— Кое-кто надевал кожаные пояса с приклёпанными к ним цепями, — объяснила она. — Такие делают только на заказ.

М-да, этот номер не пройдёт. А жаль. Но должно же быть что-то, что мы можем сделать сами! Оставалось только придумать, что именно.

И всё-таки мы вышли на улицы! Да, мы наконец-то отыскали себе занятие: пошли писать мелом на тротуарах. Как говорят английские суфражетки: «Не словом, а делом». И правда, после всех этих бесконечных разговоров нам просто необходимо было заняться каким-то делом (кстати, а как у вас говорят: «заниматься делом» или «делать дело»? Впрочем, полагаю, сейчас уже не важно). К тому же нашёлся веский повод: как я уже говорила, в эту субботу будет большой митинг, а со слов Филлис и Мейбл мы знали, что на него нужно собрать как можно больше людей. Причём митинг не бесплатный (за вход берут шиллинг и шесть пенсов), так что объявлений понадобится много: в отличие от тех митингов, что проходят под открытым небом, случайными прохожими тут не обойдёшься. А значит, у нас с Норой есть прекрасная возможность постоять за правое дело (точнее, встать ради него на колени).

Это решение мы приняли вчера в школе. Вернее, нам помогла Стелла: мы и ей рассказали о митинге.

— И что, вы туда собираетесь? — поинтересовалась она.

— Если сможем, — ответила я. — Денег как раз хватает на билет.

— У меня тоже, — добавила Нора. — А возможность увидеть всех этих ораторов и по-настоящему почувствовать себя… ну, знаешь, частью движения — она определённо стоит шиллинга и шести пенсов.

Похоже, Стеллу мы не убедили, но из вежливости она решила ничего не говорить.

— Проблема только в том, чтобы заставить Филлис взять нас с собой. А ты её знаешь: постоянна, как ртуть. Особенно после того, что мы устроили в субботу.

— Эх, выйти бы на сцену и рассказать о том, что мы чувствуем, — мечтательно вздохнула Нора. — Только представь: мы — молодые политики будущего!

— Хуже и быть не может, — ахнула Стелла. — Коленки трясутся от одной мысли о том, чтобы стоять перед столькими людьми.

— Что ж, важных выступлений там хватит и без нас. Я только надеюсь, что люди придут. Ужасно выступать перед полупустым залом — только время тратить.

— А как вообще узнаю́т о таких митингах? — поинтересовалась Стелла. — В смысле, есть какие-то афиши, объявления в газетах или что?

— Конечно, — ответила я. — Но есть и другие способы: например, плакаты. Помнишь тех женщин с картонками за спиной? А некоторые ещё расписывают всё в деталях мелом на тротуарах.

И только я это сказала, меня как громом поразило. Судя по всему, Нора подумала о том же, поскольку, расширив глаза, воскликнула:

— Почему бы и нет?

Какую-то долю секунды я колебалась. Знаю, мы только что мечтали приковывать себя к зданиям и выступать с грузовиков, но это-то не пустые мечтания. Готова ли я к столь публичным действиям? Смогу ли присесть у всех на глазах и выписывать мелом лозунги? А что скажут прохожие? Вдруг они станут нам мешать? Но потом упрекнула себя за трусость: хватит уже воображать, пора действовать. Ан глийские суфражетки с их «Не словом, а делом» определённо правы: ну, может, не насчёт того, чтобы поджигать почтовые ящики (только представь, что сгорело бы одно из твоих писем), но во многих других случаях точно.

— Действительно, почему бы и нет, — сказала я, надеясь, что голос не сорвётся. — Нам ведь нужен только мел.

На том мы и порешили. А чтобы не терять времени, договорились заняться этим уже на следующий день, сразу после школы.

Найти мел было несложно: несколько кусочков всегда лежали в комоде, стоявшем у стены в столовой, вместе с обрывками шпагата, запасными перьями для ручки и полупустой чернильницей, забытой так давно, что чернила, похоже, превратились в смолу. Перед завтраком я пробралась туда, завернула несколько брусочков в носовой платок и сунула в карман, чтобы не перепачкать одежду ещё до того, как мы отправимся исполнять нашу миссию (хотя потом некоторое время опасалась, что раздавлю их, сев завтракать, и в итоге получу только горсть крошек).

— Ты не забыла, что после школы я иду к Норе на чай? — спросила я. Мы с Норой договорились, что я сошлюсь на неё, а она скажет своей маме, что придёт сюда: мы так часто звали друг друга в гости без предупреждения, что родители вряд ли стали бы нас подозревать.

— Нет, — ответила мама. Но едва я с некоторым беспокойством подумала о том, как легко в последнее время убедить наших мам позволить нам пить чай друг у друга в гостях (словно они сами ХОТЯТ от нас ненадолго избавиться), она добавила нечто такое, от чего кровь застыла у меня в жилах: — Впрочем, кажется, мы излишне докучаем миссис Кентуэлл, позволяя тебе так часто у них бывать. Мо жет, мне стоит написать ей записку и объяснить, что Нора — более чем желанная гостья у нас в доме?

У меня свело живот. Последнее, чего мы с Норой хотим, — это чтобы наши родители поняли, что, когда мы время от времени говорим, будто идём друг к другу в гости, на самом деле слоняемся по улицам, вляпываясь в бог знает какие неприятности. Мы нарадоваться не могли, что наши мамы не слишком-то хорошо знакомы. И, разумеется, вовсе не жаждем, чтобы ситуация изменилась.

— О, совершенно незачем, — наконец выдавила я. — Она говорит, что, пока Джордж в пансионе, в доме слишком тихо, и ей приятно, что я их навещаю.

— Как-то с трудом верится, — вмешался сидевший рядом со мной Гарри.

— Прекрати, Гарри, — оборвал его папа.

