на серию. Этого только не хватало… И Мирослава в том деле проходила пострадавшей. Только тогда она была не девицей из администрации, а тринадцатилетней девочкой Мирославой Мирохиной, на которую напал маньяк. Напал, начал душить и, если верить материалам дела, которые Самохин тут же затребовал, додушил-таки до клинической смерти. Но девочка оказалась невероятно везучей или невероятно живучей. А может, и то, и другое сразу. Маньяка спугнул местный житель Дмитрий Леонидович Елагин. Он же применил по отношению к Мирославе Мирохиной приемы реанимации – искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. По словам очевидицы – а очевидицей стала та самая Елизавета Петровна Веснина! – реанимационные мероприятия длились больше пятнадцати минут. То есть девочка была мертва довольно долгий промежуток времени, но Дмитрий Елагин проявил поразительное упрямство и продолжал реанимационные мероприятия. Дореанимировался до перелома нескольких ребер и чуда – девочка ожила!

Тут Самохин представил себя на месте Елагина. Смог бы он сам рискнуть вот так не чужой жизнью, а чужим рассудком?! Это по словам Елизаветы Весниной реанимационные мероприятия длились около четверти часа, а сколько они длились на самом деле? К началу мероприятия она не успела, стала свидетелем уже самого процесса. Тогдашний следователь пытался выяснить точное время у Елагина, но тот не запомнил, ему тогда было не до того. И вот вопрос! Как сильно он рисковал, возвращая девочку к жизни? Это счастье, что вернулась деловая и борзая Мирослава Сергеевна, а если бы вернулся безмозглый овощ?..

Самохин подумал немного и решил, что рисковал бы точно так же, как Елагин, шел бы ва-банк, не смог бы остановиться. Он уже начал заочно уважать этого Елагина, а еще планировал познакомиться с ним в самое ближайшее время. Благо, ходить далеко не придется, почти все фигуранты «того дела» сейчас обитали в Горисветово или в его окрестностях.

А «то дело» было ужасным и занимательным одновременно. Мирослава Мирохина была последней, но не единственной жертвой горисветовского маньяка. Почему горисветовского? Потому что все убийства совершались в окрестностях усадьбы. Тогда здесь еще не было элитной школы, но уже был элитный летний лагерь для одаренных детей. Считай, готовый курятник для лисы!

Сколько тогда погибло детей? По официальным данным за три летних месяца четверо ребят подросткового возраста. И вот тут с курятником Самохин, пожалуй, поспешил. Все дети, кроме одной девочки, которая приехала в гости к бабушке из Чернокаменска, были из ближайшей деревни. К лагерю отношение имела только Мирослава. Это если по официальным данным. А если копнуть глубже? Самохин собирался копнуть в ближайшее время.

«То дело» тогда как-то поразительно быстро перешло в разряд «висяков». Может быть, потому что родственники погибших детей не были достаточно настойчивыми? А может, потому что убийства прекратились? Мирослава стала последней жертвой маньяка. Вот только местные называли его не горисветовским маньяком, а свечным убийцей. Почему свечным? Догадаться было нетрудно. Лица всех погибших были залиты свечным воском. Удушение, глумление над мертвым телом и никакого сексуального насилия. Интересно, тогда, тринадцать лет назад, следствие пыталось установить связь между погибшими детьми? Ну, кроме возраста разумеется. Да и что возраст? Возраст был разный! Самой младшей жертве двенадцать лет, самой старшей – шестнадцать.

Подозревали ли тогда кого-то конкретного?

Подозревали сразу троих. Но у двоих мужиков из местных оказалось железное алиби на момент нападения на Мирославу Мирохину, а третий взял и пропал без вести. Вот на этого третьего и пытались все повесить. Может потому, что был он не из местных, может потому, что с его исчезновением прекратились убийства детей?

Самохин пристальнейшим образом изучил все материалы по «тому делу». Подозреваемый Разумовский Максим Игоревич по приглашению основателя лагеря Горисветова Всеволода Мстиславовича работал в усадьбе реставратором, что-то там реставрировал в Свечной башне. Самохин сделал себе засечку на память: про башню нужно будет узнать все, что только можно. Даже того, что он узнал из экскурсионных путеводителей, хватало, чтобы признать Свечную башню не только культурным наследием, но и культовым местом. Или оккультным, мелькнуло вдруг в голове. Самохин ухватился за эту мысль. Убийства детей можно было назвать ритуальными. Тут никаких сомнений! Значит, придется копать еще и под эту чертову башню! А пока стоило разобраться с реставратором.

