…Головкин связал ему руки за спиной, накинул на шею веревочную петлю и задушил. После чего, глумясь над трупом, убийца подвесил его за ноги к потолку, отрезал нос и уши, отчленил голову, нанес множество ножевых ударов по туловищу, вырезал внутренние и половые органы. С помощью хирургических ножей и топора Головкин расчленил труп, вырезал мягкие ткани, поджарил их на паяльной лампе и съел. Отчлененную голову он хранил в гараже – вскрыл черепную коробку, выжег мозг, постепенно отсепарировал кожу и мягкие ткани. Позже Головкин демонстрировал череп… другим жертвам для запугивания.
Из протокола 1992 г.


Близился рассвет. Тьма потихоньку начала рассеиваться, уступая место зыбкому стелющемуся туману. Пора было заканчивать со всем этим. Головкин уже и сам с трудом верил в то, что все произошедшее было на самом деле, а в мешке покоится расчлененное детское тело. Даже лежащая на столе голова теперь смотрелась глупой бутафорией. Нужно было спешить, чтобы управиться засветло. Головкин взял мешок и направился к машине. Уходя, он прикрыл голову Кости своей старой рубашкой.

Погрузив мешок в багажник, убийца уселся за руль и выехал на дорогу. Попетляв немного по знакомым развязкам, он заприметил лесную опушку рядом с железнодорожной станцией. Со стороны казалось, что это непролазная чаща, в которую и пешком-то не зайдешь, а уж на машине и подавно не заедешь, но Головкин знал, что за деревьями начинаются проселочная дорога и большая поляна с поваленными осинами. Эти деревья упали после урагана несколько лет назад. Убирать их никто не собирался, поэтому люди стали просто обходить это место стороной. Головкин кое-как добрался до проселочной дороги, припарковал машину, вытащил из багажника мешок и направился к бурелому. Осмотревшись, он понял, что без лопаты ему не обойтись. Пришлось выкопать нечто наподобие могилы, чтобы захоронить тело. Он вытряхнул останки мальчика в яму и забросал их землей, а мешок решил выкинуть в другом месте.

Перед тем как отправиться домой, Головкин раз пять осмотрел свои «Жигули», а потом все же отправился к речке, чтобы на всякий случай помыть автомобиль. Освободился он только к вечеру. Поначалу убийца хотел пойти в гараж, чтобы побыть наедине с отрезанной головой, но адреналин в крови уже стал потихоньку утихать, и на него вдруг разом обрушилась дикая усталость. В гараж Головкин пришел только вечером следующего дня. Сдернув рубашку, он с сожалением увидел, что голова покрылась трупными пятнами, а гримасу чистого ужаса уже сложно различить на фоне развившегося процесса разложения. Так нередко происходит с памятными вещами. Мы храним их в надежде на то, что они смогут пробудить в нас дорогие сердцу воспоминания, но их сила начинает слабеть непосредственно в момент приобретения. И вот нам уже сложно припомнить, откуда этот магнитик на холодильнике или чья это голова в морозилке.

17

Мусорный ветер

1989 г., Москва

В конце 1980-х Москва потускнела. Народ из Подмосковья и других городов, как и прежде, приезжал в столицу за покупками, но теперь достать что-то было все сложнее. Полки магазинов вконец опустели, а табачные киоски то и дело выставляли табличку «Учет» из-за отсутствия товара. Единственным местом, где можно было приобрести курево, стал Киевский вокзал. Заводы закрывались, стройки останавливались. Жители интеллигентного севера Москвы постепенно стали находить некоторое декадентское очарование во всеобщем хаосе. Преподаватели МАИ и сотрудники завода «Вымпел», живущие на Сходненской, работники Московского цирка и актеры Театра Моссовета, обитающие в пятиэтажках, – вот примерный состав населения Левобережного района тех лет. Многие учреждения толком не работали, но и не закрывались. Зарплату платили раз в несколько месяцев, но ничего и не требовали от сотрудников. Привыкшие к коллективу, люди приходили на службу выпить чаю, обсудить новости и расспросить, нет ли у кого подработки. Если предприятие прекращало свое существование, то эти собрания перемещались в гаражи, во дворы, в рюмочные и кафе.

Монументальные стены Северного речного вокзала, построенные еще в сталинские времена, постепенно чернели. Помпезные фрески обрушались, штукатурка осыпалась, а речные трамвайчики ходили все реже. Огромное здание Ховринской больницы вот уже несколько лет стояло недостроенным. Парк-усадьба «Грачевка» превращался в руины.