— Бьюсь об заклад, Кентуэллы только и мечтают об ещё одной визжащей и пищащей девчонке, — пробормотал Гарри в мою сторону, но совсем тихо, чтобы родители точно не услышали. Что, конечно, позволило им сделать вид, будто он ничего и не сказал. Подобные выходки всегда сходят ему с рук.

Как бы то ни было, больше мама с папой о записке для Кентуэллов не упоминали, и мы с мелом добрались до школы без происшествий. На перемене я показала свою добычу Норе и Стелле. Мы отошли к кабинету музыки, куда в такой час обычно никто не заходит.

— Прекрасно! — воскликнула Нора, взяв себе кусок мела.

— У меня их три, по одному на каждую, и запасной, если вдруг один потеряем.

— Как же мне хочется пойти с вами, — вздохнула Стелла. — Только не писать, а просто постоять рядом на случай, если кто-нибудь решит вам помешать.

Бедняжка Стелла! Всё-таки жизнь пансионерки — не сахар, сколько бы пьес они ни посмотрели и в какие бы наряды ни одевались (хотя, как я уже говорила, на первый взгляд всё это может показаться даже забавным).

— А ты не можешь сказать, что пошла к одной из нас в гости? — спросила Нора.

Но Стелла только покачала головой.

— О таких вещах нужно предупреждать заранее. Ты же знаешь, монашки нас просто так не отпускают, всегда тщательно проверяют, куда именно мы идём. В конце концов, им ведь за нас отвечать.

— Жаль, что ты не можешь пойти, — сказала я совершенно искренне, хотя в глубине души подумала, что Стелла может в последнюю минуту всё испортить: временами она трусливей мыши. Так что, может, и к лучшему, что она останется в школе вместе со своим вязанием.

— Кстати, а что именно ты вяжешь? — поинтересовалась Нора, заглянув в вышитую сумку, из которой торчали спицы и клубки шерсти: Стелла часто носит её с собой, чтобы успеть на перемене провязать хотя бы несколько рядов. Мне был виден только моток довольно милой тёмно-зелёной пряжи и аккуратно сложенное нечто платочной вязки.

— О, всего лишь шарф, — поспешно ответила Стелла. — Ну, точнее, два шарфа. В подарок.

— Шарфы? — удивилась я. — Мне казалось, тебе уже пора переходить на что-нибудь более сложное.

— Ты прекрасно знаешь, что шарфы тоже бывают достаточно сложными, — заявила она с оскорблённым видом. — Зависит от узора. А он здесь весьма непростой.

Я решила поверить ей на слово, хотя для такой опытной вязальщицы, как Стелла, задача всё равно казалась не слишком интересной.

— Что ж, тогда приятно провести время, — сказала Нора.

— Я бы пожелала вам того же, но это звучит слишком легкомысленно для такого серьёзного дела, — сказала Стелла. — Вас же не арестуют, правда?

— А за что? Мел ведь легко смывается, не то что краска. Ничего противозаконного. — Я встревоженно обернулась к Норе. — Или нет?

— Не беспокойся, — уверенно кивнула Нора. — Бояться нам нечего.

Но тем не менее, когда мимо нас прошли Грейс, Герти и бедная Мэй Салливан, которой так и не удалось выскользнуть из их когтей, она быстро сунула мел в карман. Правда, не раньше, чем Грейс это заметила.

— Что это у вас там? — ехидно поинтересовалась Грейс. — У тебя из кармана какая-то пыль сыплется.

Похоже, Нора всё-таки раскрошила мел, взметнув белёсое облачко.

— Не твоё дело, — буркнула Нора, отряхивая юбку.

— И вовсе не обязательно быть такой грубой, Нора, — надулась Грейс. — Я просто не хотела, чтобы ты всю юбку перепачкала.

— Взгляни — ни пятнышка, — ответила Нора. — Но спасибо.

И трио прошествовало дальше.

— Тебе и правда стоит перестать дразнить Грейс, — с упрёком сказала я. — Она только и ждёт повода на тебя наябедничать.

— Я всё надеюсь вынудить её показать Мэй своё настоящее лицо, — смутилась Нора.

— Оно того не стоит. Особенно если Грейс наябедничает твоей маме и тебя на пару месяцев даже на улицу не выпустят.

К концу уроков мы все немного нервничали. И больше всех Стелла, которая никуда не собиралась.

— Вы уверены, что это не опасно? — спросила она, провожая нас до ворот.

— А было опасно, когда миссис Панкхёрст заковали в кандалы? — торжественно провозгласила Нора. Но, уверена, под всей этой театральностью скрывался страх. Не говоря уже о том, что очутиться в кандалах ни одна из нас почему-то не желала.

— Пральна! — выпалила я так быстро, как только могла. — Давай уже пойдём и сделаем это!

Мы распрощались со Стеллой, поспешившей об ратно в школу, к своему вязанию, и двинулись в сторону центра. И только тогда осознали, что так и не выбрали, где напишем первое объявление. Нора предложила Сэквилл-стрит. Я возразила, что там вечно толпятся цветочницы, да и прохожих хватает, свободного места не найдёшь, и предложила Стивенз-Грин, но Нора сказала, что это чересчур далеко, а денег на трамвай у нас нет и мы провозимся слишком долго (я всё ещё считаю, что это ерунда: не так уж далеко этот Стивенз-Грин. Уверена, к шести мы уже были бы дома. Но её не переспоришь).

В конце концов мы решили начать ровно посередине: на углу Вестморленд-стрит, неподалёку от Колледж-Грин, как раз напротив того места, где, по словам Мейбл, она всегда продавала суфражистские журналы (хотя когда мы, разгорячённые и запылившиеся после прогулки, всё-таки туда добрались, то её не увидели. Что, вероятно, и к лучшему: я вовсе не была уверена, что собираюсь рассказывать Филлис о нашей акции).

— Подойдёт, — выдохнула я, когда мы добрались до перекрёстка. Улица оказалась весьма оживлённой: клерки и банковские служащие уже направлялись домой, а мостовую запрудили грузовики, фургоны, велосипеды и огромное количество автомобилей.

