– Вот как? – помрачнел Кесаев. – Понял. Так точно, вечером буду в Москве. До свидания.

Из динамика послышались короткие надрывные гудки. Следователь медленно опустил трубку на аппарат и мрачно посмотрел на телефон. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что Ковалев зайдет сразу с козырей.

* * *

В камере для допросов не предусматривалось окон. Стены покрывала бетонная «шуба». Посередине стоял стол, перед ним стул, привинченный к полу. На стуле ерзал Шеин, искоса поглядывая на сидящего против него Некрасова.

Кто такой этот незнакомый немолодой дядька? Есть в нем что-то барское – ленивое, вальяжное. Не то что второй – тощий, нервный. Второго-то он уже раньше видел…

Шеин бросил взгляд на стоящего у стены Витвицкого и снова искоса поглядел на седого барина. Некрасов явно был здесь главным и казался совершенно неопасным, напротив – внимательным, на лице его застыло выражение едва ли не отеческой заботы. И Шеин расслабился. Быть может, этого и не произошло бы, заметь он раскрытый блокнот на коленях мужчины, но Евгений Николаевич работал не первый день. Блокнот под столом он всегда держал таким образом, чтобы собеседник ничего не увидел и не заподозрил.

– Здравствуйте, товарищ Шеин, – очень мягко начал он. – Меня зовут Евгений Николаевич, я к вам из Москвы прилетел.

– Ко мне? – подозрительно нахмурился парень. Не мог этот московский солидный дядька приехать лично к нему.

– К вам, – кивнул Некрасов совершенно серьезно. – Вы же хотели говорить с Андроповым? Юрий Владимирович не смог. Прислал к вам меня.

Шеин часто заморгал и обвел взглядом комнату, будто искал подвох.

– А это… – он покрутил в воздухе указательным пальцем. – На магнитофон записывать, что ли, не будете?

– Зачем? – искренне удивился мужчина. – У нас же не допрос.

Шеин снова заморгал. Ему ужасно хотелось верить в то, что Андропов прислал к нему этого доброго барина, но верилось в это как в волшебника на голубом вертолете.

– Что, правда, из Москвы? – спросил Шеин и услышал в собственном голосе столько недоверия, что ему сделалось стыдно.

Задержанный смущенно отвел взгляд.

– Из столицы, – подтвердил Некрасов, будто и не заметив ничего. – Самолетом. Вы, товарищ Шеин, летали когда-нибудь самолетом?

Дядька был хорошим. Голос его звучал мягко, по-доброму, у плохого человека голос так не звучит. Да и внимательный какой, спрашивает, интересуется лично им, а не как остальные. Шеин помотал головой.

– А куда бы хотели полететь? – снова задал личный вопрос Некрасов.

– Куда? В Москву? – растерялся от такого внимания Шеин и тут же твердо добавил: – В Москву. К товарищу Андропову.

– Хорошо, – улыбнулся его собеседник. – А представляете, как это – лететь?

Шеин представлял. Еще в интернате он видел кино про несчастную любовь одного летчика. Преданный, тот летчик потерял любимую женщину, а спустя много лет столкнулся с ней, летящей на борту его самолета. С ней и с выросшим без него, не знающим отца уже взрослым сыном. Он тогда пригласил сына в кабину пилота, а потом мальчик рассказывал матери, каково это – лететь в кабине.

– «В иллюминатор смотреть не то, ничего не видно, – бодро процитировал Шеин. – Если хочешь что-то увидеть, смотреть надо в лоб, а не сбоку… А закат багровый, как малина»[3], – припомнил он еще, улыбнулся и добавил: – Я знаю, я в фильме видел.

Некрасов улыбнулся в ответ, видно, тоже смотрел то кино. Как же оно называлось?

– А как на посадку самолет заходит, видели? – мягко спросил он.

Парень снова помотал головой.

– А вы представьте, – предложил Некрасов.

– Ну… заходит на посадку… ну… – вопрос вышел неудобный, колючий, Шеин заерзал на краешке стула. – Я не знаю. Я не летал. Я вот на троллейбусе знаю, как ехать.

Шеин посмотрел на московского дядьку, приехавшего к нему от самого Андропова. Обижать внимательного собеседника не хотелось, но тот, кажется, совсем не расстроился такому его ответу. Поняв это, Шеин приободрился и даже улыбнулся Некрасову. Как тот делает пометку в блокноте под столом, Шеин не заметил.

* * *

С Жарковым Некрасов говорил совсем иначе. Каждый человек в силу характера и индивидуальных особенностей требует своего подхода. Если Шеину не хватало мягкости, то Жарков мягкий тон скорее воспринял бы как сюсюканье и на контакт пошел бы вряд ли. Потому профессор был с ним строг и собран. Как учитель.