В маленьких уютных дворах, на детских площадках все так же кучковались подростки, подбирающие на гитарах мелодии известных песен. Те, кто освоил «Восьмиклассницу» Цоя, учили «Мусорный ветер» молодой столичной группы «Крематорий», которую впоследствии назовут ярчайшим образцом московского рока. «Крематорий» воспевал трагедию интеллигентного человека, оказавшегося на руинах тоталитарного государства. И из дворов у Северного Речного вокзала неслось: «Мусорный ветер, дым из трубы, Плач природы, смех сатаны…»

Бывший одноклассник Сергея Головкина Армен Григорян поступил в МАИ. Во-первых, до института можно было доехать на автобусе или трамвае минут за двадцать. Во-вторых, МАИ в то время, хоть и растерял былой пафос, все еще считался престижным. Наконец, в-третьих, при учебном заведении работал Дом культуры, где выступали все самые модные группы. Попасть на сцену культового ДК МАИ, кажется, было проще, чем купить билет на концерт. Сначала Григорян собрал одну группу, потом она трансформировалась в более или менее профессиональный коллектив, который то и дело приглашали выступить. Но в основном участие в группе давало возможность жить свободно и выпивать с единомышленниками.

В 1987 году Григорян стремительно приближался к возрасту членов «Клуба 27». На каком-то мероприятии он познакомился с легендарным уже в те годы Венедиктом Ерофеевым. Культовый писатель, начинающий музыкант и некая женщина, кажется поэтесса, решив выпить, отправились в огромную квартиру на Тверской. Хозяйка накрыла на стол в гостиной и довольно скоро ушла спать. Водки было достаточно, а вот закуска быстро закончилась.

– А это что? – спросил подвыпивший писатель у певца, указывая на аквариум.

– Ее детки, – ответил музыкант, цитируя женщину. В аквариуме плавало несколько радужных японских рыбок.

Через несколько минут рыбки жарились на сковороде. Утром женщина узнала, что ее «деток» съели. Она рыдала и бессмысленно гладила стеклянные стенки аквариума. По мотивам этой истории Григорян напишет «Безобразную Эльзу», где есть такие строки: «…ну что ты шаришь глазами, И как зверушка когтями скребешь по стеклу…» Еще через пару месяцев «Мусорный ветер» показали по телевидению, признав гимном времени, а группа «Крематорий» стала выступать по всей стране.

«Песочный город, построенный мной, Давным-давно смыт волной», – пел Армен Григорян, а на экране сменялись кадры хроники с ужасами XX века, включая сцены с расстрелами и концлагерями. Увидев это хаотичное, абсурдное видео, Сергей Головкин, пожалуй, впервые решил купить билет на концерт рок-группы.

Андрей Нестеров, молодой человек, одетый в модные джинсы и черную водолазку, закрывающую горло, отправился на концерт «Крематория» в гордом одиночестве. Юноша заново научился говорить, но общаться оказалось не с кем. Выйдя из больницы, он еще долго восстанавливался, проходил терапию и иногда заходил к Владимиру Николаевичу. За школьную парту в тот злосчастный год он не вернулся, и поэтому в сентябре ему пришлось идти в новый класс и знакомиться с новыми людьми. В какой-то мере он был даже рад этому, так как бывшие одноклассники знали, что с ним произошло, и всякий раз при встрече придавали своим лицам притворно-сострадательное выражение. Они спрашивали, как он себя чувствует, как все это пережил и что с ним вообще случилось. Ни о чем другом они говорить не хотели и в итоге стали сторониться Андрея, подсознательно считая, что если пообщаются с жертвой маньяка, то сами рискуют оказаться в подобной ситуации. Такое поведение человеку диктует инстинкт выживания, требующий держаться подальше от больных, увечных, слабых и не таких, как все.

Оказалось, слухи имеют повышенную летучесть, и его новые одноклассники знали: Нестеров какой-то не такой и с ним что-то случилось. Неизвестно, что именно, но определенно страшное. Вдобавок к этому Андрей очень боялся, что его кто-то увидит без одежды, всегда носил свитеры с высоким воротом, никогда не посещал занятий по физкультуре и старался держаться в сторонке. Вернее, он отчаянно хотел найти компанию, но ничего не мог поделать со своим страхом перед людьми, который рос и креп в нем с каждым днем. Люди чувствуют этот страх и предпочитают не соприкасаться с ним.

С девушками общение тоже не очень складывалось. Они часто обращали внимание на красивого темноволосого парня. Тот факт, что он все время носил черные водолазки, интриговал. А уж когда они замечали шрамы на его теле и красную черту вокруг шеи, слышали его охрипший голос, то здесь уже романтические фантазии били через край. Каждая вторая воображала себя красавицей рядом с чудовищем, сестрой милосердия и скорбящей женой искалеченного на войне бойца. Когда выяснялось, что Андрей не готов играть роль чудовища, девушки разочаровывались и уходили. Это уже было совсем не похоже на сказку, которую они для себя сочинили.

