Вакарчук уверенно шел вдоль по дороге, постепенно публика рассасывалась, и очень скоро за ним следовал один только Колька, держась на безопасном расстоянии. Фонари, впрочем, если и горели, то через один, поэтому можно было не опасаться быть обнаруженным. К тому же сам физрук шел по-прежнему не оглядываясь.

Наконец свернули на просеку, прошли еще минут пять и нежданно посреди густого, казалось бы, парка оказалась ярко освещенная площадка. В центре – каток. Заснеженную эстраду облюбовали для переобувания, так что она была прегусто утыкана яркими шапочками, помпонами, платками. Галдеж стоял, как на птичьем базаре, из громкоговорителей орала музыка, от всего этого у Кольки ум за разум зашел. Он лишь на секунду выпустил из виду Германа, и тот немедленно куда-то делся.

Колька заметался, как гончая, потерявшая след, но вдруг прямо перед носом – над носом, что точнее, – возникла ярко намалеванная вывеска «Тир». По чистому наитию, подчиняясь интуиции, он нырнул в палатку…

…и немедленно ошалел еще больше: от грохота, пальбы, болтовни, толкотни. По сравнению с их тиром в парке этот казался настоящим базаром, а то и полигоном. Кого тут только не было – и инвалиды, какие-то странные персоны наполовину в гражданском, наполовину в форме, которые вопили и размахивали граблями, и местные чемпионы, каждый выход которых к рубежу с ружьями сопровождался сначала воплями: «рупь за Павлика мажу», «пятерку за Вовку держу», – а каждый выстрел – благоговейной тишиной. В застекленной витрине стояли разнообразные призы – подстаканники, губные гармошки, бритвы, портсигары – чего только не было, и на это зарились, облизывались, пускали слюни.

Кольку уже начало тошнить от местного антуража, как вдруг в глаза ему бросились по очереди: ухоженная борода, полный, розовый, довольно улыбающийся рот, внимательный, цепкий, делано-благожелательный взгляд, несокрушимый офицерский пробор…

Ошибки быть не могло: прямо перед носом, за стойкой с ружьями, в овечьей душегрейке поверх белоснежной сорочки, сиял начищенным пятаком Черепанов Владимир Алексеевич, он же Череп.

Колька машинально отвернулся, но тотчас сообразил: в полумраке тира, среди стольких лиц, физиономий и морд, Череп вряд ли сможет различить личность своего бывшего «подчиненного». Осознав, что он подобрался слишком близко, пацан постепенно отошел в тень и схоронился за нишей. Он видел, как Череп благодушно общается с посетителями, принимая медяки и бумажки, добродушно пеняет слишком активным тотошникам, великодушно позволяет мальцам палить бесплатно – по всему видно, что как был он, так и остался человеком «большой души».

И вот к нему-то – и снова не могло быть никакого сомнения – и причалил Герман Иосифович. Что-то сказал, глядя в сторону, Череп что-то ответил, затем, крикнув: «Саша, замени», ушел в сторону. Вакарчук отправился к выходу.

Палатка с тиром оказалась не палаткой, а полноценным зданием, в котором тир занимал две трети. Коля, пробираясь за физруком, увидел, как тот зашел с торца, который выходил непосредственно в сторону парка. Услышал стук, скрипнула, открывшись, дверь и хлопнула, закрывшись.

«Что ж делать-то? – соображал пацан. – Куда бежать? В милицию? Или позвонить по телефону. А что скажешь? Вижу своего главаря бывшего, спасите-помогите? А с Германом что же? Да фиг с ним, куда он денется. Ай да Герман, ай да разведрота. Правильно говорят – упырь упырю поневоле брат. С этим опосля, как бы главного не упустить…»

В этот момент мимо него, явно по нужде, пробежал в сторону деревьев мальчонка лет восьми.

– Эй, шкет, – остановил его Николай, – где тут милиция?

– А вон, – махнул рукой тот, – вдоль по аллее, ближе к метро.

Не теряя времени, Колька поспешил было туда, но очень скоро замедлил ход, задумался:

«А куда, право слово, мне торопиться? По всему видно, что гад этот тут корни давно пустил, вон каким сидит хозяином. Валить он никуда не собирается, у него все хорошо. Лучше прямо к Акимову. Ему и объяснять ничего не надо, он все знает. А раз так…»

Чего ж не пойти не разнюхать, о чем там эти двое растабарывают?

Он вернулся к тиру, зашел за угол, быстро осмотрелся и кошкой метнулся вверх по водостоку, к освещенному окну мансарды.

Они были по-прежнему там, сидели у стола, в креслах, разговор, судя по позам и выражениям физиономий, шел у них непростой. По счастью, старая оконная замазка местами вывалилась кусками, так что не только холодный воздух проникал внутрь, но и звуки вырывались наружу.

…– Гера, я тебе еще когда сказал: с такими вещицами давай сразу в ломбард. Мне нужно на кон выставлять, а не на аукцион.

Герман пожал плечами:

– Вещь дорогая. Зачем же брали, если не в состоянии расплатиться?