– Вы рассказывали, что с Шеиным угнали машину, чтобы поехать в Днепропетровск. Что это была за машина? – продолжал беседу Некрасов.

– «Москвич», – уверенно ответил Жарков. – Темно-красный. Как паспорт, такой цвет.

– А в интернате вашем у кого-то машина была?

– У директора была, – кивнул парень. – Большая и черная. Еще у завхоза нашего. Дяди Бори.

– А у него какая?

– «Москвич», – сообщил Жарков. – Красный, как обложка на паспорте. Красивый…

Он вдруг замедлился, словно поймав себя на созвучии.

– Это вы у него машину угнали? – уточнил Некрасов.

– Не-е, – замялся Жарков, – это мы… не… у него другая… Такая, но другая…

* * *

Тарасюк по-хозяйски развалился на стуле и смотрел дерзко, даже нагло. Некрасов выбрал с ним иной тон и выглядел, что называется, своим парнем. Такая тональность вполне устраивала Тарасюка, и он легко делился подробностями:

– …Я ей зенки вырезал, бля! Понятно? – стращал Тарасюк.

– Понятно, – по-свойски согласился ученый и неожиданно резко сменил тему: – А сестру твою как зовут?

– Верка.

– А лет ей сколько?

Задержанный подобрался и с подозрением поглядел на Некрасова:

– Тебе это зачем, начальник?

– Маленькая? – обидно усмехнулся психиатр, пропустив вопрос мимо ушей. – В куклы, поди, играет?

– Ничего она не играет, – сказал, словно сплюнул, Тарасюк. – Замуж она вышла. Ей играть некогда.

– Скучаешь по ней? – поддразнил профессор и достал из кармана кукольные глаза, очень похожие на те, что принес в отделение Тарасюк.

Подержал на ладони, акцентируя на них внимание, выложил на стол перед собеседником. При виде кукольных глазок лицо Тарасюка исказилось от ненависти.

– Да ну ее на хер! – задушенно процедил он. – И мужа ее гребаного в пизду! И куклу ее эту… ненавижу! На шкафу сидит, глаза таращит…

Тарасюк запнулся, будто вспомнил что-то, гримаса ненависти сменилась злой улыбкой.

– Больше не таращит, сука! – бесновато захихикал он. – Я ей зенки вырезал, бля!

* * *

Спустя несколько часов Некрасов и Витвицкий сидели за столиком в гостиничном ресторане и пили кофе. Витвицкий задумчиво потягивал горячий напиток, Некрасов листал убористо исписанные странички блокнота. Он был явно доволен собой.

– Что скажешь, Виталий? – поинтересовался он, отложив, наконец, блокнот.

– Не знаю… – Витвицкий отставил чашку. – С глазами от куклы вы хорошо придумали. Нетривиальный ход…

Он замолчал и снова впал в раздумье.

– Ну, чего стушевался? – подбодрил учитель. – Я свое мнение составил, так что можешь смело говорить, что думаешь.

– Я вам уже говорил, Евгений Николаевич. Полагаю, это не они.

– И на чем основаны твои предположения?

Капитан пожал плечами:

– Есть несовпадения в их показаниях с деталями и уликами… и потом… Я чувствую…

– Плохо, Виталий, – вздохнул Некрасов с таким видом, будто Витвицкий все еще был его студентом. – Чувствовать и на улики опираться следователи должны, а не мы. Но в главном ты прав. Это действительно не они.

Профессор взял со свободного стула свой портфель, водрузил себе на колени, расстегнул застежку и аккуратно, как сокровище, спрятал в портфель блокнот.

– Настоящий убийца сильно отличается от этой «святой троицы» и по психотипу, и по социальному статусу, – продолжил он, возясь с застежкой. – Но про него я пока детально рассуждать не готов. Рано.

На самом деле Евгений Николаевич лукавил, он уже давно и активно размышлял о преступнике. Но говорить об этом пока не хотел. Некрасов предпочитал вываливать всю информацию разом, шокируя собеседников, а не давать ее по капле. Он любил быть эффектным, а какой эффект, скажем, от предположения, что преступник работал с детьми? Никакого.

* * *

Это было тринадцать лет назад.

Чикатило только устроился в школу. На дворе все еще стояло лето, было жарко и вовсе не было учеников, что догуливали кажущиеся к концу августа такими короткими каникулы в пионерских лагерях или досиживали их в деревнях у дедушек-бабушек. Несмотря на это, Андрей Романович шел по школьному коридору в костюме – надо было произвести правильное впечатление и на коллег, и на директора, который его, кажется, недолюбливал.