Стремление побыть среди людей, отыскать единомышленников, почувствовать себя кем-то другим привело Андрея на тот концерт. Не сказать, что он был фанатом: в основном «Крематорий» нравился его знакомым. Молодой человек отправился туда, потому что билеты достались ему бесплатно, у него было свободное время и в его сердце теплилась надежда познакомиться с какой-нибудь фанаткой Григоряна, тоже предпочитавшего черный цвет в одежде.

Народ начал собираться перед входом в ДК за час до концерта. Компании разбредались по небольшому двору, позвякивая бутылками. Сначала тихо, а затем все громче звучали песни – в основном «Крематория». Незадолго до начала в зале уже собралась огромная толпа. Андрей старался держаться ближе к выходу, чтобы его не задавили. Одинокого подростка все сторонились. Ему казалось, девушки презрительно оглядывают его сверху вниз и шарахаются в сторону. Клубы табачного дыма поднимались вверх и повисали над головами, подсвеченные прожекторами. Со сцены лились мрачные и меланхоличные тексты. Эти слова и музыка больше подходили для ночного клуба незадолго до закрытия, но сейчас их скандировала веселая, пьяная толпа. Андрей был в шаге от этих людей. Почти что с ними. В этот момент какой-то меломан с двумя бокалами пива в руках стал пробираться поближе к сцене. Андрея толкнули, он оступился и отлетел к стене. Чьи-то руки успели подхватить его.

– Не спотыкайся, – произнес мужской голос за спиной.

18

Лестница в ад

1989–1990 гг., Одинцово

Следователь Константин Телицын шел по коридору Одинцовского отделения милиции. По дороге ему попался дежурный, который вел двух парней лет шестнадцати.

– Что натворили? – спросил он у коллеги.

– Как обычно, водить учились, – хмыкнул дежурный, который был лет на пять старше задержанных.

Подростки выглядели насмерть перепуганными. Похоже, они только сейчас осознали, что их вчерашняя выходка может обернуться реальным сроком.

– Мы у дяди Сережи одолжили, он наш знакомый, это не угон, – заныл один из задержанных.

Телицын повернулся к оперативнику и как можно мягче попросил:

– Отпусти их, а? Пусть машину «дяде Сереже» вернут и полы у нас помоют. Зачем им жизнь портить, а нам бумажки писать?

– Работа такая. Машины нельзя угонять. Мы так всех отпускать будем, – возмутился оперативник.

Телицын раскрыл папку на странице с фотографиями трупа и показал оперативнику:

– Вот наша работа, а они пусть полы помоют. – Оперативник скривился при виде обезображенных тел и убрал руку с плеча одного из парней. – Ребят, с вами никто из взрослых не пытался заговорить? Угостить не предлагал чем-нибудь? Ни про кого ничего странного не слышали?

– Странного? – переспросил один из подростков.

– Взрослый мужчина, который искал общения с детьми. С татуировкой, может… – Телицын не знал, как описать того, кого ищет. Человек, который истязает и пытает подростков? Вряд ли они такого видели.

– Фишера, что ли? – засмеялся второй горе-угонщик. – Если бы мы Фишера видели, то сейчас бы с вами не разговаривали. Он живыми не отпускает.

– Фишера, да… Если что необычное случится, приходите, – напоследок сказал Телицын. Мальчишки переглянулись и наперегонки бросились к выходу.

– Скажут они, конечно. Ты для них – враг. Врагам не сдают, – пробормотал оперативник.

Следователь кивнул коллеге и направился к своему кабинету. Через полчаса должен был прийти свидетель, и нужно было освежить в памяти подробности дела пятилетней давности.

Дела об убийстве подростка возле станции Катуар, о чудовищной расправе над мальчиком, поехавшим за березовым соком, и о недавно найденных останках в Звенигородском лесничестве стоило объединить. По крайней мере, по всем признакам стиль убийцы был очень похож.

В то же время судмедэксперт заявил, что в последнем случае труп, скорее всего, был привезен из другого места, так что формально здесь другой почерк. Впрочем, сомнений в том, что это дело рук того самого Фишера, про которого уже говорили абсолютно все, практически не оставалось. За последние несколько месяцев следователь изучил добрую сотню справок и отчетов, допросил дикое количество не связанных с делом людей. Никакого жаргонного значения у слова «Фишер» не было, никого с такой кличкой в уголовном мире не знали. Согласно отчету, в СССР проживало несколько сотен человек с такой фамилией, но никто из них не подходил под описание, данное юным свидетелем, видевшим предполагаемого убийцу, и никто не имел возможности находиться в Одинцовском районе на момент совершения преступлений.