Череп, сложив руки на животе, покрутил пальцами:

– Почему ж не надо – надо. Что ж я, не понимаю? Потому и взял, что вещь сто́ящая. И отвалил жирнее, чем обычно. Заметь – без ордера «Ювелирторга».

– Это что-то новенькое? – поинтересовался Вакарчук. – Правила поменяли на ходу?

– Постараюсь донести в более доступной для тебя форме. Я не спрашиваю, откуда у тебя все это – беру беззвучно. И ты мог бы…

– …сговаривались на десять кусков, – прервал тот, морщась и потирая висок. – Вы, как изволили выразиться, отвалили только пять, ссылаясь на «обстоятельства». Извольте, Владимир Алексеевич, или вещицу обратно, или деньги. Прикажете получить?

– Эх, деньги-деньги, – вздохнул Череп, – все беды наши от них. Только и разговоров, что о деньгах. О душе бы подумал, Гера. Пора уже, чай, не мальчик.

Вакарчук не ответил, лишь вздернул брови.

– Да и зачем тебе деньги, дружок? Ты же все равно и тратить-то их не будешь. Некуда тебе их тратить. Не пьешь, не куришь, бабочки тебя тоже не интересуют…

– Бабочки? – удивился Герман.

Череп поморщился:

– Слушай, я же с тобой по-русски говорю. Бабочки, – он изобразил руками то, чем отличаются женщины от мужчин, – бабы, проще говоря.

– Ну, хватит, – отрезал он. – Платите или нет?

– Нет у меня сейчас денег, Гера. Вот будут, тогда…

– Когда?

– С деньгами заминка. Приезжай через недельку.

– Это уже третья «неделька». Сдается, что меня водят за нос.

Череп хлопнул пухлой ладонью по столу:

– Вот тебе гроши за сегодняшнюю партию, бери и иди свой дорогой.

Вакарчук спокойно пересчитал деньги, подбив их по краям в пачки, уложил в чемодан:

– Это я возьму, благодарю. Еще с вас пять тысяч, пожалуйста.

Череп встал, прошел взад-вперед по помещению, бросил взгляд в оконце – Колька отпрянул.

– Тут кое-что произошло, – начал он снова дружелюбно и как-то проникновенно, как старший дядюшка любимому племяшу, – я намедни прикинул наши с тобой делишки. И сложилось стойкое ощущение, что в совокупности ты уже наработал лет на десять… Смертную казнь, конечно, отменили, только ведь за тобой, милый друг, наверняка куча других подвигов, а?

– То есть вы мне угрожаете? – уточнил Герман после паузы.

– Я просто доношу до тебя мысль, что в нашем деле, коли за ниточку потянуть, чего только не повылезает. Не получится, дружочек, сделанное несделанным сделать, – довольный плоским каламбуром, Череп уселся на край стола, навис над собеседником, – время такое… А у меня, изволь видеть, в местном отделении рука. Так что, случись что, придет тебе крышка. Как это у Пушкина – получишь смертельный удар ты?

– Три карты, три карты… Понятно. Ну раз так, то расписочку попрошу у вас. По классике.

Череп дернул бровями:

– Что же не вексель сразу?

– Слову вашему нет у меня доверия, Владимир Алексеевич, – безмятежно рассматривая ногти, ответил тот, – уж больно оно у вас дешевое.

– Гнида ты позорная, – ласково отозвался Череп. – Ну хорошо, накалякаю…

Он и в самом деле вытащил из стола бумагу и карандаш, подумал, быстро написал что-то и щелчком пальца отправил лист собеседнику.

В этот момент внезапно с новой силой загрохотала музыка из громкоговорителей, какая-то развеселая компания с гамом проследовала мимо, Коля от неожиданности отпрянул от оконца и чудом не слетел с трубы, едва удержав равновесие.

Когда он снова заглянул, то Черепа в комнате уже не было. Вакарчук неторопливо пригладил волосы, надел кепку, поправил кашне, взял чемодан и отправился на выход.

Николай колебался недолго. Акимов совершенно прав, все эти личные моменты могут обождать, сейчас есть дела поважнее. Не опоздать бы на электричку. Колька бесшумно скатился с лестницы и поспешил в сторону платформы, туда, откуда они недавно пришли с Вакарчуком.

Сам же физрук, который, прячась меж деревьями, чиркал спичками, увидел знакомую фигуру, пожал плечами и вернулся к своему занятию. А именно: рвать на мелкие кусочки половину бумажного листа, на которой было выведено карандашом «Герман Вакарчук» и поставлена запятая.

– Грамотный, – процедил он, хмыкнув, – головастый.

* * *

Ольга, вопреки ожиданиям, все никак не возвращалась, так что уже и тетка Любовь начала поглядывать на часы:

– И где она шляется? Отдел кадров там всю жизнь до четырех был. Ох, как бы не пришлось деточку нашу с собаками по Сокольникам искать.

– Ничего, найдем, – с деланой беспечностью пообещал Акимов, – а я пока сгоняю за папиросами в ларек, глядишь, заодно и встречу.

