Как бы то ни было, в тот день, кажется, от тёти Джо зефины устал даже папа, а ему ведь не приходится говорить с ней на неделе, поскольку она заходит днём, когда он на работе, так что худших её проявлений он не застаёт. Домой он вернулся с головной болью (вероятно, переслушал монологов тёти Джозефины) и сразу лёг, поскольку был слишком измотан, чтобы читать нам о приключениях Питера Фицджеральда. Но я была не против пропустить П. Ф.: по крайней мере, смогу спокойно почитать «Не сдавайся».

Это был обычный тихий вечер. Папа храпел наверху, мама играла на пианино что-то успокаивающее из Баха, Джулия читала свои жития святых, а Филлис вышивала то, что ко дню рождения Кэтлин станет поясом ей в подарок. Даже Гарри на сей раз помалкивал: читал в свежем выпуске «Магнита» очередной рассказ о Гарри Уортоне и его приятелях. Он, правда, притворяется, что уже слишком взрослый для «всех этих глупых школьных баек», но я прекрасно знаю, что время от времени он покупает «Магнит» и «Жемчужину». Я даже сделала себе мысленную пометку потом пролистать журнал, поскольку я, может, тоже слишком взрослая для школьных баек, но рассказы о Гарри Уортоне, Бобе Черри и Билли Бантере мне по-прежнему нравятся. Вот только сейчас мне куда интереснее читать о Мэри О’Нил, прядильщице Джен ни и других смелых суфражетках.

О Фрэнсис, тебе непременно нужно достать эту книгу! Я плакала над ней от скорби и ненависти к ужасам, которые творятся с этими женщинами и девочками, — а ведь они всего лишь хотят отстоять то, что правильно и справедливо. Даже и не знаю, как кто-то может прочесть это и не проникнуться сочувствием к их делу.

На следующий день, придя в школу, я почувствовала жгучее желание разбить пару окон или приковать себя цепями к перилам. И пока мы сидели в гардеробной в ожидании второго звонка, сообщила об этом Норе.

— Думаю, бить окна или что-то ещё — не такая уж хорошая идея, — сказала она, когда я передала ей книгу, велев читать побыстрее, чтобы я могла вернуть её Филлис. — А то, другое, тебе определённо не сделать: у нас же нет цепей.

— Я могу воспользоваться скакалкой!

— Это не так эффектно. Хотя, смею заметить, некоторую сенсацию всё-таки создаст.

— Только представь, что будет, если я привяжу себя к воротам Дублинского замка, — и я живописала ей в лицах эту душераздирающую сцену: как я кричу: «Не сдавайся!» — пока полицейский пытается развязать верёвки. — Вот будет переполох!

— Особенно если твой папа увидит, — заметила Нора.

Об этом я не подумала. И вспомнила бы, только уже приковав (или привязав) себя к перилам. А ведь ему часто приходится туда ходить, он всё-таки государственный служащий. Ладно, но есть же и другие государственные учреждения, к перилам которых можно себя приковать. Даже почтовое отделение сойдёт.

— Эй там, привет! О чём шепчетесь? — произнёс прямо над ухом знакомый вкрадчивый голос. И принадлежал он, конечно, Грейс. Вечно она за всеми шпионит, пытаясь подловить на неверном действии или слове, чтобы потом притвориться, будто сожалеет о такой распущенности, и/или наябедничать учителям. Но я вдруг почувствовала жгучее желание дать ей тему для пересудов.

— Если тебе так уж хочется знать, мы говорили о суфражетках.

— Уверена, вы не могли увлечься столь отвратительными женщинами, — в ужасе отшатнулась Грейс.

— О, мы должны были догадаться, что ты их не одобришь, — закатила глаза Нора. — Когда это тебе нравилось то, что интересно?

Грейс сочувственно улыбнулась.

— Ну, если ты считаешь интересным выставлять себя на всеобщее посмешище…

— Разумеется, считаю. Если честно, я этим просто восхищена.

И как я сразу не подумала, что лучший способ заставить Нору загореться моим новым увлечением — показать, что Грейс его не одобряет? Наверное, стоило бы поблагодарить эту вредину.

— Ты явно не в своём уме, — заявила Грейс. — Кажется, мне и правда нужно рассказать обо всём твоей маме.

Это она перегнула палку.

— Ну давай, расскажи ей, — прорычала Нора, окинув Грейс таким свирепым взглядом, что та попятилась. Но потом всё-таки взяла себя в руки и, поправив свои до безобразия идеальные локоны, улыбнулась нам так омерзительно, как умеет она одна.

— Бедняжка. Но я не снизойду до ответа. Лучше найду Мэй и Герти, — и она удалилась из гардеробной. Вернее, попыталась удалиться, но тут с крючка упало пальто Мэри Маккарти, и Грейс об него споткнулась. Должна признать, подняться ей удалось с куда большим достоинством, чем мне, окажись я на её месте.

Когда Грейс ушла, я обернулась к Норе.

— Это правда? Ты действительно восхищаешься суфражетками?

— Ну да… полагаю, что да. Хотя отчасти я это сказала, чтобы позлить Грейс.

— О, — только и ответила я.

— Честно говоря, я долго думала над тем, о чём ты говорила, — о братьях, о праве голоса и всём таком прочем. И считаю, что это правильно. В смысле, почему это мы, когда вырастем, не можем иметь права голоса? Оглянись: вокруг полно парней один другого нелепее. А они и будут всем заправлять?