Молодой человек из приличной семьи с хорошим образованием и прекрасными перспективами. Если судить по фото в деле, симпатичный, даже можно сказать, смазливый. Дамочкам такие нравятся. Дамочкам нравятся, а девочкам? Могла хоть одна из них увлечься этаким красавцем? Да запросто! А ему много и не нужно. Улыбнулся, подарил шоколадку, позвал на свидание. Или пообещал показать что-то интересное в овраге. Вот и сделано дело! А для двух погибших мальчишек он мог быть авторитетом, старшим товарищем, учителем, в конце концов!

Разумовский исчез в день нападения на Мирославу Мирохину. Последней его в тот день видела Елизавета Веснина. Утром она заходила к нему в Свечную башню по какой-то надобности. Самохин сделал еще одну засечку – уточнить, что за надобность такая была у Елизаветы Петровны к юному реставратору. На ум сразу же приходили амурные страсти, но Самохин себя одернул. В его работе последнее дело – придумывать факты. До фактов нужно докапываться. Вот он и будет докапываться.

А родители Разумовского, кстати, тогда очень сильно взволновались. Папа, профессор Пермского архитектурно-строительного университета, поднял на уши все тамошнее полицейское начальство. Вот вам и еще один рычажок, с помощью которого замяли то дело. Но в розыск Разумовского все равно подали.

Не нашли! Ни тогда не нашли, ни сейчас. Хорошо спрятался? Свалил за границу? Теперь ни у кого и не спросишь. У отца-профессора осенью того же года случился инсульт, сделавший его в одночасье глубоким инвалидом. Он прожил еще несколько лет под неусыпным присмотром жены. Жена тоже скончалась вслед за супругом. Их младшая дочь к тому времени уже жила в Германии, после похорон матери в Россию больше не приезжала. У кого спрашивать-то?

И тут включилась Самохинская чуйка! Если бы с любимой кровиночкой все было хорошо, да пусть бы он был трижды маньяком, но находился в безопасности, родители бы так быстро не слегли. В могилу их уложило горе, а еще, наверное, неизвестность. Вот такой виделась Самохину ситуация. Как бы то ни было, а честное имя Максима Разумовского осталось незамаранным, официально убийцей его никто не называл. По всем материалам он проходил как пропавший без вести. Вопрос, где и когда он пропал? И еще один вопрос – мог он вернуться спустя тринадцать лет, чтобы закончить начатое?

И Мирослава Мирохина… Та самая Мирослава Сергеевна, на минуточку! Девочка видела лицо своего убийцы. Не могла не видеть! Видела, но описать не смогла. От глубокой ли психической травмы или от длительной гипоксии мозга у нее приключилось это беспамятство? Или имелась какая-то иная причина? Единственный выживший свидетель оказался совершенно бесполезным для следствия. Такие дела…

Чтобы развеяться и еще раз осмотреть место преступления, Самохин решил спуститься в овраг. День катился к закату и на дне оврага уже было сумрачно, несмотря на безоблачное небо. Обычное дело для оврагов. Ему ли не знать…

Самохин шел вдоль русла неширокой и, надо думать, неглубокой речушки, смотрел то под ноги, то по сторонам. Свою фирменную чуйку он спустил с поводка, и она сейчас носилась по оврагу, как вырвавшийся на прогулку охотничий пес.

Это место было обычным. На первый взгляд… Изгиб русла образовывал небольшой затон, здесь река прекращала свой стремительный бег, здесь на берегу лежали бумажные кораблики. Самохин насчитал двенадцать. Все одинаково ровные, сделанные из одной и той же бумаги одной и той же рукой, но разной степени давности. От почти полностью белого, до бурого, покрытого высохшими нитями тины. Кто-то сначала пустил эту бумажную флотилию по течению, а потом выловил и выложил на берегу. Или это были разные люди?

Самохин поднял один из корабликов, тот, что посвежее и побелее, повертел в руках и развернул. На листе бумаги был рисунок. Вода уничтожила детали, но сохранила суть. Свечная башня. Девочка с рвущимися к небу волосами. И тянущаяся к девочке тонкая женская рука… Почти то же, но куда более схематичное, Самохин уже видел. Детский рисунок на мокром песке. Этот, вероятнее всего, тоже принадлежал детской руке, но мастерство художника сквозило в каждой линии. Мастерство и ужас.