Встретил, да не совсем Ольгу. В коридоре прямо на него вынесло ошеломляющей красоты рыжеволосую дамочку, хорошо одетую, в меру подкрашенную – и все-таки яркую, прямо-таки назойливо бросающуюся в глаза, пышную, налитую – но с такой тонкой, прямо осиной талией, что даже дух захватило. Как будто факел вспыхнул в темном коридоре…

Он отпрянул, она, мазнув по нему влажным глазом – вишневым, с поволокой, – прошла мимо, окутав Сергея невообразимым ароматом непонятно чего, но такого дурманящего.

В себя Акимов пришел уже на улице.

– Ходят тут всякие, – пробормотал он смущенно и отправился к табачному ларьку, что подле трамвайной остановки.

И тут же причалила «четверка», а из нее – на ловца и зверь бежит – выпорхнула серая, как туча, Гладкова.

– А подойди-ка сюда, дочка, – поманил ее Сергей. – Иди, иди, не бойся, на людях пороть не буду.

Крепко держа девчонку за локоток, Акимов купил папирос и повел добычу обратно, в сторону тети-Любиного дома.

…– Ты как вообще, с головушкой дружишь? Куда подорвалась-то? Какая фабрика?

– Резиновая, – угрюмо ответила Ольга.

– Дура ты резиновая. Соображаешь, что делаешь? Сбегаешь из дома, матери не сказав, куда идешь. Она трое суток под окном отделения белугой выла…

– Все вы врете, – по-детски возмутилась Оля. – Она небось и не сразу заметила, что нет меня!

Прошлось проглотить – в самом деле, драмы-то нагнал.

– Но все-таки непорядочно, – с укоризной увещевал Сергей. – Время-то какое, а ты – пропадать, не сказавши адреса.

– Не хочу в школу возвращаться, ясно? – вызывающе ответила девушка. – Я на работу устроилась. И вообще, что вы меня за руки-то хватаете?

– Слушай, Гладкова, ты меня знаешь, я же могу и терпение потерять, – напомнил Сергей. – А потеряв терпение, не посмотрю, что ты активистка и без пяти минут комсомолка – нарву лапника, ну и далее, по старой воспитательной схеме. Оль, давай не дури. Э‐э‐эй, слышишь меня?

Акимов развернул девушку, как куклу, переставил, как удобно, и, взявши крепко за плечи, легонько встряхнул. Она низко опустила голову, пряча глаза.

– Врать не умеешь, Оля. Не устроилась ты ни на какую работу. Во‐первых, кто тебя без документов из школы примет? Во‐вторых, отдел кадров закрылся в четыре, и все это время кое-кто из известных мне мелких, с косой, не иначе как на трамвае кругами катался.

– Откуда знаете? – угрюмо осведомилась она.

– Работа такая. В общем, так, Оля Гладкова. Ни на какую фабрику ты не пойдешь. Не для того мы войну выигрывали, чтобы в мирное время дети за станками стояли. Тебе учиться надо. Выучишься – тогда… медиком или преподавателем.

– А за станком кто стоять будет?

– Найдется кому, – твердо заявил Сергей, как будто сам уточнял этот вопрос, – и работать получше тебя, дурноголовой, будут. Давайте каждый своим делом заниматься будем и не лезть в чужое.

– То-то вы в мое не лезете, – попыталась огрызнуться девушка, но Акимов это мигом прекратил:

– Это как раз мое. Девчонка третий день дома не ночует, и никто не знает, где она. А может, лежит вон, в канаве, с перерезанным горлом. А я виноват буду: не предотвратил, не предостерег, сгубил жизнь не только какой-то пустяковой девчонки, но и тех, кого она не выучила, не вылечила… – он чуть поколебался, но закончил твердо: – Не родила! Ну, мое это дело или нет?

Так ему понравилось, как он высказался, прямо точь-в‐точь Сорокин. Как это он там сказал: связался черт с младенцем? Ну и ладно, пусть не черт, а пока сопливая девчонка, а кто ее знает, – глядишь, и черт подтянется.

Оля упрямо молчала, по-прежнему пряча глаза, но Акимов ясно видел, что они у нее сползают на мокрое место, как сердито моргают густые длинные, как у куклы, ресницы. Все, готово дело, Ольга собирается «капнуть».

– А ну не хныкать!

– Да ваше, ваше дело.

– Раз мое, тогда выкладывай, почто из дома сбежала.

– А вы… никому не скажете? – неуверенно спросила Оля и тут же саму себя пристыдила: как можно так плохо думать о Филипповне? Небось уже и Акимову рассказывать смысла нет. Однако вредный Палыч смотрел с хитрым ленинским прищуром и помогать в деле чистосердечного признания не собирался.

И Оля сухо рассказала… правда, не все. Про позорное третье место, про то, что не собирается больше заниматься, про то, что ерунда это все. И чем дальше она говорила, тем больше погружалась в полуправду, которая хуже лжи, и тем больше видела, как разливается по лицу Сергея Павловича – бесспорно, человека умного, – большое разочарование. И от этого девушка ожесточалась все больше, и закончила почти грубо:

– Все.