— Ладно, — кивнула Нора. — Кто первый?

— Я, — ответила я, сунув руку в карман и достав из запылившегося носового платка мел.

Мы присели на корточки, и я принялась выводить заглавными буквами:


ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН!
БОЛЬШОЙ МИТИНГ В СТАРОМ КОНЦЕРТНОМ ЗАЛЕ
1 ИЮНЯ В 20:00
ВХОД 1/6[22]


Какое-то время мы разглядывали надпись, потом поднялись. Прохожие уже начали с интересом посматривать на нас, пытаясь понять, что мы такое делаем.

— Ладно, — вздохнула Нора. — Пойдём-ка напишем ещё одну, пока к нам кто-нибудь не пристал.

Мы перебежали через дорогу к Тринити-колледжу, едва увернувшись от фургона прачечной, и остановились, не доходя до ворот. Тротуар здесь оказался у́же, чем тот, на котором красовалось предыдущее объявление, но людей было поменьше, и мы опустились на колени у самой ограды. Нора достала мел. Пока она выводила слова, уже написанные мной несколько минут назад, я услышала, как кто-то остановился у нас за спиной.

— Взгляни только на этих достойных юных леди, — зарокотал низкий уверенный голос. — Молятся прямо на улице! И, уверен, за души этих язычников из Тринити-колледжа.

Мы с Норой поднялись и отряхнули колени, намереваясь двигаться дальше.

— Должен признаться, — начал человек, оказавшийся пожилым джентльменом в строгом костюме под руку с богато одетой дамой того же возраста, как я полагаю, женой, — весьма приятно встретить таких набожных…

Но закончить фразу ему не удалось, поскольку теперь он видел, что именно мы делали, стоя на коленях.

— Господи, спаси и сохрани нас, грешных! — воскликнул он. — Теперь, значит, эти бесстыжие потаскухи и до детей добрались? Вам должно быть стыдно!

— Боюсь, что нам — нет, — бросила Нора. — Пойдём, Молли.

— А выглядели такими порядочными маленькими девочками, — пробормотала женщина. Мне показалось, она чуть не плакала от ужаса.

— Мы вовсе не маленькие, но, поверьте, очень порядочные, — усмехнулась я. — Как и те женщины, что будут выступать на митинге. Приходите и убедитесь сами.

Джентльмен и его жена лишились дара речи.

— Пойдём, Молли! — повторила Нора, и мы постарались как можно быстрее проскочить мимо ворот Тринити-колледжа. Пока мы шли, речь к женщине вернулась, и она завопила:

— Вот уж не думала, что доживу до этого дня! При личные ирландские девушки, а ведут себя будто хулиганки малолетние!

Свернув за угол, мы расхохотались.

— Молились, надо же! — воскликнула Нора.

— Ну, в некотором смысле так оно и было, — ответила я с вызовом. — Молились, чтобы люди пришли на митинг.

— Не уверена, что учителя в школе посмотрят на это именно так, — возразила Нора. — Или наши родители, если на то пошло. Уж скорее они согласятся с этой парочкой.

— Ну что, ещё одну? — спросила я, разглядывая оживлённую Графтон-стрит, по которой текли потоки людей, лошадей и транспорта, как моторизированного, так и гужевого. Тротуары здесь были слишком узкими и слишком переполненными, чтобы на них можно было писать. Разве что нам пришло бы в голову сделать это на стене какого-нибудь магазина — то есть несомненно вляпаться в неприятности.

— Давай просто напишем «Право голоса для женщин», — предложила Нора. — Так гораздо быстрее.

Что мы и сделали. Я опустилась на колени и огромными буквами вывела на тротуаре:


ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ИРЛАНДСКИХ ЖЕНЩИН


А потом, отряхнув платье (и стараясь не обращать внимания на любопытные и, надо сказать, удивлённые взгляды прохожих), была вынуждена признать, что время действительно позднее и пора идти домой.

Родители, безусловно, рассердились бы, узнай они, что я слоняюсь по городу, но на самом деле здесь мне ничего не грозит. Они вечно рассуждают о поджидающих на улицах опасностях, хотя я даже не представляю, что, по их мнению, может с нами случиться: уж точно не ограбление, поскольку денег у нас всё равно нет.

Я поделилась этой мыслью с Норой, но она не согласилась:

— А как насчёт Флоренс Домби в «Домби и сын»[23]? Какая-то отвратительная старуха завлекает её в переулок, чтобы украсть и продать её хорошенькое платьице.

Книгу я, конечно, читала, но и подумать не могла, что подобное может с нами случиться.

— Флоренс было всего шесть! — воскликнула я. — Уверена, даже Диккенс не думал, что старухи-воровки могут заманить в своё логово четырнадцатилетних.

Нас действительно никто никуда не пытался заманить, хотя какие-то мужчины довольно угрожающего вида и бросали нам вслед непонятные, но, судя по их ухмылкам, весьма забавные слова. А едва мы свернули на Дорсет-стрит, за нами увязалась ватага оборванных ребятишек, которые тотчас же принялись выпрашивать у нас мелочь.

— Ну же, барышня! — выкрикнула одна девчушка с огненно-рыжими, как у Норы, волосами. — Дай нам хоть полпенни!

— У нас и фартинга нет, — развела руками Нора.

— Простите, — добавила я так вежливо, как только могла.

Но сердце всё равно защемило, такими они были тощими и грязными. Я вспомнила, как однажды Дженни, сестра Мэгги, рассказывала, что в этой части города есть дома ненамного больше нашего, где живут десятки людей и на всех лишь одна уборная. Как жаль, что у меня не было для них пары монет! Хотя пара монет здесь ничего бы не решила. Будь у меня деньги, я бы с ними поделилась, но я даже не знала, как им это сказать, чтобы слова не прозвучали насмешкой или презрительным фырканьем. К тому же — хоть мне и было стыдно за это чувство — я их, таких шумных и таких грязных, немного побаивалась. Что, как я понимаю, было с моей стороны весьма глупо и заносчиво. Я и сама была бы грязной и, скорее всего, чересчур шумной, если бы росла в крошечной каморке в окружении множества других людей.