Нелюбовь эту Чикатило чувствовал физически, но понять, чем он так нервирует директора, не мог. Аккуратный, пунктуальный, с идеальной анкетой – захочешь, не придерешься. Примерно так он размышлял, шагая с рулонами наглядных пособий под мышкой по пустому коридору. Шаги его гулко отдавались эхом, четкие, равномерные, размеренные, словно не живой человек шагал, а метроном бил.

Неожиданно четкий ритм был нарушен дробным топотком детских ножек.

Чикатило обернулся. С лестницы в коридор выбежала девчушка лет семи в сандаликах и коротеньком платьице, понеслась по коридору стремительно и весело. Возле Чикатило чуть притормозила, поздоровалась коротко, скорее для проформы:

– Здрасте.

– Привет. Ты откуда здесь, каникулы же?

– А я к маме пришла, – бойко выпалила малышка. – Я дочка Натальи Геннадиевны. А вы наш новый учитель литературы?

– Да, меня зовут Андрей Романович, – с мягкой улыбкой ответил мужчина. Видя, что девчушка не очень-то настроена на долгие разговоры, он отпустил ее: – Ну, беги.

Девочка снова побежала по коридору, да так, что засверкали подошвы сандаликов. Но то ли она слишком уж ускорилась, то ли виной всему был свежевымытый пол – в итоге она поскользнулась и упала, растянувшись на влажных досках. От этого и без того короткое платьице задралось, стало видно загорелые ноги, белоснежные трусики.

Подбежавший на помощь Чикатило замер от этой картины. В этих белоснежных трусиках было что-то такое… такое… Глаза мужчины будто остекленели, на губах появилась похотливая улыбка. Что-то невероятно притягательное было в этих трусиках. Что-то…

Чикатило тряхнул головой, беря себя в руки, бросил плакаты и опустился на корточки. Помог девчушке подняться, стараясь как можно скорее одернуть платьице. Только бы закрыть трусики, ноги… только бы…

– Н-не ушиблась? – заикаясь от волнения, спросил он.

– Та не, немножко только, – легко отозвалась она. – А вы чего?

Чикатило проследил за взглядом девочки. Та смотрела на подол платьица, в который вцепилась его рука. Пальцы сами собой яростно мяли ситец. Будто только теперь осмыслив, что делает, Чикатило испуганно отдернул руку.

– Н-ничего. Н-немножко – и ладно. С-ступай, – через силу улыбнулся он.

Малышка улыбнулась в ответ и побежала прочь. Чикатило проводил ее взглядом и принялся собирать брошенные плакаты. Руки его подрагивали. Этой сцены тогда никто не видел, и дочка Натальи Геннадиевны ничего никому не рассказала. Нечего было рассказывать, упала и упала, а странностей в поведении нового учителя она не заметила в силу юного возраста.

* * *

Смеркалось. Накрапывал мелкий противный дождик. В мокром асфальте отражались уличные фонари и фары проезжающих машин. Витвицкий с букетом в руке стоял под висящими на столбе часами, зябко поеживался не то от волнения, не то от не самой приятной погоды. Периодически поглядывал на часы, но не на те, что висели над головой, а на свои, наручные. Время тянулось невыносимо медленно, и Виталию Иннокентьевичу показалось даже, что часы сломались, не идут. Он с подозрением посмотрел на циферблат, поднес руку к уху и принялся вслушиваться, стараясь различить тиканье среди шума дождя и машин.

За этим занятием его и застала Овсянникова.

– Добрый вечер, Виталий.

Он замер в нелепой позе, с часами возле уха, растерянный. В бежевом плаще, на каблуках, с прической и ненавязчивым макияжем, Ирина была невероятно эффектна. Витвицкий сделал шаг навстречу, протянул цветы, но тут же опустил руку с букетом, с удивлением и восторгом глядя на девушку.

Ирина смятение Витвицкого восприняла по-своему:

– Что? Что такое? Помада размазалась?! – заволновалась она, поспешно доставая из сумочки зеркальце.

– Нет, нет, – замахал руками мужчина, – все хорошо… Просто вы сегодня… очень необычная, Ирина.

– Правда?

Овсянникова оставила в покое сумочку и с улыбкой посмотрела на своего спутника. В этой улыбке проскользнуло едва заметное смущение, но капитан его не заметил. Он сам был смущен донельзя.

– Это вам, – стараясь скрыть растерянность и неловкость, Витвицкий снова протянул цветы.

Она взяла букет, поднесла к лицу и зарылась носом в ароматные цветочные головки.

– На работе я себе краситься не позволяю, – сказала старший лейтенант, будто обращаясь к цветам. – А в театр, подумала, можно.

– И даже нужно, – подхватил Витвицкий, но вдруг спохватился и выпалил с какой-то юношеской непосредственностью: – Елки, театр! Ирина, мы опаздываем!