Акимов обреченно вздохнул:

– Все ли? Ох-хо-хо… Ну а что ж не рассказываешь, что, мол, с Германом при всем честном народе обнимались, шептались? И как он по возвращении тебе руку подал, выйти из вагона, а ты – фыр, мол, пошел к черту? Забыла?

Все, это была последняя капля. Оля расплакалась. Акимов быстро увлек ее в сторонку, обнял, гладя по голове и приговаривая:

– Оля, Оля, Оля Гладкова, что ты за пустяковая девчонка такая? Ну, успокаивайся, на вот платок…

– Спасибо, – прогнусавила она, – я ничего…

– Вот именно. Ну вот смотри сама, я вот тебя обнимаю – ничего?

– Вы – ничего.

– Ну а папа…

– Я папу не помню.

– Хорошо, ну дедуля бы обнимал – ничего?

– Ничего, – вздохнула Оля.

Акимов отобрал у нее платок, придирчиво оглядел заплаканное личико, заставил высморкаться:

– У, рева-корова. Нехорошо так поступать, Оля, бесчестно, не по-людски. Я вот тебе расскажу. Отправились мы как-то на разведвылет, а штурманом у меня женщина была, Настя Васина, жена капитана эскадрильи. Ну вот летим мы себе, а навстречу перехватчики – я туда-сюда, ну… в целом, не ушли, сбили нас. И вот мы с этой Настей к своим выбирались трое суток, а мороз под сорок был. Ночевали на снегу, сначала костер пережигали, прикрывая бушлатами огонь, потом лапнику – ну и устраиваешься на ночлег. Так у меня к тебе вопрос: если бы не спали в обнимку, спаслись бы или как?

Оля вспыхнула, отпрянула:

– Вы не понимаете! Это совсем, совсем другое!

Лицо Акимова стало жестким:

– Это ты не понимаешь. Это у тебя другое. В голове у тебя – не мозги, а другое! Точнее, черт знает, что такое у тебя в голове! И у Кольки твоего – тоже. Оба посказились! Сама, главное, оделась в рыбьи меха, руки трясутся от холода, инструктор по стрельбе оказывает… да что тут! – первую помощь, если посмотреть здраво, не по-бабьи. А она из этого итальянскую трагедию умудрилась состряпать. Гладкова, Гладкова! А про мать подумала?

– Ей все равно, – угрюмо проворчала Оля.

– А тетке тоже все равно? У нее, между прочим, одна комната, а ты тут заваливаешься, как к себе домой… А ты ее спросила? Может, у нее своя жизнь, симпатии.

– Я бы в общежитие…

– С какого… хм, тебе, с городской пропиской, еще и общежитие?! Площадь у тебя имеется. Так, все. Утерла нос, привела себя в порядок. Пошли, тетку успокоим – и на электричку. Как бы на последнюю не опоздать.

– Сергей Палыч, давайте, в самом деле, – торопила Оля, – а то где ночевать-то будем.

– К Любиной соседке попрошусь, – отшутился Акимов.

– Нужны вы ей больно, – задорно поддела девушка, – она таких не привечает!

Сергей лишь подбородком дернул: «Ишь ты! Егоза ядовитая!»

«О, полегчало, – с удовольствием констатировал Акимов, поспевая за Олей, которая чуть не вприпрыжку припустилась к дому. И хорошо, что не вляпалась никуда, а мало ли кто тут…»

– Ну вот что такое, а… Шли бы вы, товарищ, травить в другое место, – как мог цензурно укорил он хлыща, который, лежа брюхом на лавочке, самозабвенно исторгал во тьму сожранное и влитое.

Наспех, но душевно попрощавшись с тетей Любой, они поспешили к метро.

Стоило им скрыться за углом, пьянчуга как ни в чем не бывало поднялся и, прихватив чемодан, вошел в подъезд. Быстро, бесшумно, незаметно миновав общую кухню, по-особому постучался в дверь одной из комнат. Нежные ручки с алыми, остро отточенными ногтями не по-женски сильно ухватили за пальто, втащили внутрь, удавами обвили шею.

– Наконец-то, невыносимый человек, – прошептала женщина, жадно целуясь. – Я соскучилась, я ужасно соскучилась, до слез!

– Я ненадолго, мне ж на электричку…

– Нет! Не пущу! – заявила она, закрывая собой дверь.

– Что, до утра?

– До утра…

«Наверное, это и к лучшему. Подтвердит, случись что», – думал он, привычно расшнуровывая корсет. Он бы не признался и себе самому, что просто-напросто очень хочет поспать на нормальной кровати и чтобы не одному.

Некоторое время спустя женщина в вишневом халате, который так шел к ее глазам и медным локонам, раскрасневшаяся, томная, в непривычно хорошем настроении заявилась на общую кухню. И поставила кофе.

Кофе!

У присутствующих аж ноздри задрожали. Настоящий! Не морковка, не толченые желуди, а вот самый что ни на есть… в общем, кофе. Еще и турецкий.