— Именно так! — я была ужасно рада. Идеи этого суфражистского движения меня настолько захватили, что мне захотелось, чтобы и Нора разделила мой восторг: ведь всегда приятнее, если подруга разделяет твои интересы. Конечно, мы с Норой не во всём сходимся: например, она ненавидит вязание, а я, по правде сказать, считаю постукивание спиц весьма расслабляющим (кроме того, покончив с расслабляющей частью, ты ВДОБАВОК получаешь кардиган, шарф или пару носков).

Ещё Норе нравится учить французский. Какое-то время назад она даже заявила, что хочет после окончания школы поехать в Париж (это было ещё до того, как она решила стать врачом. И до желания стать первой женщиной-мэром). Я тогда сказала ей, что фразы, которые мы изучаем в школе, в Париже не особенно пригодятся.

— Ты ведь не станешь с ними говорить о тётиных авторучках, а захочешь спросить, как добраться до вокзала и сколько стоит буханка хлеба.

Но Нора ответила, что быстро всему научится, лишь бы только туда добраться.

Впрочем, вернёмся в гардеробную.

— И с чего мы начнём? — спросила Нора. — Раз уж теперь мы хотим активнее во всём этом участвовать, я имею в виду.

— Ну, есть, к примеру, митинги. Вроде того, на котором я следила за Филлис.

— Думаю, мы не так уж много сможем посетить, — скептически заметила Нора. — Во всяком случае, если они и дальше будут проходить в среду вечером у ворот таможни.

И она права. До чего же несправедливо, что Гарри выскакивает из дома когда ему захочется: то в гости к Фрэнку (и наоборот), то на регбийный матч или бог знает куда там ещё, но, если я вдруг решу пойти куда-нибудь, кроме как к Норе, мама всегда найдёт причину меня не пустить. А бывает, что и к Норе не отпускает.

— Но митинги ведь бывают и в других местах, — вспомнила я. — Менее, скажем так, грубых: например, по выходным в Феникс-парке. Туда мы запросто можем сходить.

Нора, казалось, задумалась, но прежде чем она успела что-либо сказать, из-за висящих пальто вдруг высунулась светловолосая голова, так нас напугавшая, что мы обе вскрикнули (хотя и не слишком громко. Я вообще редко кричу изо всех сил, что бы там ни утверждал Гарри).

— Стелла! — укоризненно сказала я, когда сердце немного успокоилось.

— Простите, — пробормотала Стелла. — Я услышала ваши голоса, и мне показалось, что протиснуться под вешалкой быстрее, чем обойти. Так о чём вы говорили?

Мы с Норой переглянулись и поняли, что думаем об одном и том же: как много можно открыть Стелле? С одной стороны, она — наша подруга, а значит, ужасно жестоко скрывать от неё нечто столь большое и важное, особенно если мы собираемся начать действовать и приковывать себя к перилам. С другой стороны, я вовсе не была уверена, что Стелла одобрит нашу новую страсть. Может, она и наша подруга, но это не мешает ей быть слегка… ну, в общем, когда мы с Норой сокрушаемся, как это ей приходится всё время торчать в школе и делить спальню с Герти Хейден, она заявляет, что совершенно не чувствует себя обделённой, что в школе ей НРАВИТСЯ, и что в спальне всегда можно пошалить, и что сестринство (это нечто вроде религиозного клуба: вряд ли у вас в Англии они есть) — очень милая традиция, а Герти не так уж плоха, если рядом нет Грейс, и что монахини к ним очень добры. Уверена, всё это правда, но не найти ни единого плохого слова в адрес Герти… В общем, я хочу сказать, Стелла никогда не была такой уж бунтаркой. Она даже школьных правил не нарушает. Вернее, мне кажется, правила ей скорее нравятся. И что она подумает, если мы сообщим, что с десяток из них собираемся нарушить?

Все эти мысли пронеслись у меня в голове за какую-то пару секунд, но по окончании этих секунд я поняла, чего хочу. Дружба со Стеллой — вот что было важно, а кому доверять, если не подругам? Кроме того, мы ведь вовсе не просили её присоединиться. И даже если она не одобрит наших планов, я точно знала, что она не расскажет о них никому, кто мог бы доставить нам неприятности. Поэтому слегка кивнула Норе, она кивнула в ответ и, повернувшись к Стелле, торжественно произнесла:

— Мы хотим стать суфражетками.

Стелла выглядела скорее озадаченной, нежели потрясённой.

— Суфражетками? — переспросила она. — Как те лондонские женщины, что выходят на улицы с плакатами? А потом брыкаются и визжат, когда их утаскивает полиция?

— Ну да, вроде того, — сказала я. — По крайней мере, я надеюсь, что нас полицейские никуда не утащат. И, знаешь, у нас в Ирландии тоже есть суфражетки.

— О, конечно, знаю, — пробормотала Стелла, теребя кончик своей толстой русой косы (как всегда, когда она усердно думает). — Они, правда, не такие эффектные, как англичанки. Даже, кажется, стёкол не бьют.

— Это пока, — усмехнулась Нора.

Я была приятно удивлена Нориным настроем. С тех пор, как она решила принять участие в движении, её энтузиазм, похоже, рос с каждой секундой.

— Но разве они не против гомруля? — спросила Стелла. — Ну, эти… суфражетки. На прошлой неде ле одна из старших пансионерок читала газету, а потом сказала, что, если суфражетки не прекратят свою возню за право голоса для женщин, мы даже самоуправления не получим.

Я была вынуждена признать, что не слишком-то в этом разбираюсь. Подозреваю, что, лишь недавно задумавшись о том, насколько важно справедливое отношение к женщинам, я просто не удосужилась узнать о чём-то ещё (впрочем, Нора тоже этого не знала). Но потом я кое-что вспомнила.