Дошло до того, что стали проверять шахматные клубы, так как в них всегда был хотя бы один человек с кличкой Фишер в честь знаменитого гроссмейстера. Чем дольше длились все эти метания, тем понятнее становилось, что искать в этом направлении нет никакого смысла. Преступник явно тяготел к мальчикам, поэтому следователь поручил паре оперативников посетить все места в Москве, где собирались любители юношей, но и это не принесло результата. Стало понятно, что нужно начинать все с самого начала, с Андрея Нестерова, которого пытались повесить в лесу пять лет назад. В то время все списали на местного дурачка Голышева, который к тому же «удачно» бросился под поезд. Но еще тогда Телицын сомневался в том, что большой неуклюжий мужчина с наивным и перепуганным лицом виновен. На тот момент картинка складывалась идеально: пострадавший – жив, убийца – мертв. Чего еще желать?

– К вам можно? – послышался тихий скрипучий голос. В дверях показался высокий красивый молодой человек лет восемнадцати. Его внешность контрастировала с голосом умирающего старика, которым он разговаривал.

– Привет, садись. Знаешь, зачем я тебя позвал? – спросил следователь. Молодой человек оттянул ворот водолазки так, что стал виден шрам. Рубец уже не был таким кроваво-алым, как прежде, но все равно выглядел пугающе. – Да, слышал, наверное? «Фишер ходит по дорожкам»? Как-то так в газетах писали.

– Фишер? – Парень презрительно усмехнулся. – Почему именно Фишер?

– Так прозвали, – пожал плечами Телицын. Все знали про татуировку со словом «Фишер» на руке, но профессиональная привычка не позволяла ему вдаваться в подробности.

– Сколько себя помню, про Фишера все страшилки рассказывают, еще с детского сада, наверное, – хмыкнул Андрей.

Телицын замолчал. Конечно, он подозревал нечто подобное, но слишком сложно было признать, что впустую потрачено столько времени и сил, написано столько отчетов, проведено столько допросов… Да, следователь был лишь одним из членов большой следственной группы по поиску убийцы, и притом далеко не главным, так что ответственность можно было бы переложить на кого-то другого, но легче от этого не становилось.

– Ты пять лет назад опознал Голышева, но я все равно хотел спросить: ты точно уверен, что это был он?

Андрей молчал. Пауза затягивалась, но он продолжал сидеть с непроницаемым лицом.

– Давай тогда начнем сначала, – преувеличенно бодро предложил Телицын. Парень явно не был рад такой перспективе, но и не уходил. В течение пары часов следователь раз за разом повторял те же вопросы, что и тогда, по минутам восстанавливая события пятилетней давности.

Когда юноша ушел, к следователю заглянул дознаватель, тоже работавший по делу. Телицын коротко пересказал ему услышанное от Нестерова и подытожил:

– Так что зря мы с этим Фишером возились, нужно искать среди местных.

– Может, и не зря, – возразил коллега. – Нельзя победить то, у чего нет ни лица, ни имени. Этот человек – Фишер. И это уже половина дела.

– Похоже, придется возвращаться к первым версиям и проверять жителей района, где совершены все убийства.

– Похоже на то. А жаль. Ты вообще видел, кто в этих местах обитает и что нам за их проверку грозит?

Телицын посмотрел на висевшую на стене карту Одинцова с пригородами и помрачнел. От одного только названия поселка Дачный КГБ веяло неприятностями. Уже после общей планерки среди всех, кто работал по этому делу, было решено сосредоточиться на животноводческих хозяйствах, так как судебная экспертиза показала: тела расчленяли более или менее профессионально. Расчленение было проделано очень грязно, однако преступник знал, что рубить нужно по сухожилиям, и безошибочно их находил на теле жертв. Запросы разослали по всем ветеринарным клиникам, больницам, совхозам и животноводческим фермам округи. Зашли и на Московский конный завод. Выслушав, что от него требуется, директор возмутился:

– Вы представляете себе, сколько это людей? Вы понимаете, что одних только практиканток из Москвы штук двадцать найдется?

– Нужны только сотрудники, которые живут здесь. Практикантки из Москвы меня, к сожалению, сейчас не интересуют, – ответил оперативник, делавший запрос. – Нужен замкнутый, тихий, психически неуравновешенный человек из Одинцова.

* * *

Постепенно жизнь налаживалась. Головкина стали ценить на работе, причем теперь не только подростки из группы по профориентации. Отныне к нему обращались все поголовно, а он никогда не отказывал в помощи, опасаясь, что в другой раз могут и не подойти. То и дело он встречался с бывшими подопечными. В большинстве своем они были рады видеть дядю Сережу, который в свое время разрешал им курить, рассказывал скабрезные истории и крутил кино на своем видике.