Впрочем, они быстро поняли, что денег у нас и вправду нет. «Раз вы в такой нужде, мы, так уж и быть, скинемся кто сколько может, наскребём для вас пару шиллингов», — хихикнула рыжая девчушка, и они, хохоча, побрели обратно на свою улицу. Может, если бы у женщин было право голоса, такие дети жили бы лучше, подумала я. Но потом вспомнила про тётю Джозефину, любившую говорить, что бедняки просто ленивы и что она не может понять, почему бы им почаще не мыться и не стирать одежду. Такие, как она, никогда не станут голосовать, чтобы улучшить их жизнь.

Вот бы я посмотрела, как сама тётя Джозефина стирает себе платье, живя в тесноте, без водопровода и без гроша за душой. Уж конечно, она ни разу в жизни даже платочка не постирала: всё отправляет в ту же прачечную, что и мы. А кружева заставляет горничную отбеливать вручную. Не слишком ли высокомерно с её стороны попрекать других нежеланием мыться?

— Ты что-то притихла, — сказала Нора, когда мы подошли к её переулку.

— Думала про тётю Джозефину, — рассеянно ответила я.

— Ну перестань. Подумай лучше, как нам отпроситься на тот большой митинг.

— А я уже подумала. Уговорю Филлис взять нас с собой.

Судя по всему, моя гениальная схема Нору не впечатлила.

— С чего ты взяла, что она согласится, раз уже отказалась? Я так понимаю, она считает, что мы слишком этим увлекаемся и, если попадём на митинг, твои родители тотчас же обо всём узнают. И что же может заставить её передумать?

— Шантаж, — самодовольно бросила я.

Да, согласна, слово отвратительное, но работает же!

Вечером, после того как отец дочитал очередную захватывающую историю о приключениях Питера Фицджеральда (тот спрятался от бандитов в каминную трубу, но теперь горничная, не подозревая о Питере, собирается разжечь под ним огонь), я зажала Филлис в углу.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— В самом деле? — устало переспросила Филлис.

— Да. Я хочу, чтобы ты взяла нас с Норой на субботний митинг.

— Сколько можно повторять? Нет и ещё раз нет. Ни одну из вас я с собой больше не возьму. Это слишком рискованно.

— Но почему? — возмутилась я. — Мы же всей душой поддерживаем движение.

— Вам всего четырнадцать.

— И что? Это нам не мешает. В конце концов, если мы победим, то через семь лет сможем голосовать.

— Какая чудовищная перспектива. От одной мысли, что вы получите право голоса, хочется раз и навсегда бросить весь этот суфражизм. Хотя, может, ты и права…

— Ещё как!

— Но я совершенно не хочу отвечать за вашу парочку. На митинге могут возникнуть беспорядки. Или вдруг эти ужасные хибернианцы явятся…

Об этом я не подумала. Но даже если так, мне всё равно хотелось туда попасть.

— Тебе не придётся за нами приглядывать, мы вполне способны сами о себе позаботиться.

— Если тебя отвезут в больницу в карете скорой помощи, родители первым делом обвинят меня, — сказала Филлис, явно несколько преувеличивая: скорая помощь после протестных акций не понадобилась ещё ни одной суфражетке (насколько мне известно). — Даже того, что я взяла тебя на митинг в парке и в «Фермерское подворье», хватит, чтобы в октябре меня не отпустили в университет.

Я как знала, что именно это она и скажет. Поэтому глубоко вдохнула и, выпрямившись во весь рост (всё ещё на три дюйма ниже Филлис), театрально объявила:

— В таком случае у меня нет выбора. Если не возьмёшь нас с Норой на митинг, я всё расскажу нашим престарелым родителям.

— Нет! — в ужасе отшатнулась Филлис.

— Определённо да, — подтвердила я. Хотя на самом деле, конечно, не стала бы: уж слишком это низко, подло и жестоко. Оставалось надеяться, что Филлис поверит в реальность моих угроз и блеф не вскроется. — Да ладно, Филлис! Мы не станем ввязываться в неприятности. Вот честное слово!

— Ты просто чудовище, — простонала Филлис.

— Ну пожалуйста, Филлис, — заныла я. — Всего один митинг. При первом же намёке на беспорядки мы улизнём из зала и поедем домой. Ты же знаешь, даже эти ужасные древние хибернианцы не станут бить девушек. По крайней мере, не моего возраста, — во всяком случае, я на это очень надеялась.

— Я подумаю, подлая ты мелкая тварь.

Но я совершенно уверена, что она нас возьмёт. Сейчас отправляюсь спать с неприятным осадком из-за всего этого шантажа, но на что не пойдёшь ради доброго дела? Попрошу Бога простить меня, когда стану молиться.



Позже

Я проснулась в четыре утра (о чём узнала, рассмотрев в свете уличного фонаря часы на каминной полке) и больше не могла заснуть, поскольку чувствовала себя ужасно виноватой из-за этого шантажа. Знаю, «не шантажируй» не входит в число десяти заповедей, и сомневаюсь, чтобы я когда-либо видела что-нибудь подобное в катехизисе, но, скорее всего, это просто настолько ужасно, что Бог даже не подумал предостеречь нас (хотя, полагаю, то же можно сказать и об убийствах, а они определённо хуже шантажа). В любом случае, есть это в Библии и катехизисе или нет (возможно, в Библии и есть, я её всю не читала), Бог явно не одобрил бы то, что я сказала Филлис. Так что в глубине души я знаю, что совершила смертный грех.

В общем, я решила, что было бы нечестно попасть на такой важный и нужный митинг столь гнусными средствами, поэтому с утра, во время завтрака, пока все уплетали тосты, а мама напоминала, что сегодня днём уйдёт к миссис Шеффилд обсудить ход сбора средств на благотворительность, я с самым значительным лицом обернулась к Филлис, давая ей понять, что хочу поговорить. Так что, когда все вышли из-за стола, она уже поджидала меня в холле.