А богачка, делая вид, что ничего не замечает, изящно орудовала туркой, великодушно позволяя посторонним вдыхать чудодейственный аромат. Ничего, пусть. Ей не жалко.

Когда она покинула кухню, одна из соседок заметила, что, надо полагать, гости у Лизаветы.

– Гости, – подтвердила другая, всезнающая. – Снова кудряш сероглазый к Лизке завалился.

– Стало быть, снова до утра скрип стоять будет, – хихикнула третья.

– А по мне, пусть хоть совсем кровать сломает, главное, чтобы не скандалила, – рассудила Ольгина тетя Люба, и ее единогласно поддержали.

Елизавета, интеллигентная, образованная женщина, заведующая сберкассой, что через два дома, за углом, отличалась бешеным нравом. И нередко устраивала на кухне такой тарарам, что соседкам приходилось поспешно отступать, бросая на поле боя керосинки. Да потом еще и утихомиривать с участковым.

А тут, приветливая, улыбчивая и цветущая, как пион, вернулась она в комнату, налила чашечку и подала мужчине, с наслаждением курящему на тахте.

– Сто лет не курил, – сказал он, виновато улыбаясь. – Махру не могу, а попробуй закури нормальную, скажут – шпион.

– Герочка, боже ж мой, кури на здоровье и с собой забирай, – нежно разрешила она, укладываясь рядом и прижимаясь. – Скажи на милость, зачем ты так безжалостно приглаживаешься? Такие волосы красивые.

– Это у тебя красивые, – он поцеловал как бы невзначай оголившееся плечо, – а мои как высохнут, так в разные стороны торчат, вылитый кульбаба.

Отсмеявшись, Елизавета предупредила:

– Завтра я чуть свет на работу. С утра много хлопот, да и потом народ валом повалит.

– Да, я тоже рано поеду, – он докурил, потянулся поставить на стол допитую чашечку. – Как раз мне ко второму уроку.

Женщина, прильнув к нему, играя волосами, поцеловала, обвела пальчиком отметину на его плече:

– Откуда обновка в мирное время?

– Да так, – улыбнулся он, на этот раз кривовато, – экспериментальное оружие осваивал… Да, а с чего это народ-то к тебе валит? У населения гроши завелись?

– Так реформа скоро, ты разве не слышал? Вот и тащат, у кого что есть.

– И ты туда же, Лизонька? – добродушно попенял он. – Это ж байка.

– Вот увидишь байку, – пообещала она. – По вкладам выгоднее обменивать будет, до трех тысяч на счетах – вообще один к одному.

– А на руках?

– В лучшем случае – десять к одному… так что если есть что в кубышке, неси лучше в сберкассу: и обменять будет проще, и выгоднее. То, что на руках, по бросовой цене пойдет.

Он прикрыл веки, успев скрыть острый котовий блеск, с деланым равнодушием заявил, что ему-то все трын-трава, потому что, мол, золотого запаса и ценностей у него нет.

– Помимо тебя. Иди ко мне.

* * *

В электричке Акимов, боясь перегнуть палку, предпочел оставить образовательный момент. Девчонка не дура, сама переварит и усвоит. В пользу того, что не дура, говорил тот факт, что пошла не топиться-травиться, а прямо в фабричный отдел кадров. И то, что все-таки прислушалась, поняла свою неправоту и вроде бы согласилась.

«Ну, проведена воспитательная работа среди молодежи, – с удовлетворением отметил Сергей. – Теперь бы еще второго психического отыскать, и хорошо бы живым».

Он аж похолодел от одной мысли, что может случиться.

«Не, ну Герман, конечно, мужик здравомыслящий, но кто его знает? Если на человека, да еще с контузией, напрыгнуть, да прилюдно… так, отставить. Как это Сорокин говорит: будет труп – будут и понятые, а пока эта… ох, спать охота».

После тети-Любиного чаю и разговоров, а более того – переживаний с беготней, нещадно клонило в сон. Как раз минут двадцать есть – вот и займемся…

Фронтовая привычка засыпать и просыпаться вовремя на этот раз сыграла дурную шутку, то есть не сработала абсолютно. К тому же и Ольга на нервах прикорнула – в итоге проехали одну станцию, еле поспели выскочить, и пришлось, потея и ругаясь, прыгать по шпалам минут сорок, не менее. Сходить с насыпи смысла не было никакого, снегу уже по колено.

Добравшись наконец до своей платформы, путники нос к носу столкнулись с красным и злым Пожарским.

– О, на ловца и зверь бежит, – отдуваясь, констатировал Акимов. – Салют, Николай. Ты-то мне и нужен…

– И вы мне очень как нужны, – угрюмо сообщил Колька, постукивая ботинком о ботинок, избегая смотреть на Олю. Та фыркнула, отвернулась и задрала нос. – Я битый час в отделении просидел, потом выставили. Остапчук сказал, вы звонили, сказали, на последней прибудете, я и побежал.

– Трогательно, – признал Сергей. – Для полноты картины цветов не хватает.