Он нелепо дернулся, собираясь сломя голову бежать по тротуару, но тут же остановился, оглянулся на оставшуюся на месте спутницу. Ирина рассмеялась:

– Виталий, вы такой смешной. Такси же есть.

Она подошла к краю тротуара, вскинула руку. Одна из машин с зеленым огоньком на лобовом стекле тотчас вырулила из потока, подъехала, притормозила рядом. Овсянникова повернулась к капитану – тот смотрел на нее с восхищением и нежностью.

* * *

У Кесаева вечер не задался. Нет, он не мок под дождем в ожидании девушки, хотя предпочел бы вымокнуть насквозь, чем сидеть под дверью министерского кабинета.

Следователь был в приемной уже битый час. Пришел он загодя, но время, на которое ему было назначено, давно прошло, а войти так и не пригласили. Тимур Русланович хорошо знал, что просто так человека, прибывшего по вызову хозяина кабинета, в приемной мариновать не станут. У него было несколько вариантов, что может означать такое выдерживание подчиненного под дверью, и ни один из них ему не нравился.

Полковник посмотрел на часы – стрелки показывали четверть седьмого. Под часами за столом сидел референт и перебирал бумаги, сортируя их по папкам. Можно было бы напомнить ему о своем существовании, но Кесаев по опыту знал, что это бессмысленно. Четверть часа назад он уже попытался. Диалог вышел лаконичным и малосодержательным:

– Мне назначено.

– Ждите.

Мужчина снова поглядел на часы и перевел взгляд на референта, но тот с каменным лицом делал какие-то пометки в бумагах.

На столе ожил селектор. Референт нажал кнопку.

– Да, Владимир Панкратович.

– Кесаев тут? Пусть зайдет, – прозвучал из динамика начальственный бас.

Референт молча поглядел на Кесаева, тот поднялся, одернул китель и направился к двери кабинета.

Это был тот самый кабинет, в котором совсем недавно побывал Ковалев. Дубовые стенные панели, тяжелые портьеры, полированная столешница, портреты Андропова и Дзержинского на стене, телефоны на столе, среди которых пара правительственных «вертушек»… Хозяин у кабинета тоже остался тот же самый, только теперь это был не гостеприимный «дядя Володя», а хмурый генерал Сазонов, всесильный заместитель Министра внутренних дел СССР.

Генерал сидел за столом и что-то писал, создавая ощущение очень занятого человека. На вошедшего поднял взгляд и нехотя кивнул.

– А, товарищ полковник. Проходи, садись.

Кесаев прошел к столу, молча сел против замминистра.

– Чаю не предлагаю, некогда чаи распивать, – сухо заговорил генерал. – Что происходит, Тимур Русланович? Тебе ответственное дело поручили, столько времени прошло. Есть подозреваемые, улики. А дело в суд до сих пор не передано.

– Боюсь, вы неверно информированы, Владимир Панкратович, – осторожно начал следователь.

– Верно, – резко оборвал его Сазонов. – Я отчеты твои читал. И не только твои, – добавил он весомо, буровя Кесаева тяжелым взглядом.

– Все не так просто, товарищ генерал. Дело сложное. И материалов для передачи в суд пока недостаточно.

Генерал продолжал смотреть на Кесаева. Полковник не любил подобных «гляделок», но глаз не отвел, не такое выдерживал. Генерал же от этого пришел, кажется, в благодушное настроение. Усмехнулся даже:

– Ну, давай, рассказывай, что у вас там происходит.

И Кесаев принялся рассказывать, стараясь если не перетянуть замминистра на свою сторону, то хотя бы донести до него свою точку зрения. Если бы Тимур Русланович знал, что сейчас происходит в Ростове, сделать это было бы значительно проще.

* * *

А в Ростове в это время в кабинет Липягина доставили из СИЗО Шеина. Когда срочно вызванный из дома майор вошел в кабинет, Шеин в наручниках сидел за столом и мрачно смотрел на свои ботинки. Выглядел он усталым, будто протрезвел после недельного запоя.

– Гражданин Шеин, мне доложили, что у вас имеются новые показания по делу. – Липягин прошел к столу, сел напротив арестованного и посмотрел исподлобья. – Ну, и что ты там вспомнил такое срочное?

– Я хотел официально заявить… – не очень уверенно начал парень, посмотрел на портрет Андропова на стене, будто ища у него поддержки, и продолжил, тверже: – При товарище Андропове… официально заявить… Я никого не убивал, начальник. Это не я.

Липягин непонимающе посмотрел на Шеина, нахмурился. Тот сидел перед ним тихий и печальный. Майор привстал из-за стола, постепенно осознавая все возможные последствия услышанного, и с угрозой навис над Шеиным.