— На суфражистском митинге у таможни мне показалось, что женщина, которая произносила речь, определённо была за гомруль. И я точно знаю, что Филлис всегда его поддерживала. Кроме того, одна из лидеров суфражеток — дочь члена парламента.

Едва выпалив всё это, я осознала, что мои слова прозвучали так, будто я сама приняла смелое и даже дерзкое решение отправиться на суфражистский митинг, а не шпионила за Филлис и, стало быть, попала туда совершенно случайно. Но мне не хотелось рассказывать Стелле историю от начала до конца. А также упоминать о словах Филлис, которая говорила, что мистер Шихи не слишком-то одобряет действия дочери.

— Так это секрет? — спросила Стелла, по-прежнему теребя косу. — В смысле, что вы хотите стать суфражетками.

— Не сказала бы, — ответила я. — В конце концов, даже Грейс уже в курсе. Хотя на самом деле пока и говорить-то не о чем: мы всего лишь стараемся побольше об этом разузнать. Нора вообще только что решила присоединиться.

— Молли оказалась очень убедительной, — добавила Нора.

Мне было очень приятно это слышать. Кто знал, что у меня такой талант убеждать людей? До сих пор я даже собственным примером не всегда могла их увлечь. А если бы могла, давно бы использовала все силы, чтобы убедить Гарри и Грейс стать хотя бы чуточку менее отвратительными. Интересно, не значит ли это, что со временем мне суждено сделать карьеру в политике? Я как раз раздумывала, что «Молли Карберри, член парламента» звучит весьма неплохо, когда вдруг поняла, что Нора машет рукой прямо у меня перед носом.

— Молли, ты вообще меня слышишь?

— Я тут задумалась, не смогу ли пройти в парламент.

— Ну-ка притормози! — встревоженно воскликнула Нора. — Я пока согласилась только поучаствовать в женском движении! И вовсе не имела в виду, что собираюсь помогать тебе баллотироваться в парламент! Да и в любом случае ты ещё слишком молода.

— Без тебя знаю, гусыня ты этакая. Я имела в виду, когда-нибудь в далёком будущем, — парировала я и, обернувшись к Стелле, добавила: — Впрочем, наверное, стоит позаботиться, чтобы монашки и учителя ничего не узнали. Хотя не думаю, что Грейс или Герти посмеют наябедничать.

— А даже если они и узнают, никакой катастрофы не будет, — возразила Нора. — За собственное мнение не исключают: учителя ведь сами постоянно требуют, чтобы мы думали своей головой.

Я не была в этом уверена, но, возможно, она всё-таки права. А потом прозвенел звонок, пришлось вернуться в класс, и до конца дня у нас не было возможности снова об этом поговорить. Но Нора взяла почитать «Не сдавайся», а наутро выглядела совершенно измотанной.

— Всю ночь не спала, — театрально провозгласила она. — Ну, почти всю. Так поздно легла, что уже и керосин в лампе кончился.

Я подумала, что она несколько преувеличивает, но ничего не сказала.

— Но разве это не ужасно грустно? И в то же время отвратительно: так относиться ко всем этим несчастным женщинам!

— Да, чудовищно несправедливо, — с жаром поддержала меня Нора. — Бедная сестрёнка Дженни! И ведь правительство обрекает их на подобную жуть лишь потому, что они хотят иметь те же права, что и мужчины! Думаю, я до сих пор даже не сознавала, насколько это несправедливо!

— Именно так, — кивнула я, довольная тем, что подруга разделяет мои чувства.

— Так когда, говоришь, следующий митинг? — поинтересовалась Нора.

— Завтра, только он у таможни. Но мы могли бы пойти в субботу. Держу пари, поводов сходить в парк мы найдём предостаточно. Или, может, даже напросимся с Филлис.

— Тогда тебе стоит начать её умасливать.

— Вечером и начну, — сказала я. И словами не ограничилась, хотя результаты оказались несколько неоднозначными. Гарри отсутствовал (должно быть, наконец вышел на поле), папа снова был на каком-то деловом обеде, так что дома остались только Филлис, мама, Джулия и я. Мама, как обычно, играла на пианино (что-то ужасно громкое из Бетховена), Джулия сосредоточенно возводила карточный домик на маленьком и угрожающе шатком столе, а мы с Филлис читали. Я начала «Джейн Эйр»[18] — прекрасная вещь. На неё в школьной библиотеке была очередь, потому-то мне до сих пор и не удавалось её прочесть. А ты уже читала? Речь там идёт о несчастной забитой сироте, страдающей от выходок отвратительных кузенов (немного похожих на Гарри, только хуже). Потом она едет в ещё более отвратительную школу, где приходится есть подгоревшую кашу, и заводит дружбу с одной очень набожной девочкой. Знаю, звучит так себе, но на самом деле книга очень хороша, особенно с того момента, как она нанимается в гувернантки к богатому и довольно грубому, но интересному мужчине по имени мистер Рочестер. Джейн — обычная юная девушка, от которой не ждут больших дел, но внутри у неё горит неистовое пламя. Уж я-то знаю, каково это.

Однако, как ни хороша «Джейн Эйр», я не могла на ней сосредоточиться, поскольку пыталась придумать способ умаслить Филлис (совершенно поглощённую чтением «Комнаты с видом»[19]). Спрашивать, не возьмёт ли она нас с собой, разумеется, бесполезно: мне кажется, она уже сожалеет о том, что дала мне роман Констанс Мод. Поэтому я начала издалека:

— Какие же у тебя потрясающие волосы, Фил.