Самохин подобрал второй кораблик, развернул. Тот же рисунок, почти полная копия. И третий, и четвертый кораблики несли на себе следы неизбывного детского страха. Последний двенадцатый расползся у него в пальцах, такой ветхой стала от воды бумага. Самохин аккуратно сложил рисунки, сунул в карман пиджака. Вот и все, чуйка привела его к чему-то необычному. Можно уходить.

Но не получилось… Взгляд Самохина приковала к себе медленно закручивающаяся в самом центре затона воронка. Она закручивалась неправильно, по часовой стрелке. Ему хватило одного взгляда, чтобы это понять, чтобы его еще не посаженная на поводок чуйка снова сделала стойку…

…А за его спиной кто-то стоял. В водной ряби он видел только свое отражение, но точно знал, что позади кто-то есть. И бесполезно оборачиваться, потому что увидеть это обычным взглядом не выйдет. Это можно только почувствовать – заледеневшей кожей шеи, вставшими дыбом волосами на загривке. Теперь воронки закручивались не только в затоне, но и у его ног. Это были крошечные воронки из былинок и листьев. Они плясали перед Самохиным, не давая ступить и шагу. А в воде он теперь видел не только себя…

Он был высок и, несмотря на худобу, широкоплеч. За его спиной мог спрятаться не только ребенок. За его спиной могла спрятаться даже женщина. Она и пряталась… А теперь вот тянулась к его плечу болезненно худой рукой. Рука тянулась, а он знал, если она коснется его хоть ноготком, ему конец. Это было совершенно иррациональное знание, на грани инстинкта, а он привык доверять инстинктам. Он слышал тихий, пока еще неразборчивый шепот и уже приготовился обернуться, встретиться лицом к лицу с тем ужасом, что притаился у него за спиной, когда услышал металлический звон.

Дзинь-дзинь… Одним проволочным перышком о другое… И легкое дуновение ветерка, словно бы ангельское дыхание. Стало легче. Отпустило.

Самохин давно отпустил ангелов, а они, выходит, все равно иногда возвращались, присматривали за ним. Вот и сейчас присматривают, отгоняют беду проволочными крыльями, помогают.

Он обернулся! Резко крутнулся на каблуках, приготовился к нападению.

За его спиной никого не было. У его ног тоже больше не вились воронки. Оставалась лишь одна, утаскивающая былинки на дно затона. Его чуйка снова сделала стойку. Он был опытный и матерый следак, но жизнь научила его верить в предчувствие. Предчувствие привело его к самой кромке воды. Самохин вытащил из кармана мобильный, глянул на экран и чертыхнулся.

Водолазов он вызывал, уже стоя на краю оврага.

* * *

…Тело нашли быстро. Вернее, останки – скелетированные, источенные временем, водой и подводными обитателями. Если судить по одежде, джинсам и клетчатой рубашке, тело принадлежало мужчине. Молодому ли?

На этот вопрос ответил спешно вызванный из Чернокаменска судмедэксперт.

– Судя по состоянию зубов, молодой. Возраст двадцать – двадцать пять лет. Рост выше среднего. Сантиметров сто восемьдесят.

Эксперт, мужчина средних лет, с брюшком и лысиной, сидел на корточках над телом, на Самохина смотрел снизу-вверх.

– Вот ты мне скажи, мил человек, как у тебя это получается? Как ты вообще додумался, что в этом болоте можно что-то отыскать? – спросил он с нотками легкой зависти и легкого восхищения. Видать, как и сам Самохин, еще не выгорел на работе, любопытствовал и интересовался. Самохин тоже полюбопытствовал:

– Богдаша, дорогой ты мой, – начал с максимальным пиететом, потому что давно для себя уяснил, что с экспертами нужно дружить, бывает, что от них зависит очень многое. – А вот ты мне скажи, какая причина смерти? И сроки, хоть примерные.

Эксперт, хоть и продолжал сидеть на корточках, но смотрел теперь со снисходительным превосходством человека, владеющего тайными знаниями.

– Экий ты быстрый, Самохин! Все-то тебе вынь да положь!

– Коньяк, – сказал Самохин вкрадчиво. – Пятилетний коньяк, Богдаша.