— Что тебе нужно? Очередная порция шантажа?

Я задержала дыхание: кому приятно признавать свою ошибку, даже если знаешь, что иначе нельзя?

— Наоборот. Я ужасно переживаю из-за того, что пообещала всё про тебя рассказать. Ты, пожалуйста, знай, что я бы никогда этого не сделала.

Филлис вскинула бровь. Только одну — уж и не знаю, как она это делает. Я и сама пробовала, потому что это выглядит невероятно высокомерно и мне хотелось бы продемонстрировать это Грейс. Но сколько бы я ни старалась, обе брови поднимаются разом и я выгляжу скорее удивлённой. Хотя ещё год назад Филлис определённо не умела этого делать, и, возможно, в её возрасте я тоже так смогу.

— Правда? — переспросила она.

— Честное слово, Фил, я бы не стала. А сказала только потому, что мы очень-очень хотим пойти на митинг. Но я предпочла бы обойтись без ложных предлогов. Или притворного шантажа, — добавила я.

Похоже, мой страстный монолог Филлис не тронул.

— Тогда зачем мне тебе помогать? — спросила она. — Уж разумеется, не за твоё достойное поведение.

Я знала, что она права.

— Вряд ли я смогу придумать причину, — честно ответила я. — Может, кроме той, что мы действительно верим в наше дело и действительно хотим туда попасть. Чтобы лет через пятьдесят иметь право сказать потомкам, что присутствовали на самом важном суфражистском митинге, какой только видела Ирландия.

— Вашим потомкам… — повторила Филлис. — Что за дикая мысль!

— Я понимаю, почему ты не хочешь меня брать. Но подумай, как важно поощрять новое поколение борцов за правое дело! В смысле, нас с Норой, — добавила я, чтобы Филлис ничего не перепутала. — И у нас обеих есть деньги на билет.

— Ты ведь с меня не слезешь, правда? — спросила Филлис.

Я отрицательно замотала головой.

— Отлично, — вздохнула Филлис. — Поверить не могу, что снова поддаюсь на твой бессмысленный лепет, но всё-таки попрошу Мейбл оставить билеты для вас обеих — только потому, что вам будет полезно послушать выступления. Закалить, так сказать, характер — вам это явно не помешает. И деньги мне отдадите заранее: я уже поняла, что доверять вам нельзя.

— Спасибо, — смиренно сказала я. — И я действительно ужасно сожалею… ну, знаешь, из-за шантажа.

— Преступница из тебя не выйдет, — усмехнулась Филлис, — слишком легко сознаёшься. А теперь иди-ка ты лучше в школу.

Вот как получилось, что Филлис согласилась взять нас с Норой на митинг. Я знала, что она в конце концов сдастся: с ней всегда так. Вечером, когда я отдала ей деньги (Нора, сказала она, может заплатить в день митинга), Филлис попросила Мейбл взять билеты на четверых, после чего сообщила маме с папой, что ведёт нас на концерт на Вестленд-роу. К счастью, она удостоверилась в том, что у мамы нашлось другое дело (они с папой собирались в Клонтарф, в гости к папиному школьному другу, мистеру Кэмпиону) и она не сможет пойти с нами. Я по-прежнему чувствую себя виноватой из-за шантажа: о нём даже думать не стоило. Мне кажется, политика вредит душе: похоже, она сделала меня удивительно жестокой. Утешает только то, что я бы и правда никогда не донесла на Филлис. Надеюсь, Фрэнсис, ты это понимаешь, потому что вряд ли одобрила бы шантаж, даже ради благой цели.

И чтобы хоть как-то компенсировать причинённое мной зло, я решила написать ещё пару объявлений: в конце концов, до митинга оставалось всего несколько дней, а мамы в тот день как раз не было дома. Но когда я предложила Норе и Стелле присоединиться, обе они посчитали это совершенно неоправданным риском.

— Конечно, тот джентльмен с Колледж-Грин выглядел просто уморительно, — сказала Нора, — но представь, что он потащил бы нас в полицию, написал письмо родителям или что-нибудь в том же роде. Может, стоит выждать некоторое время?

— Ты девочка или трусливая мышь? — возмутилась я. — Митинг уже в субботу. Другого шанса оповестить людей у нас просто не будет.

— Я вовсе не мышь, — надулась Нора. — Ты и сама это знаешь. Но не могу же я сказать маме, что два дня подряд провела у тебя в гостях.

Она была права: мне-то предстояло оправдываться только перед Джулией и Гарри. И хотя оба, скорее всего, наябедничали бы родителям, если бы узнали, что я расписываю тротуары суфражистскими лозунгами, но о небольшом опоздании они, конечно, докладывать не станут — главным образом потому, что у самих рыльце в пушку: время от времени даже Джулия с Кристиной гуляют без спроса.

— Ну и ладно, я сама справлюсь, — проворчала я, чувствуя, что просто обязана помочь столь важному делу. — Мне даже не нужно ради этого идти на другой конец города: хватит и Ратленд-сквер.

Да, именно туда я и отправилась. В кармане пальто ещё со вчерашнего дня оставался кусочек мела. Впрочем, я слегка нервничала, потому что впервые шла в центр совершенно одна. Всю дорогу я старалась не думать об отвратительной старухе, укравшей дорогую одежду Флоренс Домби, утешая себя мыслью, что ни одна из моих вещей не выглядит особенно дорогой. Во всяком случае, недостаточно дорогой, чтобы соблазнить безумную воровку.

До Ратленд-сквер я добралась быстро. К моему огромному облегчению, там сегодня было довольно тихо. Присмотрев неплохое местечко у дверей Чарльмонт-хауза, я достала мел, опустилась на колени и только принялась красивыми большими буквами выводить: «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН! ПРИХОДИТЕ НА МИТИНГ В СТАРОМ КОНЦЕРТНОМ ЗАЛЕ 1 ИЮНЯ В 20:00. ВХОД 1/6», — как за спиной раздался голос:

— Молли?