– Вот вы все шутите да на электричках разъезжаете, а там, к вашему сведению, Череп шляется, – зло выдал Колька.

После физических упражнений в виде прыжков по шпалам Сергей соображал плохо, но все-таки соображал:

– Где? Быстро.

– Тир в Сокольниках. Заведующим он там.

– Откуда знаешь?

– Сам видел. А с ним… – Колька не закончил, искоса глянув на Олю.

Ветхий торопыга-Акимов запрыгал, как овца: скорее! Бежать, выбивать машину аль на попутках, нестись-найти-обезвредить! – но нарождающийся Акимов‐следователь скомандовал: отставить. Смысла в беготне нет никакого, тем более Череп находится в опасной близости к оружию – пусть и учебному, но кто знает, нет ли у него настоящего. И если нахрапом попытаться его брать, то кто поручится за то, что он не пойдет на крайние меры: стрельба, заложники? Кто его знает, что этому кровососу на ум придет? А если «с ним», как выразился Николай, он видел еще кого-то, так это связи, дорогие товарищи!

Следовательно, как там, в инструкции народным следователям? Коли у одного нашли листовку с призывом к свержению советской власти, то должны возникать вопросы: где достал, кто печатал, где печатал; нужно глубже посмотреть вопрос, узнать, что за организация, идеи которой проводил, и тому подобное с так далее.

Связи нужны, вот что. Стало быть, нет смысла пороть горячку, а есть смысл сейчас с этими двумя мокрыми курями провести профилактическую беседу на предмет скромности в быту, этики и психологии межполовых отношений.

– Значит, так, дорогие мои, – начал Сергей внушительно, – сейчас мы с вами отправляемся провожать Ольгу, и по дороге я с вами буду вести воспитательную работу. Без возражений! Далее мы с тобой, Николай, пойдем до твоего дома, и ты мне все подробно обскажешь. Есть у меня к тебе, друг мой, парочка тем для обсуждения… насчет папахи, – подчеркнул Акимов, и Колька закрыл открытый было рот.

– Вопросы?

– А как же… – начала было Оля, и Акимов, решительно отметив: – Вопросов нет! – повлек их за собой.

Суть воспитательной работы свелась к систематическому бичеванию Колькиного самолюбия, неуверенности в себе и стремлению самоутвердиться за счет более слабого и зависимого женского пола. А равно и прерыванию возмущенных реплик Оли, которая с подобной постановкой вопроса была не согласна, но к дискуссии не была допущена в силу того, что Акимов приказал прекратить («Твое дело – в тряпочку молчать, и так наворотила выше крыши»).

– Охота поговорить-поспорить – сейчас с мамкой будет дискуссия, – пообещал он.

Оля сникла. Сергей сжалился и, приказав следовать за собой и не отставать, удалился на несколько метров вперед. Пусть пообщаются, самое время.

Расчет оказался верным: к тому времени, как подошли к дому Гладковой, ребята уже шли, держась за руки, и, хотя носы по-прежнему вроде бы смотрели в разные стороны, по всему было видно, что поговорили, объяснились и мечтают лишь о том, чтобы Акимов куда-нибудь делся.

«А вот не дождетесь», – злорадно подумал Сергей, изъяв Ольгу, и быстро водворил ее в родные стены. Судя по заплаканным глазам и выражению лица красавицы Веры Вячеславовны, ничего страшного деточку там не ожидает: поплачут, поцелуются да баиньки пойдут.

– Теперь с тобой, дружище, – вернулся он к Николаю.

Тот моментально опомнился, улыбка сошла с его довольного лица. «Совсем мальчишка ведь», – мелькнуло в голове Сергея, и пришлось уже себе напоминать о недопустимости распускания нюней.

– Сергей Палыч, такая ситуация: Череп заведует тиром в Сокольниках, устраивает всякие тотализаторы. И я у него… – Коля замялся. – Сергей Палыч, я у него Вакарчука видел.

– Опять ты за свое? Или… в смысле? Нашего?

– Ну да.

– Не померещилось тебе?

Колька заверил, что нет.

– Излагай подробности, – приказал лейтенант.

Они шли в сторону дома Пожарских, и Колька, собравшись с мыслями, стараясь не упустить ничего, поведал все, что слышал: про чемодан, про «вещицы», про расписки, про ссору по поводу денег… Акимов слушал и соображал. Картина вырисовывалась паскудненькая, в которую с трудом вписывалась положительная личность физрука. Которому он, по вполне понятным причинам, искренне симпатизировал.

Они давно дошли, пора бы расходиться, но какое там!

Стало быть, боевой офицер, командир разведроты и вообще герой, имеет связи с уголовником… Даже если предположить, что Вакарчук не ведает, кто такой Череп на самом деле, – допустим, что это так, – у них какие-то товарно-денежные отношения по поводу каких-то «вещиц»… причем бескорыстный Герман торгуется со старым чертом ради – и это ни много ни мало – пяти недоплаченных за что-то кусков, пеняя, мол, не брали бы, раз заплатить не можете.