– Что значит… – грозно прорычал он. – Ты же добровольно!.. Ты же признательные показания…

– Это шутка была, – тоскливо проговорил Шеин, кажется, вовсе не испугавшийся гнева грозного майора. – Я домой хочу. Отпусти меня, начальник.

* * *

Был необычно пасмурный даже для осеннего Ростова вечер, какой-то ленинградский, сырой, туманный. Только что закончился дождь, и фонари отражались в многочисленных лужах. Витвицкий и Овсянникова вышли из театра, пошли по бульвару, неторопливо беседуя. Витвицкий украдкой поглядывал на свою спутницу, та перехватила его взгляд, и мужчина, заметив это, смущенно отвел глаза. Овсянникова улыбнулась уголками губ – ей нравилась вот эта интеллигентная робость психолога, его деликатность и так редко встречающаяся в мужчинах тонкость понимания.

Они шли молча, каждый думая о своем и оба – друг о друге, но пауза в конечном итоге слишком затянулась.

– Как вам спектакль? – наконец спросила Овсянникова.

– Интересная постановка. С точки зрения психологии у Вампилова все очень достоверно.

– А вы и к искусству с точки зрения психологии подходите? – улыбнулась девушка, как бы вызывая Витвицкого на словесный поединок.

Витвицкий пожал плечами, вместо ответа спросил сам:

– А вам? Понравилось?

Неожиданно Овсянникова задумалась, хотя вроде бы была готова ответить сразу.

– Если честно, не очень, – сказала она после паузы. – Мне у Вампилова «Старший сын» нравится. Фильм с Леоновым смотрели? Он какой-то светлый, и люди там хорошие. А эта «Утиная охота» и этот Зилов… Бр-р-р! Я таких зиловых по долгу службы постоянно наблюдаю.

– То есть ты на искусство тоже через призму своей работы смотришь? – неожиданно спросил Витвицкий. – Выходит, мы одинаковые.

Овсянникова остановилась, внимательно и серьезно посмотрела на спутника. Тот непонимающе моргнул, наконец понял, что ненавязчиво перешел на «ты», и смутился.

– Ой, простите, Ирина, я… не хотел тыкать… Оно как-то само вышло.

– Ничего, Виталий. Так даже лучше, – девушка опять улыбнулась, и Витвицкий улыбнулся в ответ.

– Тогда, может быть, перейдем на «ты»?

Овсянникова взяла Витвицкого под руку, и они продолжили свой вечерний променад по бульвару.

– А знаешь, как наш театр в народе называют? – спросила Ирина и, не дожидаясь ответа, сказала сама: – Трактор.

– Почему трактор?

– А ты здание хорошо рассмотрел? Оно на трактор похоже.

Капитан пожал плечами.

– Может быть… В Москве есть дом-корабль. И дом-многоножка.

– И что об этом думает твоя наука? – снова подала мяч на дискуссионное поле Овсянникова, тихонько посмеиваясь.

– О домах? – удивился Витвицкий.

– Нет, об архитекторах, которые такие дома придумывают.

Так, непринужденно болтая и в разговоре узнавая друг друга все лучше и лучше, они удалялись в туманную даль бульвара, и в этот момент им не было дела ни до загадочного убийцы, ни до расследования, ни до клубка интриг, что плелся в московских и ростовских кабинетах.

Они были просто счастливы…

* * *

Утром следующего дня из здания аэропорта бодрой походкой человека, сделавшего важное дело, вышел полковник Ковалев. Оглянувшись, он увидел служебную «Волгу» и стоящего рядом Липягина и направился к нему.

– Здорова, Эдуард Константинович, – Ковалев сунул Липягину руку, крепко пожал, улыбнулся. – Ну, что у нас плохого?

Спустя пару минут, уже в выехавшей с территории аэропорта машине, полковник слушал подробный доклад о случившихся без него событиях.

– Я резину тянул как мог, Александр Семенович, – говорил Липягин. – Но вы сказали до пятницы, а сегодня воскресенье. И он, профессор этот, падла, настойчивый и тугой такой… В общем, пришлось разрешить беседу.

– И как? Побеседовал? – Ковалев прикурил, опустил стекло.

– Отчет готовит, – кивнул майор.

– Ну, пусть готовит. Что бы он там ни понаписал, москвичи теперь с нами по-другому говорить будут, – засмеялся Ковалев. – Вот увидишь, Эдик. Против лома нет приема, если нет другого лома.

– Это да… Но… Есть еще одна новость, товарищ полковник.

Услышав официальное «товарищ полковник», Ковалев бросил на подчиненного внимательный взгляд, и улыбка сползла с его лица.

– Валяй, – сказал Ковалев и глубоко затянулся.