Я тотчас же вскочила на ноги и обернулась, чуть не столкнувшись с идущим в мою сторону мальчиком.

Это был Фрэнк с каким-то свёртком в руках. Выглядел он озадаченным.

— Почему вы на земле? Споткнулись?

— Всё в порядке, я цела, — пробормотала я. И тут Фрэнк заметил буквы на тротуаре. Его зеленовато-голубые глаза расширились (они довольно приятного цвета. В смысле, такие глаза видишь сразу — не то что мои неопределённо-серые. Впрочем, мои ты наверняка не помнишь, настолько они непримечательные).

— Так это вы написали? — спросил он.

— Разумеется, — ответила я, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более вызывающе. Но думать я в тот момент могла только о том, что случится, если Фрэнк проболтается об этом Гарри. Уж Гарри-то определённо не смолчит. А что скажут мама и папа, узнай они, что я на потеху всему миру ползаю по земле, выписывая суфражистские лозунги? Даже представить невозможно! От этой мысли меня замутило.

— А вы-то сами что делаете в центре? — обвинительным тоном спросила я, надеясь, что это отвлечёт его от смысла объявления.

— Ну вы же знаете, моя школа совсем недалеко. Вот я и отдал регбийные бутсы в ремонт в одно местечко чуть дальше по улице, а сейчас забрал, — ответил Фрэнк, демонстрируя свой свёрток.

— О, понимаю.

— Слушайте, если вы думаете, что я кому-нибудь расскажу… ну, обо всём этом, то не беспокойтесь: обещаю, я буду нем как могила.

Я почувствовала такой прилив благодарности, что даже взглянула на него снизу вверх (он ведь намного выше меня), но потом вынуждена была себе напомнить, что, каким бы милым Фрэнк ни казался, он всё равно дружит с Гарри. Поэтому самым суровым тоном, на какой только была способна, заявила:

— Прекрасно. Поскольку это страшно важно и, если кто-нибудь об этом узнает, у меня будут ужасные неприятности.

— Я понимаю, насколько это важно, — кивнул Фрэнк. — Я ведь тоже считаю, что у женщин должно быть право голоса, помните?

И я сразу вспомнила наш разговор, когда он помог мне поймать Барнаби-Лихо. В тот день Фрэнк был ужасно мил. И я точно знаю, что он не рассказал Гарри, как я упустила Лихо, поскольку, если бы Гарри об этом узнал, я наслушалась бы всяких гадостей о том, какая я слабачка, раз даже маленькую пушистую собачонку не смогла удержать (хотя Гарри прекрасно знает, что этот чудовищный Лихо сильнее многих куда более крупных собак).

— Да-да, я помню.

Фрэнк опустил глаза и принялся разглядывать написанные мелом слова.

— Знаете, а я ведь до сих пор не сознавал, что вы и в самом деле активная суфражетка, — сказал он. — Но… разве вы для этого не слишком молоды?

— Я всего на год младше вас, — возмутилась я.

— О, я вовсе не это имел в виду! — воскликнул Фрэнк. — Просто… ну, я знал, что вы разделяете их идеи, но почему-то считал, что женщины, которые ходят на митинги и стоят с плакатами, — они все взрослые.

— В целом так и есть. Мы с Норой делали это по собственной инициативе. В смысле, мы никак не связаны ни с одним из суфражистских обществ или лиг.

В отличие от Филлис — но об этом не упомянула: может, я и не против того, чтобы Фрэнк знал о моей деятельности (уж какая она есть), но Филлис точно не хотела бы, чтобы я без спросу болтала о её участии.

К моему удивлению, Фрэнк был впечатлён такой откровенностью. До чего же приятно сознавать, что на тебя смотрят с восхищением! В конце концов, он — единственный мальчик, который это делает. Хотя вообще-то я нечасто виделась с мальчиками, не считая Гарри. Мои контакты с противоположным полом можно по пальцам пересчитать: даже в закрытой школе вроде твоей их вряд ли было бы меньше.

— И много объявлений вы уже написали? — наконец спросил он.

В приступе эйфории я чуть было не сказала, что да, мы занимаемся этим пять раз в неделю, а по субботам выступаем на митингах, — могу поспорить, он был бы поражён. Но не смогла заставить себя соврать.

— Честно сказать, это всего лишь второй раз. Ещё вчера немного поработали, — и я рассказала ему о джентльмене, который решил, будто мы молимся.

Фрэнк рассмеялся. Смеётся он ужасно мило и так заразительно, что невольно смеёшься вместе с ним.

— Вот бы на это посмотреть, — проговорил он с улыбкой в пол-лица.

— Такая физиономия, вы даже не представляете, — улыбнулась в ответ я.

— А в школе что об этом думают?

— Ну, насколько мне известно, учителя не знают. Но не думаю, чтобы они были категорически против. Точнее, — поправилась я, — не думаю, чтобы они были против права голоса для женщин. Но они бы вряд ли одобрили, что девушки слоняются по центру, занимаясь… ну, в общем, такими вещами…

— Особенно в этой шляпе, — усмехнулся Фрэнк.

Школьной формы у нас нет (хотя ходят слухи, что в следующем году введут), но на шляпной ленте у меня закреплён значок со школьным гербом — в этом году в средней школе все на них буквально помешались.

— Об этом я не подумала! Боже, вы считаете, кто-то может им рассказать? Я имею в виду, учителям? — Я с ужасом представила, как тот джентльмен заявляется в школу и жалуется матери Антонине.

— Ну, в этом я сомневаюсь, — ответил Фрэнк. — Похоже, он был слишком возмущён вашим смелым поступком, чтобы обращать внимание на шляпу.