Но вместо того чтобы польщённо улыбнуться и сказать: «О, большое спасибо, Молли», — она взглянула на меня весьма подозрительно и поинтересовалась:

— Чего тебе?

— Да ничего! — воскликнула я. — Я просто надеялась, что, когда начну укладывать волосы, они будут выглядеть так же хорошо, как твои.

Уже на середине этой фразы я вдруг поняла, что не могу винить Филлис в необоснованных подозрениях: её волосы давно выбились из-под шпилек, а одна особенно непослушная прядь всё время падала на глаза. В очередной раз её поправив, Филлис поинтересовалась:

— Это сарказм? Звучит похоже. — Тут прядь снова выбилась из-под шпильки и упала ей на глаза.

— Вовсе нет! Я просто пыталась проявить любезность. Но, похоже, — раздражённо добавила я, — растрачивать на тебя комплименты бесполезно.

Как ни странно, моё возмущение возымело положительный эффект, поскольку Филлис сказала:

— Тогда извини, сперва я тебе не поверила.

А я ответила:

— Ладно, ничего, — в полной уверенности, что первый этап миссии по умасливанию Филлис завершился успешно.

Назавтра я сделала следующий шаг. Была только среда, времени оставалось предостаточно, и я подумала, что лучше не торопиться. Тихо черепаха хо дит, а уходит далеко, как любит говорить папа. Ес ли раньше ты этого выражения не слышала, с настоящими черепахами оно (к сожалению) не связа но, а означает, что лучший способ получить то, чего хочешь, — двигаться к цели медленно и уверенно. Я понимала, что вечером Филлис, скорее всего, пойдёт на митинг, поэтому, проходя мимо неё по лестнице, когда спускалась к завтраку, едва слышно шепнула:

— Удачи!

Филлис снова окинула меня весьма подозрительным взглядом. Мне даже начало казаться, что по-другому она на меня уже не смотрит.

— Удачи в чём? — поинтересовалась она.

— На митинге у таможни, — пробормотала я, уже раскаиваясь, что завела этот разговор. — Ты же пойдёшь?

— Заткнись! — шикнула Филлис. — А вдруг кто услышит?

— Некому слушать, — зашептала я в ответ, — все уже внизу. Слушай, Фил, я же обещала, что никому не расскажу о твоих… гм… действиях, и я своё слово сдержу. Можешь мне довериться, честно.

И прежде чем Филлис успела ответить, я сбежала вниз по лестнице: не хотела давить на неё слишком уж сильно. Как я и сказала Норе, когда дошла до школы, лучше подкрасться тихой черепахой. Впрочем, она была в этом не столь убеждена.

— Только не перестарайся, — заявила она. — Суббота уже не за горами. Впрочем, тебе-то чего волноваться: даже если этот способ не сработает, ты на митинге уже бывала. А вот я — нет!

— Да прекрати ты суетиться. Я её уговорю. Держу пари, мы даже в самом худшем случае найдём предлог, чтобы в субботу выбраться в парк.

— А разве ты не наказана за то, что улизнула на прошлой неделе?

— Ну, не совсем, — пробормотала я.

Вообще говоря, Нора подняла очень важный вопрос. Как правило, у нас в семье после отбытия наказания (вроде того, как я пропустила день рождения Нелли) родители больше не упоминают о проступках, которые к этому привели. Но я всё равно сомневалась, что они с радостью отпустят меня гулять с Норой. На мгновение я даже подумала попросить Мэгги сходить с нами в парк, но тут же поняла, что это будет нечестно по отношению к Мэгги. А даже если бы я могла заставить себя пойти на такую низость, она, скорее всего, сразу раскусила бы мой хитрый замысел и всё равно отказалась бы. Так что Филлис оставалась нашей единственной надеждой.

Тем вечером она пришла домой поздно, и у меня не было возможности поговорить с ней наедине (конечно, я могла ворваться к ней в комнату, но не думаю, что это пошло бы мне на пользу), так что нужную тему удалось поднять только в четверг, когда мы наконец остались одни. Мама обсуждала с Мэгги завтрашний обед, Гарри где-то пропадал с Фрэнком, у папы снова разболелась голова, и он пошёл прилечь, а Джулия делала уроки в столовой.

— Филлис?

— М-м-м? — рассеянно откликнулась она, не отрываясь от «Комнаты с видом», которая явно была интереснее разговора с младшей сестрой.

— Помнишь, ты говорила мне про митинги, которые проводит Лига?

Это её всё-таки отвлекло, и она внимательно взглянула на меня.

— И что с ними?

— Мы с Норой очень хотели бы пойти на тот, что будет в субботу. Просто посмотреть, на что это похоже.

— Это что, шутка? — нахмурилась Филлис.

— Да брось, Фил! — заныла я. — Это же Феникс-парк! По субботам там полно народу. И это будет днём — куда лучше, чем бродить по центру города в темноте!

Судя по всему, Филлис задумалась. Мне показалось, что одна её половинка искренне обрадовалась возможности завербовать меня для столь важного дела. Но вот другая не слишком-то хотела, чтобы под ногами болталась назойливая младшая сестра. Не то чтобы я была такой уж назойливой — просто большинство людей не в восторге от младших братьев и сестёр (я так точно). В общем, поняв, что Филлис вот-вот согласится, я ничего больше не сказала, чтобы она не дай бог не переметнулась в лагерь противников назойливых сестёр, а просто умоляюще уставилась на неё. И это сработало!