– Шеин отказался от своих показаний, – мрачно проговорил мужчина.

Ковалев на глазах помрачнел, выкинул окурок в окно, смачно харкнул туда же.

– Блядь, суки…

* * *

А спустя несколько часов в кабинете Ковалева на общем совещании, где были все участники расследования, кроме улетевшего в Москву Кесаева, Некрасов представил свой отчет.

– …В силу своих ограниченных умственных способностей эти люди не могли совершить убийства, – говорил он, расхаживая вдоль стола. – При этом по той же причине они не могли придумать все те истории, которые рассказали вам на допросах. Из этого я делаю вывод, что Тарасюк, Жарков и Шеин – либо кто-то из них – могли находиться на месте преступления после совершения убийства или даже во время его совершения. Но сами – не убивали.

– Евгений Николаевич, а вы представляете себе географию преступлений? – несколько раздраженно спросил Ковалев. – Как они могли случайно стать свидетелями нескольких убийств в разных городах?

– Я ученый, а не сыщик, Александр Семенович, – спокойно ответил Некрасов. – Следить за географией, искать улики и собирать доказательную базу – ваша работа, не моя. Впрочем, могу ответить на ваш вопрос: вероятно, что-то они видели сами, а о чем-то могли слышать.

– Исключено, – подал голос Липягин. – Информация закрыта. Более того, дело, которое мы ведем, имеет гриф секретности.

– Да бросьте! – пренебрежительно махнул рукой профессор. – Об этих ваших секретах вся область судачит.

С места поднялся замещавший Кесаева Горюнов.

– Разрешите? – он повернулся к Ковалеву. – Александр Семенович, вам не кажется, что вы сейчас пытаетесь отрицать очевидные вещи?

– Для меня они не очевидны. И для очень многих людей тоже, – покачал головой Ковалев и спросил у Некрасова: – Товарищ профессор, у вас еще что-то?

– Да, есть еще одно наблюденьице… После беседы с подозреваемыми и на основании их рассказов у меня возникло ощущение, что некоторые моменты, детали, подробности и так далее им подсказали следователи в ходе допросов…

За столом стало шумно, заговорили все и сразу, и в этом гомоне слышались возмущение и негодование. Полковник нахмурился, и только Липягин сидел молча, разглядывая обручальное кольцо на пальце.

– Евгений Николаевич, вы отдаете себе отчет в том, что сейчас сказали? – громче, чем следовало, спросил Ковалев, перекрывая шум. – Это серьезное обвинение!

– Я, Александр Семенович, всегда отдаю себе отчет в том, что говорю, уж поверьте, – иезуитски улыбнулся Некрасов. – И никакого обвинения тут нет. Я же не сказал, что ваши подчиненные делали это намеренно. Просто… Так устроена психика наших пациентов… простите, подследственных. В интеллектуальном плане они довольно ограниченные люди, но отделы мозга, отвечающие за фантазию, за вымысел, у них во многом даже более развиты, чем у обычных пациентов, понимаете? Есть теория, что эти вещи взаимосвязаны. Придумать что-то на пустом месте они, конечно, не могут, для этого нужно обладать развитым абстрактным мышлением, но если дать их фантазии толчок, отправную, так сказать, точку. Например, у детей…

– А попроще объяснить можете? – оборвал Липягин, не отрываясь от созерцания кольца. – Без теорий и абстракций?

– Что? Попроще… – психиатр усмехнулся. – Что ж, могу и попроще. Не могли бы вы пригласить сюда кого-нибудь из пациентов… из нашей троицы? Любого. Так вам, товарищ майор будет нагляднее, а следовательно, понятнее.

Липягин поднял голову, вопросительно посмотрел на Ковалева. Тот раздраженно кивнул.

Пятнадцать минут спустя в кабинете сидели все те же люди, но к ним добавился Шеин. Его разместили на стуле в стороне, на запястьях защелкнули наручники. Поодаль застыл конвойный.

– Подследственный Шеин, вы приглашены для допроса… – начал Ковалев, но остановился и посмотрел на Некрасова.

– Для беседы, – мягко поправил тот.

– Ну, пусть будет беседа. Действуйте, Евгений Николаевич.

Некрасов встал, подошел к Шеину какой-то кошачьей, осторожной походкой.

– Здравствуйте, товарищ Шеин. Как вы себя чувствуете?

– И вам не хворать, – снизу вверх глядя на мужчину, сказал Шеин. – Хреново. Хочу домой.

– Все образуется. Все будет хорошо. Я задам вам несколько вопросов. Но прежде у меня к вам одна просьба.

Парень с подозрением посмотрел на Некрасова.

– И шо за просьба?

– Пообещайте нам, что будете говорить только правду, – попросил профессор. – Сумеете?