— Тогда ладно, — выдохнула я. — Знаете, не то чтобы я не собиралась отстаивать свои убеждения. Но неприятностей мне бы не хотелось. Во всяком случае, без необходимости.

— По-моему, это весьма разумно, — кивнул Фрэнк. Он снова оглядел объявление. — А вы не собираетесь написать ещё что-нибудь? Если хотите, я могу посторожить.

— Правда? — переспросила я, уставившись на него с огромным удивлением. В голове мелькнула подленькая мысль, что вежливость Фрэнка — это какая-то уловка со стороны Гарри. В конце концов, они ведь друзья. А уж Гарри точно из тех мальчишек, кто удирает со всех ног, едва заметив полисмена, хотя пообещал сторожить, пока я что-то делаю. С друзьями-то он, вероятно, ведёт себя иначе.

Однако Фрэнк казался совершенно искренним.

— Конечно, — сказал он. — Мне кажется, то, что вы делаете, достойно восхищения. Никто из моих одноклассников не осмелился бы на подобное.

Что ж, хоть я больше и не планировала ничего писать, но скажи, Фрэнсис, разве могла я после таких слов просто пойти домой?

— Ладно. Тогда давайте за углом, на Фредерик-стрит. Это всё равно по дороге домой.

За угол мы повернули в беззаботном молчании: рядом с ним мне почему-то всегда легко. Наконец, поравнявшись с церковью, я сказала:

— Ладно, пусть будет здесь. Только поглядывайте, не идёт ли полисмен. — Правда, я по-прежнему не знала, будут ли полицейские возражать против надписей мелом, но так выглядело гораздо опаснее и увлекательнее. Потом, опустившись на колени, истратила остатки мела, чтобы поспешно нацарапать: «МИТИНГ ЗА ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН! СТАРЫЙ КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ, СУББОТА, 20:00. БИЛЕТЫ 1/6».

— Ну вот, годится, — несмотря на то, что меня потряхивало от возбуждения, голос звучал бодро и по-деловому. Знаю, я часто это говорю, но, похоже, из меня действительно получилась бы хорошая актриса. Надо попробовать принять участие в следующем школьном спектакле, если нам, приходящим ученицам, разрешат ещё что-нибудь поставить.

— Стоит поспешить, пока нас не арестовали за порчу государственной собственности, — усмехнулся Фрэнк, и мы торопливо двинулись в сторону Дорсет-стрит.

— Если честно, — призналась я, переходя дорогу, — я не вполне уверена, что стоило беспокоиться из-за полисмена. Думаю, против мела он бы не стал возражать — это же не краска. В смысле, арестовывать нас не за что.

Но Фрэнка это нисколько не расстроило: напротив, вид у него был чрезвычайно довольный.

— Что ж, — беспечно ответил он, — всё равно выглядело так, будто мы нарушаем закон. Надо сказать, нервы щекочет будь здоров. Вот бы рассказать об этом в школе…

Я окинула его обеспокоенным взглядом.

— Но вы ведь не станете, правда? Вы ведь обещали.

Похоже, Фрэнка это задело.

— Разумеется, нет. Моё слово — кремень. Или что-то вроде того. Так что не тревожьтесь.

Я была ужасно рада это слышать.

— А то ведь Гарри такой: узнай он об этом, уже бы нёсся прямиком к папе с мамой. Меня бы тогда ещё пару месяцев из дома не выпустили.

— Знаете, Гарри не так уж и плох, — возразил Фрэнк. — Держу пари, он бы не стал на вас доносить.

— О, это вы не знаете, каким он бывает дома. Хотя нет, на самом деле знаете: вы же видели, как он швырнул в меня носки.

— Он бывает несколько… хамоват, не отрицаю.

— Несколько?

— Ладно, ладно, чересчур хамоват. Но уж поверьте, он гораздо лучше обо всех вас отзывается, когда вас нет рядом.

— С трудом верится, если честно.

— На днях Мёрфи — это парень из нашего класса — сболтнул что-то вроде: мол, не повезло Карберри, полон дом девчонок, — сказал Фрэнк. — Он ведь знает, что у Гарри три сестры.

— Ну, могу только представить, в каких выражениях Гарри с ним согласился. Он вечно твердит нам, как это ужасно.

— По правде сказать, он вас защищал. И ваших сестёр. Рассказывал, что все вы «славные девчонки».

— Вы это придумали! — воскликнула я, не веря собственным ушам.

— Нет, честное слово, он так и сказал! И вообще, говорит, иметь сестёр не так страшно, как старшего брата, который всегда будет лучше тебя играть в регби. У Мёрфи брат в основном составе, — добавил Фрэнк, — а сам он даже не в юниорской команде, как мы с Гарри.

Я была так удивлена, что просто не находила слов.

— Безусловно, он может быть на редкость раздражающим, — продолжал Фрэнк. — И с вами, не стану скрывать, он ведёт себя по-скотски. Но, знаете, со временем он это перерастёт.

И тут я впервые в жизни задумалась, что, может, он и прав.

Больше мы о Гарри не говорили — в основном о книгах: мы оба без ума от «Трое в лодке, не считая собаки» и рассказов о Шерлоке Холмсе. В детстве у меня любимой была «Пятеро детей и Оно», а у него, оказывается, — «Искатели сокровищ»[24].

— Мне она, конечно, тоже нравится, — сказала я. — Но всё же я предпочитаю книги, в которых происходит что-нибудь волшебное: читаешь их и понимаешь, что всё может вдруг измениться и стать гораздо интереснее, чем обычно.

— Полагаю, в реальной жизни всё тоже может измениться, — возразил Фрэнк. — Держу пари, пару месяцев назад вы и подумать не могли, что будете выписывать политические лозунги на тротуарах.

— Думаю, вы правы, — согласилась я. От этой мысли мне вдруг стало тепло и приятно, пусть и не так волшебно, как если бы я взаправду встретила древнего Саммиэда, способного исполнять желания, как в «Пятеро детей и Оно». Впрочем, мы к тому времени уже свернули на Дорсет-стрит, а уж она-то совсем не волшебная (хотя я помню, как в «Истории с амулетом» дети нашли Саммиэда в грязном зоомагазине на улице вроде этой).