Эйфория от покупки нового гаража прошла. Теперь о ней напоминал лишь череп мальчика, так и не доехавшего до бабушки с дедушкой. Гримаса ужаса окончательно стерлась, и казалось, череп насмехается над убийцей, снисходительно наблюдая за его жизнью, которая большей частью проходила в этой железной коробке. Головкин решил последовать совету соседа и оборудовать погреб. Он выкопал внушительных размеров яму, которая постепенно превратилась в небольшую комнату с забетонированными стенами. Попасть в нее можно было, спустившись по железной лестнице, вмонтированной в пол гаража. По мере того как разрушалась психика Головкина, он физически стремился скрыться все дальше от мира. Теперь он чувствовал, что в гараже ему дискомфортно и шумно, а вот в погребе – спокойно и умиротворенно. День за днем он выстраивал мир собственных фантазий, сказочную комнату, в которой реализуются все мечты. На стихийном строительном рынке Головкин купил цинковую ванну, крюки, трубы, рейки, ножовки… В довершение всего он обзавелся парой паяльных ламп взамен тех, что одалживал сосед.

Все это отнимало часы, дни и годы жизни. По Одинцову, словно предрассветный туман над травой, струились слухи о таинственном Фишере, который ходит по тропинкам и убивает детей. Этими историями делились возле пионерских костров или шепотом рассказывали за гаражами возле школ. Все вокруг говорили о том, что следствие ведется очень активно и милиция вот-вот найдет убийцу. Головкин помнил, как близок он был к провалу, когда убивал мальчика, поссорившегося с родителями. Слишком близко звучали тогда голоса. Круг сужался. То и дело он встречал на работе кого-то, кто знал о нем больше, чем следовало. То один подросток проходил мимо, опустив глаза, то другой старался не пересекаться с ним и строил расписание своей работы так, чтобы никогда не оказываться рядом с дядей Сережей. И таких свидетелей его странностей становилось все больше. За один учебный год Головкин обычно вел три группы по профориентации, и в каждой из них были ребята, которых он раздевал, фотографировал нагишом, трогал или кому предлагал заняться оральным сексом. Детей зачастую усердно учат тому, что взрослый всегда прав, и им не приходит в голову сопротивляться. Те мальчишки и мысли не допускали, что взрослый может общаться с ними исходя из каких-то личных интересов. Для своих подопечных дядя Сережа был лишь странным человеком, которому нравится проводить время с подростками, потому что среди взрослых у него нет друзей. Ничего особенного или подозрительного. Ребята вырастали, оканчивали школу, но потом многие из них все равно приходили на конезавод. Одни просто любили лошадей, другие искали подработку, третьи заходили пообщаться с кем-то из знакомых. Однако были и те, кто, пройдя курс профессиональной подготовки, старался обходить это место за тридевять земель, боясь собственных воспоминаний, которые то и дело всплывали в их сознании. Кто-то убеждал себя в том, что ничего не произошло, и просто старался выкинуть неприятные мысли из головы. Тех, кто терзался такими воспоминаниями, становилось все больше, в том числе среди подростков, которых Головкин снимал на свой Polaroid. Никто из них не признавался себе в реальности тех странных инцидентов и предпочитал помалкивать, если в компании заходила речь о дяде Сереже, таком понимающем и всегда готовом прийти на помощь.

В один из дней Головкин встретил трех своих бывших учеников, которые предложили ему посидеть где-нибудь и выпить. Мужчина легко согласился, хотя всегда был равнодушен к алкоголю. Ему нравилось наблюдать, как под воздействием спиртного человек постепенно теряет контроль над собой, но сам никогда не позволял себе лишнего. Алкоголь имеет свойство срывать маски, а Головкин боялся этого больше всего.

– Давайте во дворе расположимся? – предложил один из юношей. Этот парень старался казаться старше своих лет и решил взять на себя вопросы организации застолья. Никто не возражал. Невесть откуда появились бутылки и нехитрая закуска, а еще минут через двадцать трое первокурсников уже захмелели.

Игорь, светловолосый застенчивый парень, всегда избегавший споров и выяснения отношений, вдруг совсем сник.

– Гарик, ты чего? Девушка бросила? – спросил кто-то из приятелей.

– Или парень? – подначил другой.

– Может, и парень. Я нормально к этому всему отношусь, – дернулся Игорь и тут же налил себе новую стопку.

Все засмеялись и принялись рассуждать на эту тему. Минут через двадцать компания пришла к единодушному мнению, что представители нетрадиционной ориентации «тоже люди, хотя и не совсем». Еще через пару часов ребята уже собрались расходиться, но выяснилось, что Игорь не стоит на ногах. Парень с явным усилием поднялся из-за стола, но в ту же секунду шатнулся и начал сползать на землю. Головкин успел его подхватить.

– Кто-то явно перебрал, – усмехнулся он, держа Игоря за подмышки.

– Может, он у вас поспит, а? – с тоской в голосе спросил один из бывших подопечных зоотехника. Перспектива тащить бесчувственное тело приятеля через весь город, а потом еще сдавать его мамаше, которая и без того терпеть не могла друзей сына, никого не привлекала.

– Да, конечно. Проспится и домой пойдет, – кивнул мужчина.