Шеин оживился.

– Да это… Я вообще никогда не вру! Пиздаболить… извините, врать – это зашквар же. За базар отвечать надо!

– Ну, вот и чудесно, – улыбнулся Некрасов. – А теперь расскажите нам, что вам говорил Юрий Гагарин? Он ведь приезжал к вам в интернат?

Шеин несколько секунд осмысливал сказанное, потом его лицо изменилось – на нем появилась довольная улыбка.

– А, Юрий Алексеевич! Ну да, было дело. Гагарин, он на серой «Волге», с орденами. Нас всех собрали… В актовом зале! И он…

– Что он вам говорил? – перебил ученый. – Про космос рассказывал, наверное?

– Ага, про космос. Как летал. Бога, сказал, не видел… – засмеялся Шеин. – А Земля из космоса красивая.

– Мне тут передали, что Гагарин тогда отбирал детей в специальный отряд космонавтов? – поинтересовался Некрасов. – И вы в него попали, да?

– А? Шо? А… – задержанный задумался и тут же оживился: – Ну да, конечно. Мы в Звездный городок ездили. Там еще этот был, который в космос вылазил из ракеты… А, Леонов! Он нас на такой штуке катал, чтобы, значит, голова не кружилась. И курить нам нельзя было, и сгущенку мы ели каждый день.

– А в космос вы не полетели из-за того, что вам гланды вырезали? – как бы между прочим уточнил Некрасов.

– Это я воду холодную из колонки осенью пил, чтобы заболеть, – кивнул Шеин. – У нас контрольная должна была… Короче, забрали меня в больничку, а там…

– Думаю, достаточно, – снова перебил профессор. – Идите, Шеин, отдыхайте.

Липягин сделал знак конвойному, и Шеина увели.

– Ну, и что это был за аттракцион? – прозвучал в воцарившейся тишине недовольный голос Ковалева.

Некрасов пожал плечами.

– Гагарин никогда не был в этом интернате. Я просто подсказывал Шеину ответы, давал отправные точки, помните, я вам говорил? И поэтому все остальное в его рассказе – чистейшая выдумка, основанная на газетных статьях и рассказах других людей, это даже ложью назвать нельзя. Просто детские фантазии. Вы же Носова читали, «Фантазеры»? – мужчина повернулся к Липягину. – Надеюсь, теперь вам все стало понятно?

Майор опустил глаза, уставился на свои руки, на кольцо. Ему было нечего сказать.

– Кстати, с гландами у Шеина тоже все в порядке, их никто не удалял, я читал его медкарту, – добил своих оппонентов психиатр. – Просто… инфантильность, помноженная на дефицит внимания. А ваш преступник не инфантилен.

* * *

Это случилось в семидесятые. Чикатило в то время уже несколько лет работал учителем русского языка и литературы в самой обычной школе.

В классе стояло веселое оживление – восьмиклассники гомонили не хуже первоклашек. Прозвенел звонок, но школьники продолжали болтать о своих делах. Распахнулась дверь, в класс вбежал один из учеников.

– Шухер! Бильярдист идет! – заорал он, устремляясь к своей парте.

Школьники расселись по местам. В дверях появился Чикатило. Мимо него в класс протиснулась опоздавшая девочка Таня. Ширина дверного проема не позволяла ей сделать это, не касаясь учителя. От прикосновения уже довольно крупной девичьей груди Чикатило внезапно задохнулся, изменился в лице.

– Г-глагольцева, опаздываешь, – чуть заикаясь, сказал он осипшим голосом. – Входишь в класс после звонка.

– Я до учителя, – хихикнула девочка и юркнула на свое место, где сразу зашушукалась о чем-то с подружкой.

Чикатило, не отрывая взгляд от Тани, прошел к учительскому столу, обвел взглядом класс.

– Отсутствующие?

Ответом была тишина.

– Все на месте? Тогда начнем урок. Шутко, к доске.

К доске вышел мальчишка, что влетел в класс перед появлением Чикатило, начал отвечать. Мужчина одобрительно кивал, но не слышал ни слова из того, что говорил ученик. Взгляд его блуждал по классу, но все время возвращался к Тане.

Та что-то прошептала на ухо соседке по парте, обе захихикали. Чикатило поднялся из-за стола, прошелся по классу, поигрывая в пальцах шариковой ручкой.

Взгляд Чикатило снова и снова приковывала Таня. Она заметила это, перестала улыбаться. Рука учителя нервно дернулась, ручка выпала из пальцев.

Чикатило опустился на корточки, поднял упавшую ручку, и взгляд его устремился под парту Тани, задержался на ее ногах, юбке и уперся в трусики. Мужчина судорожно сглотнул, поднялся, пошел к учительскому столу, на ходу засовывая руку в карман брюк. Рука судорожно задвигалась в кармане.