— А мальчики в школе что-нибудь говорят о суфражетках? — спросила я. Мне было ужасно любопытно, что думают об этом мальчики-ровесники, но поинтересоваться у Гарри, не вызвав его подозрений, я не могла.

Фрэнк, похоже, слегка смутился.

— Не думаю, что мне стоит об этом рассказывать.

— Сомневаюсь, что услышу что-то, чего не слышала от тёти Джозефины или Грейс Молиньё, — усмехнулась я. — Это самая ужасная моя одноклассница.

— А я практически уверен, что они переплюнут даже Грейс Молиньё. Какой бы ужасной она ни была.

— Ну же! Можно мне всё-таки об этом узнать?

— Только если вы настаиваете, — вздохнул Фрэнк. — Ладно… Они считают, что суфражетки — просто отчаявшиеся старые девы, которые хотят заполучить право голоса, потому что они не могут заполучить мужей.

— Ну, это неправда. Многие лидеры движения замужем. И кстати, именно с этого начала бы Грейс.

— Кроме того, — продолжил Фрэнк, — они говорят, что, если суфражетки продолжат требовать права голоса, Лондон никогда не предоставит нам гомруль. В смысле, что это используют как предлог, чтобы заблокировать парламентский билль.

— Какой вообще смысл в гомруле, если право голоса будет только у мужчин?! — воскликнула я, переходя Дорсет-стрит.

— Я-то понимаю, что вы имеете в виду. Но не думаю, что ребята в школе с этим согласятся. Эй, осторожно!

Я так рассердилась, что не заметила большого угольного фургона, несущегося прямо на нас. К счастью, Фрэнк успел схватить меня за руку и оттащить в сторону.

— Боюсь, вся ваша доблесть будет напрасна, если вас собьёт угольщик, — улыбнулся он. Улыбка у него ужасно милая. Или я уже это говорила? В общем, через пару секунд я поняла, что он всё ещё держит меня за руку и мне очень приятно. Но тут он её отпустил, и мы помчались к противоположному тротуару. А потом вернулись к разговору о книгах. Беседа оказалась такой увлекательной, что, когда на углу его переулка нам всё-таки пришлось расстаться, я была до смерти огорчена.

— Спасибо, что присматривали за мной.

— О, не стоит благодарности, — ответил Фрэнк. — Надеюсь, митинг будет что надо. Вы же, я думаю, пойдёте?

— Конечно, — гордо заявила я.

— Что ж, в таком случае чудесного вечера. И не беспокойтесь, ни одна живая душа не узнает.

Я долго смотрела ему вслед, потом вздохнула и молча побрела домой.

— Ты где это была? — набросилась на меня Мэгги, едва открыв дверь. — Меня не предупреждали, что ты куда-то идёшь.

— А, пустяки, заскочила к Норе, — очередная до отвращения лёгкая ложь. — Ты ведь не станешь рассказывать об этом маме? Я ей не говорила, что задержусь.

— Полагаю, причин упоминать об этом у меня не будет, — улыбнулась Мэгги. Но потом её взгляд упал на мою юбку, и улыбка вмиг исчезла. — Это что ещё такое, господи боже? Юбку только на прошлой неделе носили в прачечную!

Я опустила глаза и увидела, что на коленях остались белёсые отметины, — должно быть, забыла отряхнуть, когда дописала второе объявление.

— Ничего страшного, просто немного мела. Мы в классики играли.

— А ты не старовата для классиков? — нахмурилась Мэгги.

Что-то в её тоне подсказало мне, что она знает о моей лжи. И о том, что это как-то связано с суфражетками. Но лишних вопросов она, видимо, решила не задавать.

— А что, неплохая разминка, — беззаботно бросила я. Потом, схватив папину одёжную щётку, лежавшую в прихожей, добавила: — Схожу-ка я на задний двор, отряхнусь. Не хочу, чтобы по всему дому пыль летела, — и, прежде чем Мэгги успела что-либо сказать, юркнула в кухню, а оттуда через заднюю дверь во двор.

Стряхнуть мел с юбки оказалось легко, но я поняла, что в будущем должна быть осторожнее. Мэгги, конечно, на моей стороне (или, по крайней мере, на стороне нашего дела), но я всё не могу забыть её слов о том, как поступят родители, если узнают, что она в курсе моей деятельности. И ещё, пожалуй, больше не пойду писать объявления в одиночку.

Напереживавшись из-за того, что меня могут застать на месте преступления, теперь я чувствую себя совершенно вымотанной. До чего же трудно иногда быть тайной суфражеткой! Тем не менее я рада, что сделала это. И рада, что повстречала Фрэнка, хотя и не могу поверить, что в школе Гарри говорит о нас по-доброму. Вот уж действительно: жизнь полна сюрпризов.

Пора заканчивать. Удачи тебе на премьере: уверена, ты будешь великолепна. Надеюсь, кто-нибудь сфотографирует вас в костюмах, чтобы ты, когда приедешь на каникулы, смогла показать мне, как это выглядело, — всё никак не могу представить тебя с накладной бородой. Хотелось бы и мне устроить что-нибудь подобное, но в средней школе пьесы разрешают ставить только пансионеркам. Мы с Норой считаем, что это крайне несправедливо. Впрочем, кое-кто из девушек постарше принимал участие в рождественской постановке «Двенадцатой ночи»[25], а Филлис в выпускном классе была удивительно хороша в роли Джульетты, так что, может, у нас ещё будет шанс себя проявить. В любом случае я надеюсь, что для тебя это будет блестящая неделя, — обязательно напиши мне и всё расскажи. А я в следующий раз напишу, как прошёл большой митинг. Хотелось бы верить, что наша писанина окупится и зал заполнится доверху!

Любящая тебя


Молли