— Ладно, вы обе можете пойти, — сказала она, сделав строгое лицо. — Но только если будете там, где я смогу вас видеть, и не станете ввязываться в неприятности. И только один раз, чтобы покончить с этой темой. На другие митинги я тебя таскать не собираюсь. Договорились?

А это мы ещё посмотрим, подумала я. Но возражать не стала, а просто сказала:

— Спасибо, Фил. Мы будем тише воды ниже травы, — и вышла из комнаты, прежде чем она успела передумать. Я была так рада, что поскакала вверх по лестнице на одной ножке, и, пока скакала, поймала себя на том, что мурлыкаю «Танец Керри», но вместо привычных слов напеваю: «Да, мы боремся за права женщин! Да, и на митинг мы тоже пойдём» (хотя и очень тихо, чтобы никто не услышал).

На следующий день, едва встретившись с Норой, я поделилась с ней хорошими новостями.

— Говорила же, что смогу её убедить, — без конца повторяла я.

— Ладно, ладно, только не задавайся, — ворчала Нора. — Но ты, конечно, молодчина.

— Я тут подумала… Знаю, нам не стоит ходить с плакатами и всё такое или бить окна, как в Англии. Но, может, мы могли бы сделать что-нибудь ещё, чтобы почувствовать свою причастность? Что-нибудь этакое…

— Какое?

— Например, написать песню, — и я пересказала Норе мою версию «Танца Керри».

— По-моему, звучит не очень, — усомнилась она. — Ну-ка напой.

Я так и сделала.

— А что, запоминается, — вынуждена была признать Нора.

— Конечно, запоминается. Не я же её написала.

Нора просияла:

— Думаю, не хватает ещё пары куплетов. Давай допишем, пусть будет гимном борьбы ирландских женщин за избирательное право!

— Вот это настрой! — воскликнула я.

Тем временем мы дошли до школы и поплелись на урок английской литературы, где читали этого ужасного Вальтера Скотта[20], которого все ненавидят. Вот бы вместо него почитать «Джейн Эйр» — она намного лучше. Но даже Вальтер Скотт не может длиться вечно (хотя иногда так кажется), и на перемене, перекусив, мы отыскали в саду укромный уголок (погода была настолько хорошей, что прятаться под крышу не стали). Нора достала тетрадь и карандаш.

— Это очень бодрая песня, так что и слова нужны эффектные, — заявила она, напевая мелодию. — Как насчёт (я пока просто думаю вслух) чего-нибудь вроде «Ирландские женщины и девушки, услышьте суфражеток зов»?

— Неплохо.

— Даже очень неплохо. — Нора ещё раз пропела эти строчки и записала их в тетрадь. — Что рифмуется с «зов»?

Мы обе немного подумали, но подобрать рифму оказалось на удивление непросто. Наконец мне пришло в голову слово «колоколов».

— Немногим лучше, чем ничего, — хмыкнула Нора.

— Ты и того не придумала, — огрызнулась я. — Ну-ка… «Выходите танцевать под гром барабанов и колоколов»?

— Нет у нас никаких барабанов. Да и колоколов, если на то пошло.

— Ты чего, Нора?! — воскликнула я. — Это всего лишь песня! Эта… как там её… метафора!

— Метафора чего? — поинтересовалась Нора.

На этот вопрос я и сама не могла ответить. Наконец меня осенило:

— Шума! Ну, знаешь, чтобы привлечь внимание.

— Понимаю, — кивнула она.

— И ещё, мне кажется, нужно добавить про то, что наши братья не считают нас достойными права голоса.

— Но ты ведь не обсуждала это с Гарри, правда? — возразила Нора. — Может, он вовсе не против того, чтобы ты голосовала. А что думает мой брат, я и вовсе не знаю.

Она почему-то воспринимала всё слишком буквально, что было на неё совсем не похоже.

— Я имею в виду братьев в целом, — сказала я. — И отцов. Разве не очевидно, что большая их часть не считает, что мы должны иметь право голоса? Иначе мы бы его уже получили.

— Резонно. Что там рифмуется с «голосовать»?

Пару минут спустя у нас уже был куплет и припев.



И пускай отцы и братья
Не велят нам голосовать,
Мы отвоюем это право
И будем тогда торжествовать.



— Боже! — воскликнула Нора. — А ведь и правда хорошо получилось.

— Вполне может понравиться людям. Или даже стать гимном суфражеток!

И мы спели её от начала до конца.

— Я не уверена насчёт торжества, — покачала головой Нора. — Не очень-то вежливо.

— Если женщины получат право голоса, я лично буду торжествовать, — твёрдо сказала я. — Нужно быть честными.

Правда, убедить Нору мне не удалось, но она согласилась оставить так, пока мы не придумаем лучшего варианта с рифмой к «голосовать».

— Можем попробовать исполнить её в субботу, — добавила она. — Если, конечно, всё пройдёт хорошо. Надеюсь, нам ничто не помешает попасть на этот митинг.

Я тоже на это надеялась. Мы обе спросили у родителей разрешения пойти с Филлис в парк, и они согласились, но это вовсе не означало, что они не могут внезапно передумать. Так что к утру волнение и нервозность довели меня до небольшого головокружения. После завтрака Филлис даже пришлось вытащить меня в холл, чтобы успокоить.

— Мама с папой считают, что это всего лишь прогулка в парке, — прошипела она. — Но, если ты не прекратишь эти глубокомысленные взгляды и мерзкие подмигивания, они решат, что дело нечисто.

— Это были вовсе не подмигивания! Тем более не мерзкие! Я просто улыбалась, чтобы тебя приободрить!