Чикатило положил ручку на стол, отпустил на место ответившего мальчишку, взял мел и принялся писать на доске номер упражнения. Рука с мелом едва заметно подрагивала.

…Урок заканчивался, ученики дописывали проверочную работу. Резко, разрывая тишину, прозвенел звонок. Школьники, как по команде, повскакивали с мест.

– Урок окончен, – все еще сипловатым голосом объявил Чикатило. – Дома разберете упражнение шесть на странице сто тридцать четыре.

Школьники, спешно покидав учебники и тетради в портфели, один за другим выбегали из класса, в дверях прощаясь с учителем. Среди прочих были и Таня с подружкой.

– До свидания, Андрей Романович, – сказала Таня и уже было шагнула за порог, как вдруг услышала:

– Глагольцева, задержись.

Девочка переглянулась с подружкой, пожала плечиками, подошла к учительскому столу.

– Да, Андрей Романович.

Мужчина поднялся из-за стола, бросил взгляд на дверь. Из класса выходили последние ученики. Радостный шум в коридоре постепенно стих, и тогда Чикатило повернулся к Тане.

– Садись, Глагольцева.

Он указал на первую парту. Таня послушно села.

– Нам нужно поговорить, – сказал Чикатило. – Ты систематически опаздываешь, отстаешь по предмету.

– Почему отстаю? – растерялась ученица. – У меня четверка.

– Такими темпами скоро будет тройка. А в прошлом году пятерка была. Что происходит, Таня?

– Откуда тройка, Андрей Романович? – улыбнулась Таня. – Через полторы недели учебный год заканчивается.

– И чтобы закончить его хорошо, придется поработать, – подхватил Чикатило. – Назначаю тебе дополнительные занятия. Доставай тетрадь.

Таня нехотя достала тетрадь и пенал, вынула из пенала ручку. Учитель взял со стола учебник, раскрыл, положил перед ней. Руки его при этом заметно дрожали.

– Упражнение четыре, – палец Чикатило уткнулся в страницу учебника. – Выполняй. Приду – проверю.

Чикатило направился к двери, но не вышел. Остановившись, он украдкой обернулся – Таня прилежно записывала в тетрадь задание, – тяжело задышал, достал ключ и быстро запер дверь.

Девочка услышала звук запираемого замка, подняла глаза и увидела медленно приближающегося учителя.

– Что, Андрей Романович?

Чикатило смотрел на ученицу, рот его искривился в неприятной гримасе.

Таня поняла, что происходит что-то непонятное, неправильное, и попыталась встать, но Чикатило взял стул, поставил в проходе рядом, лишая девочку возможности выбраться из-за парты, и уселся на него.

– Что, Андрей Романович? Что, Андрей Романович? – испуганно повторяла Таня, стараясь отодвинуться от учителя.

Чикатило подался к Тане, приобнял ее, его ладонь легла на девичью грудь.

– Не надо, Андрей Романович… – пролепетала Таня, заливаясь краской.

Чикатило, распаляясь, навалился на Таню, начал целовать ее, задирая рукой школьное форменное платье, попытался стянуть трусики. Девочка сопротивлялась как могла, выворачивалась из цепких, как паучьи лапы, рук учителя. Его пальцы уже добрались до тела, послышался треск материи…

– Нет! – завизжала ученица так, что Чикатило на мгновение смешался, и этого Тане хватило, чтобы вырваться. Уронив стул, она выскочила из-за парты и бросилась к окну. Мужчина устремился за нею, но запнулся об упавший стул. Поднявшись, он сделал шаг вперед, и тогда девочка забралась на подоконник.

– Не подходите, Андрей Романович!

Чикатило выставил перед собой руки в успокаивающем жесте и сделал шаг к окну. Таня дернула оконную ручку, распахнула окно, в отчаянии выкрикнула:

– Не подходите!!!

– Ты не так поняла… – забормотал учитель. – Слезь с окна. Я сейчас…

Чикатило поспешно просеменил к двери, отпер ее.

– Вот… вот… Выходи!

Мужчина снова сделал шаг к Тане, указывая на дверь. Таня широко раскрытыми от страха глазами смотрела на учителя. На его штанах темнело влажное пятно, губы плясали, руки дергались, как у эпилептика. После очередного шага Чикатило к окну девочка решительно повернулась и прыгнула.

Бросившись за нею, Чикатило уперся руками о подоконник, с ужасом посмотрел вниз – и увидел, как приземлившаяся на клумбу ученица уже поднялась на ноги и бежит прочь со школьного двора.

– Глагольцева! – крикнул мужчина, но Таня бежала не оборачиваясь.