Ребята помогли довести молодого человека до дверей квартиры, а затем попрощались и на заплетающихся ногах потащились домой. Игорь тут же рухнул на тахту и заснул. Головкин осторожно снял с него одежду и стал наблюдать за спящим, чья внешность идеально соответствовала образам, которые создавало его воспаленное воображение, – субтильный, со светлыми волосами и тонкой бледной кожей.

«Я считаю, что это нормально…» – звучали в голове слова бывшего ученика. Сейчас, то ли под воздействием пары выпитых стопок, то ли из-за недавнего разговора, Головкин вдруг осознал, что хочет испробовать настоящий гомосексуальный контакт. В конце концов, если ничего не выйдет, то случившееся можно будет выдать за пьяный бред.

Головкин еще какое-то время завороженно разглядывал раскинувшегося на кровати молодого человека, а потом все же решился. Никогда прежде он не раздевался перед посторонним в своей комнате. Конечно, многие видели, как он переодевается на конезаводе, но в интимной обстановке такого ни разу не случалось. Сама мысль о том, чтобы оказаться без одежды, продемонстрировать свои недостатки, стать уязвимым для насмешек и издевок по поводу впалой груди, родинок и других телесных изъянов, казалась ему ожившим кошмаром. Тем не менее он преодолел себя. Раздевшись, он как будто стал ниже ростом и тут же начал искать, чем прикрыть наготу. Игорь вдруг пошевелился, отчего Головкин непроизвольно вздрогнул, схватил со стула покрывало и тут же лег на тахту. Спящий первокурсник никак не отреагировал. Мужчина принялся аккуратно ощупывать тело юноши, стараясь не разбудить его. Когда он подобрался к гениталиям парня, тот неожиданно проснулся и в ужасе вскочил на ноги.

– Дядя Сережа, вы чего?! – От шока он моментально протрезвел и в ужасе уставился на обнаженного мужчину.

– Я… Ничего, ты же говорил, что это нормально. Я подумал… Погоди, это… – Головкин с трудом подбирал слова.

– Мне пора, отдайте мои вещи, мне пора… – Игорь был близок к панике, пока шарил вокруг в поисках штанов и футболки. Головкин пытался остановить и успокоить гостя, но тот всякий раз шарахался от насильника, как от чудовища, стоило тому приблизиться. Еще через минуту юноша выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью и оставив хозяина квартиры наедине со своими демонами и осознанием собственного уродства.

Спустя час или два Головкин вышел на улицу и направился в гараж, чтобы сесть за руль и поколесить по округе. Ему требовалось прийти в себя. Было два часа ночи. В ГАИ – пересменка. На дорогах – ни единой машины, кроме неприметного бежевого «ВАЗ-2103», который, урча новеньким мотором, несся по пустынным проселкам Одинцовского района.

Он ехал целую вечность, прокручивая в голове воспоминание о том, в какой ужас пришел Игорь, увидев его. Эту гримасу было легко распознать – Головкин навсегда запомнил ее. Так выглядело лицо матери, когда пьяный отец надвигался на нее, сметая все на своем пути. Внушать людям страх было приятно это захватывало, вызывало снисходительную улыбку. Он попытался завязать отношения с другим человеком, но ничего не вышло. Ничего, кроме ужаса, он не в состоянии вызвать в людях. Рано или поздно приходится смириться с тем, кто ты есть на самом деле. Постепенно, с каждым километром пути, он принимал в себе чудовище и соглашался с ним. Всеобщий ужас вдохновляет так же, как и всеобщее признание, а сейчас в каждом пионерском лагере шепотом пересказывали страшные истории про неуловимого маньяка, на каждой кухне матери твердили своим детям о том, как опасно гулять по вечерам в одиночку, ведь там можно встретить Фишера. От этих мыслей захватывало дух.

Мир вокруг него сжимался. Все страшнее было поднять голову и оглядеться по сторонам. Каждый день он приходил на работу, переодевался, здоровался с девушкой – помощницей жокея, перекидывался парой слов с механиком и направлялся к себе в кабинет-каптерку. Так постепенно он прокладывал безопасные маршруты, а все, что выходило за их пределы, порождало в нем панику. Покупка машины только усугубила этот процесс. Теперь он повсюду старался перемещаться на автомобиле, который превратился в филиал его бункера, безопасное убежище на колесах. Впрочем, и тут он старался пользоваться только знакомыми дорогами. Даже у матери появлялся все реже, потому что для этого нужно было заезжать на МКАД. Огромная многополосная автомагистраль внушала ему страх. Здесь ему казалось, что все на него глазеют и другие водители насмехаются над ним.