— Ну, выглядело мерзко и весьма подозрительно. Успокойся, иначе я тебя с собой не возьму.

Так я и сделала: села в кресло и принялась за поучительную книгу под названием «Ежегодник тёти Джуди», хотя понятия не имею, кто такая эта тётя Джуди. Впрочем, кем бы она ни была, её книга оказалась не слишком интересной (ты бы точно заскучала) и уж точно не тем, что стала бы читать дерзкая суфражетка, — я надеялась, что это собьёт родителей со следа и отметёт подозрения относительно моих планов на день. Полагаю, заодно тётя Джуди помогла мне немного расслабиться в ожидании Филлис, которая ближе к трём часам наконец-то появилась из своей комнаты.

— Ну, пошли, — сказала она. — И поменьше восторгов: мы всего лишь идём на прогулку. Точнее, едем на трамвае — надеюсь, у тебя есть деньги.

И как отучить Филлис делать вид, будто я у неё что-то выклянчиваю? А ведь это вовсе не так. Я неплохо умею экономить (поскольку на те деньги, что мне изредка дают, ничего интересного не купишь), так что уж на трамвай всегда хватает. Когда мы надевали пальто, в холл вдруг вышли родители, и я на мгновение подумала, что они предложат нам взять с собой Гарри или Джулию. Но они этого не сделали. Вскоре мы вышли из дома и лёгкой рысцой направились к трамвайной остановке. Вернее, Филлис просто быстро шла, а я рысила за ней, стараясь не отставать.

— Давай-давай, — подбадривала меня она. — Мне ещё сегодня «Право голоса для женщин» продавать.

— Но у тебя же нет с собой никаких журналов!

— Я их на месте заберу, — хмыкнула Филлис, покачав головой, словно не могла поверить, какой идиоткой может быть её сестра. — А вот и Нора.

Чтобы сэкономить время, мы договорились встретиться с Норой на углу, а не заходить к ней домой.

— Огромное спасибо, что взяла нас с собой, Филлис, — сказала она, когда мы подошли.

— Надеюсь, мне не придётся об этом пожалеть.

— Смотрите, трамвай!

Нам пришлось пробежаться, чтобы успеть на него, но, когда мы наконец сели, я спросила:

— Так что это будет за митинг? Такой же, как я уже видела?

— Думаю, более-менее да, — ответила Филлис. — Обычно планируется три-четыре выступающих. Иногда подгоняют грузовик, тогда они забираются в кузов.

Я решила, что это должно выглядеть совсем как на театральных подмостках, и сообщила об этом Филлис.

— Что ж, возможно, — согласилась она. — Но только это не всегда хорошо. Так что, если заметите хоть малейший намёк на неприятности, сразу идите в чайную, чуть попозже я вас там найду. Если меня, конечно, не арестуют.

Ну нет, так мы не договаривались.

— Тебя что, могут арестовать? — в ужасе переспросила я.

— Скорее всего, нет, но случиться может всякое. И ещё кое-что, — тут она строго взглянула на меня. — Обещай, что, если увидишь кого-то знакомого — того, кто может потом рассказать об этом родителям, — тут же побежишь в чайную.

— А как же ты?

— Я готова рискнуть. Но в какие бы неприятности я из-за этого ни вляпалась, они будут стократ хуже, если кто-нибудь решит, что я и вас обеих в это втянула.

И она была права.

— Ладно, — сдалась я. — Обещаю.

— И я тоже, — поддакнула Нора.

Мы как раз добрались до остановки, где должны были пересесть на другой маршрут. И пока ждали трамвая, я сказала:

— Знаешь, Фил, мы с Норой написали суфражистскую песню.

— Что, правда? — закатила глаза Филлис. — Боже милостивый.

— Точнее, мы написали слова, — вмешалась Нора. — На мелодию «Танца Керри».

— Я должна это услышать. Давайте, спойте, пока трамвай не пришёл.

— Ладно, — сказала я. — Только тихо. Не хочу, чтобы кто-нибудь услышал, пока мы её не отшлифуем.

И мы спели так тихо, как только могли. К тому времени, как мы закончили, выражение лица Филлис стало весьма… гм… своеобразным. Она вроде как закашлялась, а потом сказала:

— Извините, что-то в горле… В общем… ну, я не вполне уверена насчёт торжества.

— Я ей говорила, что это чересчур! — ликующе воскликнула Нора.

— Мне кажется, это не совсем правильный посыл, — добавила Филлис. — Но в целом неплохо.

— Думаю, мы можем изменить эту строчку, — кивнула я, когда подошёл трамвай. — Нужно просто придумать другую рифму к «голосовать».

(Но пока я не нашла ничего подходящего, так что, Фрэнсис, любые предложения будут приняты с благодарностью.)

Наконец мы добрались до парка. Казалось, за его воротами бесцельно слоняются сотни, если не тысячи людей. Я отчётливо расслышала, как рычат львы в зоопарке, и поинтересовалась:

— А где обычно проходят митинги?

— Придётся прогуляться, — ответила Филлис, пробираясь сквозь толпу. И путь действительно оказался неблизким, но в конце концов я всё же увидела грузовик, вокруг которого стояли несколько мужчин и женщин. Кто-то держал плакаты. Я узнала Мейбл с митинга у таможни: теперь она помогала разворачивать большой транспарант с надписью «ИРЛАНДСКАЯ ЖЕНСКАЯ ЛИГА ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ПРАВА», закреплённый на двух шестах, чтобы его легче было удерживать в толпе.

— Так, вы двое, стойте здесь. И помните, что я велела, — бросила Филлис и присоединилась к товарищам.