«Ух ты. А сколько же получает учитель физической культуры в нашей школе, даже с учетом всех надбавок? Ну, четыре сотни, ну, четыре с половиной… Откуда вещи за такие деньги? Конечно, кроме пальто, хороших сапог и ботинок на смену у Германа-то и нет ничего. Что, тайный миллионер, распродающий батькино наследство?»

Память с лакейской услужливостью подкидывала разного рода детали и детальки: хорошее пальто, перешитое из хорошей же, прямо-таки отменной шинели, не только сапоги, но и великолепные ботинки на смену. Одеколон… нет, это не то. Всем известно, он его сам гонит, на домашнем самогонном аппарате. А что еще-то? Разговаривает на разных языках – так это вроде и не криминал, образованность-то. К тому же он откуда-то там…

– Со Львова, Сергей Палыч.

Акимов опомнился. Фу-ты, вслух забормотал?

– Вот что, Пожарский, – со всей строгостью начал он, – ты горячку не пори. Оговорить человека – это проще простого. Батю своего вспомни.

– Да помню я, помню…

– Вот, – Акимов позволил себе примиряющую улыбку. – Все-таки конкретно-то ничего подозрительного ты про него не скажешь.

– Скажу, – решительно заявил Колька.

– Ну-ка, ну-ка? – подбодрил лейтенант.

– У него награды не наши.

– Ну да, орден Славы, польский. И что?

– Нет, еще один. С цветком и мечами, Ленька, сын комендантши, видел. Все награды он надевает, не стесняется, а эту – нет. Но хранит. А зачем?

– Не знаю, – честно признал Акимов. – Ну и что с того? Нашел, подарили, память о друге…

Он вспомнил портсигар с драконом с ограбления Сичкина.

– Когда я в него попал… ну, тогда. Он по-немецки выругался.

Акимов не выдержал, ухмыльнулся снова:

– Доннерветтером? Я, когда по пальцу молотком попадаю, а кругом дети или женский пол, еще не так умею.

– Нет, – упрямо возразил Колька, – «аршлох» он сказал.

– Оп-па, – пробормотал Сергей. – Нда-а‐а.

– И потом, немец его узнал, который у Шоров, – заторопился пацан, увидев, что его слушают, – я уверен.

– Что, прямо вот так и сказал: «здравствуйте, либер конрад Херман»?

– Н‐нет… но он его точно узнал. Ух и морду он скроил тогда, постная рожа. А немца потом мертвым нашли, а говорили, что свои же грохнули, а все не так, он честный человек был и парням помог…

– Стоп, – приказал Акимов. – Сейчас голова у меня взорвется. Какой немец, тот, что военнопленный, с завалов? Которого ты в коллекторе нашел?

– Да не нашел я его! – с досадой признался Колька. Что уж тут наводить тень на плетень. – Ну убили его, Сергей Палыч. И наверняка Герман убил, к гадалке не ходи. Анчутка с Пельменем видели… – он прикусил язык, да было поздно.

– Ах, Анчутка с Пельменем, – со значением протянул лейтенант, – и Шоры. Эти? – он показал пальцем на окна на первом этаже. – Профессорские, с роялем?

Колька угрюмо кивнул.

– Теперь толком расскажи, не кусками. И что за привычка у тебя…

И снова Колька рассказал про рояль, про музыку, про Бетховена и про щи, про пруссака Гельмута фон Дитмара, который не хотел воевать, а пришлось, да еще в такой компании.

– Львов? – негромко и очень серьезно переспросил Акимов. – Ваффен-гренадерская?

Коля кивнул.

– Как же скверно-то все, – тоскливо заметил Сергей, – скверно, скверно и весьма… А чем этот Гельмут парням помог?

Рассказал Колька и это.

– Ну вот и папаха к чему… Слушай, а эти-то двое огольцов где? Ты их с тех пор не видел?

– Не видел.

– Не врешь?

– Нет, не вру, – заверил Колька удивленно. – Сергей Палыч, зачем мне врать-то?

– А вдруг… ты же вот ничего прямо сразу не говоришь. Откуда я знаю, Николай, может, ты приятелей своих, домушников, выгораживаешь?

– Какие они домушники? – возмутился Колька. – Влезли в тепле переночевать, что, убудет, что ли?

– Если бы. По домам они шарили, Николай, и, по всему судя, брали не только варенье, но и личные вещи, и немало вещей. Улавливаешь мысль?

Колька кивнул. Притопнул, сбивая снег со стоптанной обувки, наклонился штанину поправить – и вдруг память Акимовская выдала картинку: Колька, разгибаясь, вертит в пальцах гильзу-флакон с места убийства Витеньки-Пестренького. Гильза-флакон с нашатырным спиртом… как это там Романчук сказал, от мигреней? После контузии многие баловались. И Герман постоянно дергается, хватаясь за голову. Болит головушка-то контуженная.

«И все-таки не факт, Серега. Не факт. Не пори горячку. Все эти финтифлюшки – не более чем твои домыслы. Возможно, что и фикция. К тому же не надо забывать: лучше Череп в руках… тьфу ты, елки, типун те на язык».