Устав от бесцельного плутания, Головкин обычно останавливался возле какой-нибудь железнодорожной станции, поднимался на платформу и усаживался на лавку. Возле железки вечно велась торговля. В тот день несколько пожилых женщин из окрестных домов предлагали яблоки, сигареты и сезонные цветы. Перед одной из них стояли ведра с тюльпанами, явно купленными в магазине. В 1990 году в Москве повсюду продавались желтые и белые тюльпаны. Добрались они и до Одинцова. Худощавый подросток в школьной форме подошел к торговке и о чем-то с ней заговорил. Побеседовав с минуту, он принялся рыться в больших, явно набитых всяким ценным хламом карманах, и достал деньги. Головкин взглянул на часы и усмехнулся. Цветы успеют завянуть, когда прибудет следующая электричка. На часах было девять вечера, и на платформе, кроме них с парнишкой, не было ни одного потенциального пассажира. С девяти до одиннадцати перерыв в расписании. Похоже, подросток этого не знал.

Мужчина поднялся с лавки и направился к своим «Жигулям». Он успел выкурить три сигареты, когда увидел на дороге парнишку с букетом цветов.

– Залезай, – дружелюбно сказал Головкин, остановившись возле подростка. Пятнадцатилетний Игорь направлялся к крестной, жившей неподалеку от конного завода. По пути водитель несколько раз пытался завести с юным пассажиром разговор, но тот отвечал односложно, смотрел на дорогу и только крепче сжимал цветы.

– Для девушки букет? – спросил Головкин.

– Не, это для крестной. Я просто так купил, чтобы помочь старушке. У нее сын – инвалид, она так подрабатывает.

– Дал бы ей просто так денег, – пожал плечами Головкин.

– Я бы обиделся, если бы мне кто-то просто так дал денег. Это унижение, а если что-то купить, то помощь, – возразил подросток и отвел глаза. Мужчине показалось, что собеседник смотрит на пачку сигарет, лежавшую на передней панели, поэтому он предложил ему закурить.

– Нет, спасибо, я не курю, – ответил Игорь и заерзал на сиденье.

– И не пьешь? – усмехнулся Головкин.

– Не пью, – улыбнулся парнишка.

– Просто тут неподалеку склад, я хотел за спиртом заехать по дороге, ты не против?

– Я же в вашей машине, как я могу быть против? – пожал плечами подросток.

В этот момент машина подпрыгнула, видимо наскочив на камень, валявшийся на дороге. Головкин вдруг ударил рукой по рулю, чем явно испугал пассажира.

– Черт бы побрал эти тормоза! – сквозь зубы процедил мужчина, будто извиняясь за свою импульсивность. – Заедем ко мне в гараж, подтяну их.

– Ладно, – спокойно согласился Игорь.

– Ты только пригнись, чтобы тебя не видели, там сторож есть, всегда докапывается, если чужих привозишь.

Подросток послушно сполз на сиденье, оказавшись почти под бардачком. Теперь его можно было заметить только через лобовое стекло. Сбоку разглядеть, кто там на пассажирском сиденье, стало невозможно. Головкин досадовал на то, что он так и не смог придумать повод, чтобы парень залез в багажник. Вне всяких сомнений, мальчишка бы это сделал, если бы его попросили, и от этого насильник злился еще больше.

– Заходи внутрь, я пока припаркуюсь, – приказал водитель. Игорь удивленно посмотрел на него, но ни спорить, ни задавать вопросы не решился – слишком уж резко переменилось настроение его нового знакомого. Поначалу он казался добродушным, а сейчас явно боролся с приступом гнева.

Через минуту мужчина зашел в гараж вслед за подростком и с грохотом захлопнул железную дверь.

– Открывай дверь в полу и полезай вниз, – вполголоса приказал он.

– Зачем? – спросил Игорь, который только теперь признался себе в том, что ему страшно. До этой минуты он предпочитал думать, что все его опасения, связанные с этим странным человеком, – просто детские глупости. Водителю лучше знать, как нужно поступать и что правильно делать. Он ведь за рулем, он старше.

– Лезь давай, – повторил Головкин и пнул подростка так, что тот упал на колени.

Спустившись, Игорь оказался в помещении площадью около пяти метров. Мужчина зажег лампочку и спустился следом. Разлился яркий, режущий глаза свет. Здесь была металлическая лестница, ведущая наверх, в гараж. Возле стены стояла старая переносная ванна, в которой грудой были навалены какие-то инструменты и запчасти. По полу струились провода от сваленных в кучу электроприборов – по большей части строительных, вроде дрели или шуруповерта. Там же валялся старый миксер, какой обычно используют на кухне. В углу виднелись несколько паяльных ламп и газовая горелка. Из забетонированных стен, словно колья, торчали крюки наподобие тех, что используют в мясных лавках для подвешивания туш. Рядом с газовой горелкой Игорь увидел человеческий череп. Мужчина проследил за взглядом подростка, осклабился и взял череп в руки.

– Познакомься с приятелем, – произнес он и поднес его к лицу мальчика.