— Как это захватывающе! — воскликнула Нора. — Смотри, Филлис держит транспарант!

Должна признать, с шестом в руках Филлис выглядела очень впечатляюще. Правда, волосы опять начали выбиваться из-под шпилек, но это только усиливало эффект: она стала похожа на Жанну д’Арк. Только без доспехов. И волосы не короткие. В общем, наверное, не совсем Жанна д’Арк. Но вид у неё всё равно был такой выразительный, что кое-кто из прохожих даже начал останавливаться, с интересом поглядывая на группу суфражеток.

Мгновение спустя поднявшаяся в кузов грузовика женщина в очках закричала:

— Дамы и господа! — Голос у неё оказался такой громкий и звонкий, что, безусловно, должен был привлечь внимание гуляющих. — Сегодня я хочу объяснить вам, почему женщины должны и будут голосовать.

В толпе засвистели, кто-то недовольно шикнул, но приветственных возгласов было больше. Несколько дам даже прервали прогулку и подошли ближе к импровизированной сцене.

— Как вы знаете, — продолжала женщина, — с прошлой зимы ирландки получили право голосовать на выборах в местные и окружные советы. Но этого недостаточно!

Публика прислушалась.

— Скоро Ирландия получит гомруль, — выкрикнула женщина. Послышалось несколько радостных воплей. — Но какая ирландским женщинам польза от ирландского парламента, если мы не можем голосовать за его членов? — продолжала она с ещё большим пылом. — Как Ирландия может обрести свободу, если половина её населения не свободна? Если к нам относятся как к детям или сумасшедшим? Если не дают нам даже малейшего шанса?

— Она изумительна, — прошептала Нора, стиснув мою руку.

Я обернулась к ней, собираясь сказать, что полностью согласна, и вдруг увидела через плечо нечто невообразимо ужасное. Эти мохнатые уши я узнала бы на любом расстоянии, особенно когда к ним прилагается внушительная стать миссис Шеффилд, по выходным лично выгуливавшей свою отвратительную собаку.

— О нет! — воскликнула я. — Лихо!

— Что? — переспросила Нора.

— Псина, которая живёт по соседству! И сейчас идёт прямо сюда!

— И это всё? — заворчала Нора. — Кого волнует бестолковый пёс? Я хочу речь послушать, — и она отвернулась к грузовику.

— Ты не понимаешь! — зашипела я, схватив её за плечо. — Он же с хозяйкой! Маминой подругой!

— Что же ты сразу не сказала? — Нора огляделась. — Вон тот, пушистый? Не думаю, что его хозяйка нас заметила. Они слишком далеко.

— И лучше бы ей меня не видеть, — буркнула я. И тут же остолбенела: — Ни меня, ни Филлис.

— Филлис велела нам идти в чайную, если заметим кого-нибудь из знакомых!

— Мы не можем допустить, чтобы она попала в бе ду. Это было бы несправедливо. — Я знала, что, стоит миссис Шеффилд увидеть Филлис с суфражистским транспарантом, она сразу побежит ябедничать маме.

Но как, спрашивается, спасти Филлис? Она ведь не может так просто сбежать — уж точно не с транспарантом в руках. Я надвинула на глаза шляпу и снова взглянула в сторону миссис Шеффилд и Лиха. К счастью, шли они медленно (хотя я видела, что Лихо изо всех сил натягивает поводок, как всегда пытаясь умчаться вперёд), и до них ещё оставалось несколько десятков ярдов.

— Пошли, — велела я, потянув Нору за руку.

— Ты куда? Чайная в другую сторону!

— А Филлис — в эту!

Мы стали быстро пробираться сквозь толпу, направляясь к грузовику. Сейчас миссис Шеффилд не смогла бы нас заметить, но Филлис и её транспарант по-прежнему были видны издалека. И если миссис Шеффилд, проходя мимо, бросит хоть один взгляд на выступающих, Филлис она ни за что не пропустит.

— Если обойдём вокруг, сможем подобраться к ней сзади.

Мы были уже в первых рядах. Женщина закончила свою речь, и на сцену поднялся усатый мужчина.

— Но тогда подруга твоей мамы увидит нас! — возразила Нора.

— Нет, если мы поползём. Давай! — и я, опустившись на четвереньки, ползком двинулась вперёд так быстро, как только могла. К счастью, усач оказался очень хорошим оратором, так что не думаю, чтобы кто-нибудь из зрителей заметил, как мы пробираемся за грузовиком, скрывавшим нас от зрителей ничуть не менее надёжно, чем юбки, сумки и плакаты других суфражеток. Оставалось всего несколько футов.

— Филлис! — прошипела я так громко, как только осмелилась. Она даже не повернула головы. Тогда я попробовала ещё, чуть громче: — Филлис!

На этот раз она услышала, посмотрела в нашу сторону, и растерянное выражение её лица сменилось ужасом, когда она обнаружила, что мы практически валяемся на траве.

— Что ты, скажи на милость… — начала она свирепым шёпотом, но я перебила:

— Здесь миссис Шеффилд. Прямо здесь, в парке. Прикрой лицо!

Филлис оглядела публику и, должно быть, что-то увидела, поскольку тотчас же прикрыла лицо краем транспаранта, пряча его от зрителей.

— Идите в чайную! — бросила она. — Сейчас же!

— Но мы же почти ничего не услышали, — зашептала я в ответ. Филлис обернулась ко мне, по-прежнему прикрывая лицо.

— А шестом получить не хочешь? — прорычала она, совершенно перестав быть похожей на Жанну д’Арк. Теперь она выглядела просто злющей старшей сестрой.