– Так, давай с тобой решим: пока обо всем этом – ну ты понял – ни слова. Никому вообще, и Ольге тоже. Иди спать, мать извелась совсем. А я с утра сгоняю в Сокольники – там видно будет. Договорились?

Крепко, по-мужски, пожав парню руку, Акимов заметил напоследок:

– Везучий ты, Колька, молодец. Даже завидую по-хорошему.

Намертво приказав себе до утра не думать ни о чем – что-что, а это он умел мастерски, – просто так, для очистки совести Сергей прошелся мимо флигеля. Библиотека была заперта снаружи на амбарный замок.

* * *

Прямо с утреца, предупредив Остапчука, Акимов отправился в Сокольники, желая поспеть к открытию тира. Расчет был прост: посетителей будет немного и можно будет спокойно оглядеться и сориентироваться.

Посетителей и в самом деле было раз-два и обчелся, но человек, орудующий за стойкой, – парень лет двадцати, простоватого вида, с выдающимися щеками и глазами-щелками, – даже при богатом воображении не мог сойти за Черепа. В отделении, к которому относился тир, оказался отличный участковый – толковый, знающий, немолодой уже лейтенант.

– Ну, чего там опять? – проворчал он. – Скупка краденого?

– Чего это вдруг?

– Ну чего вдруг. Ничего. Тебя кто интересует-то, Вовка Баев, заведующий тиром на Лучевом?

– Меня-то скорее Черепанов Владимир Алексеевич интересует, главарь шайки домушников…

– Да ну? – равнодушно подивился участковый. – А по нему и не скажешь. Так. Проживает одиноко, скромно, тут же, на Егерской. По мелочи крутит чего-то, тотошничает, выставляет шмотье в качестве призов, но ничего плохого сказать не могу. Сотрудничает с органами охотно, иной раз и в качестве эксперта привлекаем, – разбирается в мазне, скульптурах – что-то типа музейщика. Ну и что узнает – доносит тотчас же. В криминале не замечен. Даже на катковой площади потише стало.

– Катковой?

– Ну да, где каток. Раньше пощипывали, потом пару раз заловили, разъяснили – с тех пор тихо. Да в целом не мое дело. Ордер есть у тебя или как?

Акимов мысленно шлепнул себя по лбу, но быстро нашел самооправдание:

– Так я только на пристрелку – глянуть, что и как. А то вдруг и не тот вовсе.

– И то верно, – одобрил участковый, надел фуражку, поднялся. – Пойдем, прогуляемся.

Прошли вдоль по парковой аллее, подошли к площадке, на которой уже собирались школьники с коньками на какие-то старты. Подходя к помещению тира, участковый глянул зачем-то вверх, хмыкнул, промычал: «Ну и ну». Поприветствовав паренька за стойкой с ружьями, участковый поинтересовался:

– Барин-то где? На водах?

– С утра не было, Аким Степаныч, – сообщил тот, – я сам открывал.

– А печати что?

– Он как вчера ушел, сказал, замени, мол, я сам все закрывал, опечатывал.

– А наверху?

– Откуда вы…

– Что, прямо вот так и ушел, не сказавши адреса?

– Прямо так и ушел.

– Ага, – кивнул участковый, – ушел он, как же. Пошли, Серега, за угол.

Паренек дернулся было, но участковый строго сказал: «Не твое дело. Работай давай».

Они вышли на улицу, обогнули здание тира, зайдя за угол, с торца, выходящего на парк, – тут имелся второй вход, ведущий на мансарду.

– Вишь, занавески не опущены? – спросил участковый, указывая пальцем. – Не то тут что-то. Барин всегда на ночь опускал, там у него контора. И, к слову, еще один ружейный шкаф.

– Почему Барин-то?

– Да так уж прозвали. Важный такой, осанистый, борода на пробор, – пояснил Аким Степаныч. – Так, знаешь ли, и тянет взять за эту растительность да попытать, чем занимался до семнадцатого года… Полезли, что ли?

Аким Степаныч больше отдувался и пожилого из себя корчил, на самом же деле вверх по лестнице взобрался, как серна, Акимов едва поспевал следом.

– Заперто, что ли? – спросил он, наблюдая, как старший товарищ смотрит на дверь, глубоко задумавшись.

– Да нет, Серега. В том-то и дело, что не заперто. Достань пистолетик, только осторожно, публику не напугай.

На полу «конторы» лежал завтира Баев, он же, как без особого труда установил Акимов, Владимир Алексеевич Черепанов – Череп. Сапог снят, большой палец в курке, дуло мелкашки – глубоко во рту. Под затылком запеклась, почернела уже лужа крови.

– Ничего себе новость, – пробормотал участковый, пряча оружие. – Я же говорю – тут что-то не так… Серега, будь другом, внизу телефон.

Акимов спустился с лестницы и только в зале тира запоздало дежурно пообижался на то, что его, дипломированного следователя, послали звонить в милицию. Завершив звонок, помчался наверх.