— Нет. Но я думаю, что это совершенно несправедливо. Пойдём, Нора.

И мы поползли. И ползли до тех пор, пока Нора не сказала:

— А почему бы нам не пойти? Подруга твоей мамы наверняка уже прошла мимо.

Но когда мы встали, то осознали, что юбки спереди перепачканы травой. Увидев такое, наши мамы точно не обрадуются.

— Мы могли бы обойти толпу по краю и послушать другие выступления, — сказала я. — Ну, чтобы эти пятна хотя бы были не зря.

Так мы и сделали. Усатого мужчину проводили аплодисментами, и сейчас другая дама говорила, что, если у женщин не будет права голоса, их нужды и нужды детей попросту проигнорируют.

— В нашем городе полно голодных, не знающих грамоты детей. Выбирая достойных, мы, женщины, можем это изменить.

Я вспомнила оборванцев, которых видела, когда пару недель назад следила за Филлис. Женщине много хлопали, хотя слышались и насмешливые выкрики. Но в её голосе и голосах других ораторов было нечто заставлявшее вас почувствовать надежду, поверить, что несправедливость исчезнет и всем станет лучше. Когда она закончила, мы тоже громко хлопали, но когда объявили последнюю выступающую — миссис Казинс, поняли, что пора уходить, пока Филлис не заметила, что мы до сих пор ошиваемся поблизости.

Поэтому мы всё-таки пошли в чайную. Идти пришлось долго, зато у Норы помимо денег на трамвай нашёлся шиллинг, и мы взяли по чёрствой булочке и по чашке чаю.

— Я ужасно рада, что мы пошли, — сказала Нора, набив булочкой рот. — Хотя и услышали далеко не всё.

— Ораторы были чертовски хороши, — согласилась я. — И большая часть собравшихся, похоже, с ними заодно.

— Вот теперь мы настоящие суфражистки. Или правильно суфражетки? В чём между ними разница?

— Филлис не нравится слово «суфражетки». А мне скорее наоборот. Ну, просто как слово. Если не вникать в подробности, суфражистки — это те, кто верит, что можно изменить мир… даже не знаю… написав письмо члену парламента или как-нибудь ещё в том же роде. А суфражетки предпочитают действие: ну, вроде разбитых окон, цепей и всего такого.

— Может, в следующий раз, когда пойдём на митинг, нам стоит замаскироваться? — предложила Нора, подливая себе чаю. — На случай, если снова появится кто-нибудь из знакомых. Хотя даже не представляю, как именно.

— Можно попросить Кэтлин сделать для нас пару шляп, — хихикнула я. — С гигантским ананасом, капустой или чем-нибудь подобным на голове нас всё равно никто не узнает: все будут слишком заняты разглядыванием войлочных овощей.

— Тс-с-с! — шепнула Нора, указывая на дверь. Я обернулась и увидела, что в чайную входит та самая Кэтлин, а следом за ней и Филлис.

— О, вот вы где, — сказала она.

— Ты сама велела нам сюда прийти! — возмущённо воскликнула я.

— Но я вовсе не была уверена, что тебе можно доверять.

— Ну, должна сказать, это весьма недурной способ завести беседу с человеком, который только что спас тебе жизнь.

— Спас тебе жизнь? — сквозь смех повторила Кэтлин. Смех у неё ужасно раздражающий. Сомневаюсь, чтобы она когда-либо воспринимала меня всерьёз.

Я рассказала ей о миссис Шеффилд и Барнаби. У Филлис хватило совести слегка потупиться.

— Прости, ты права, — признала она. — Спасибо вам обеим, что предупредили. Я предпочла бы без крайней необходимости с родителями не ссориться.

И протянула мне экземпляр «Права голоса для женщин»:

— На, почитай, а мы пока отойдём.

Они направились в крохотную уборную, а мы с Норой принялись листать журнал. Он оказался ужасно интересным, с множеством рассказов о драматических событиях в Лондоне.

— Совсем как в «Не сдавайся»! — ахнула Нора. — Только по-настоящему!

Потом Филлис и Кэтлин вернулись, и Филлис снова убрала «Право голоса для женщин» в сумку.

— Ладно, девочки, — сказала она. — Пора по домам.

— Что, даже чаю не попьёте? — удивилась я.

— Нет времени, — отрезала Филлис. — Если вернёмся слишком поздно, мама с папой начнут задавать вопросы.

Сказать по правде, я вовсе не возражала против возвращения домой, поскольку совершенно вымоталась за день. Оказывается, быть активной суфражеткой (а по мне, ползать на четвереньках, чтобы спасти Филлис, — явное проявление активности) весьма утомительно. В общем, добравшись до дома, я так устала, что едва ли смогла бы оправдаться перед мамой, сразу заметившей пятна от травы у меня на юбке. К счастью, Филлис проявила порядочность и за меня заступилась.

— Это всё моя вина, мам, — сказала она. — Мы гуляли по лужайке, и я её отвлекла, хотела показать лорда-лейтенанта, вот она и споткнулась о корень. А это оказался вовсе не лорд-лейтенант, — добавила она. — А просто какой-то мужчина в цилиндре.

— Ох, беда с вами, — сказала мама. — Надеюсь, в будущем вы обе будете внимательнее. А теперь идите переоденьтесь и выпейте чаю.

Пока мы с Филлис поднимались наверх, я сказала:

— Спасибо, Фил.

— Ты это заслужила. Но, — добавила она суровым тоном, — больше я тебя на митинг не возьму.

— Ну Филлис! — взмолилась я.