Подобные штуковины продавались в магазинах для художников. Череп казался хрупкой гипсовой моделью, по которой начинающие скульпторы и рисовальщики изучают строение человеческого лица. Часто их покупали просто для того, чтобы поразить гостей оригинальным интерьером. Игорь видел такие пару раз у друзей. Подросток осторожно взял в руки череп и поразился тому, что он был достаточно легким. Материал скорее напоминал скорлупу, чем гипс. Казалось, череп в любую минуту может рассыпаться в прах, но по какой-то неведомой причине все еще сохраняет форму.

Головкин усмехнулся и запер дверь, окончательно решив, что жертва отсюда уже никогда не выйдет. Теперь убийцу надежно защищали стены, и его переполняло острое, пьянящее чувство безграничной власти. Только он, и никто другой, мог сказать, как долго продлится жизнь пленника. Игорь не сопротивлялся, надеясь, что все быстрее закончится, если он будет повиноваться. Надругавшись над подростком, Головкин велел ему подниматься наверх. Мальчику казалось – еще несколько минут, и он окажется на свободе, в реальном мире, за пределами железных стен пыточной камеры, но в ту секунду, когда он протянул руку к люку, его шею сдавила удавка. Игорь начал задыхаться, в глазах все поплыло, однако в последнее мгновение под его ногами оказалась твердая опора.

В течение нескольких часов Головкин издевался над жертвой, исследуя предел возможностей человеческого организма, следуя своим зверским желаниям и наслаждаясь страданиями несчастного. Через какое-то время подросток потерял сознание и уже не очнулся. Изувер терзал его тело еще очень долго. Более всего Головкина завораживала тонкая, чистая, бледная кожа, благодаря которой уже мертвый мальчик казался причудливым изваянием, а не человеком.

Спустя несколько часов стало очевидно, что пора со всем этим заканчивать. Пару раз Головкина отвлекали мужские голоса, раздававшиеся возле гаража: двое обсуждали, стоит ли зайти к Сергею и предложить ему присоединиться к их компании; стучался в дверь сосед, который хотел попросить стамеску.

Поздно ночью послышались новые голоса. Эти люди явно куда-то спешили.

– Пойдемте, Борис Николаевич, – примирительно произнес кто-то негромко.

– Снести к чертовой матери, – категорично заявил другой человек, явно привыкший отдавать приказы.

Головкин замер в своем убежище, но ночные визитеры не спешили уходить. Лишь спустя двадцать минут все вокруг утихло. Была поздняя ночь, и убийца приступил к расчленению трупа. Этот процесс представлялся ему крайне увлекательным. Он со знанием дела извлекал органокомплекс, надрезал и препарировал тело, сантиметр за сантиметром стирая с лица земли бледного сутулого подростка с темными волосами, ангельским лицом и открытым взглядом. Расфасовав останки по пакетам, убийца погрузил их в машину и вернулся в гараж, чтобы забрать одежду и хоть немного прибраться. В подполе остались джинсы и куртка Игоря, карманы которых были набиты всякой всячиной. Здесь были монетки, камушки, ручка и складной нож – непременный атрибут каждого советского подростка. Головкин бросил было весь этот хлам в один из пакетов, но потом передумал. Ему хотелось сохранить на память как можно больше сувениров, благодаря которым можно было воскресить в памяти пережитое этой ночью. Будь это возможно, он оставил бы себе и сам труп, но подобное казалось нереальным. Управившись с уборкой, Головкин выбрался наверх и запер гараж. Уже отъезжая, он вдруг заметил, как что-то белеет на ящике, служившем в качестве столика. Беспорядочно сваленные на нем вещи были примерно одной цветовой гаммы: всех оттенков грязного – от хаки до бордового. Однако нечто привлекало взгляд. Это был букет тюльпанов, купленный Игорем у пожилой торговки, которой нечем было кормить сына-инвалида. Букет был единственным, что здесь оставалось чистым и живым.

Утром следующего дня, когда Головкин пришел на работу, его попросили зайти в кабинет начальника смены.

– Сергей, привет, тут из милиции приходили. Вроде труп неподалеку нашли, теперь вот Фишера повсюду ищут, – с порога сообщил начальник.

– Пусть ищут, я с ним незнаком, – пожал плечами зоотехник.

19

Делай, что говорят

1990 г., Одинцово

Горбясь под порывами ветра, щуплый подросток слетел по ступенькам платформы железнодорожной станции Здравница, перескочил пути и побежал в сторону шоссе. Завидев впереди машину, он отчаянно замахал руками. Водитель сжалился над мальчишкой и затормозил.

– Спасибо большое, я бы еще три часа электричку ждал, – задыхаясь от быстрого бега с препятствиями, сказал паренек и сел в машину.

– Да ничего, людям надо помогать, иначе беда случается, – улыбнулся мужчина.

Мальчик оказался смышленым и разговорчивым. Он тут же принялся рассказывать обо всех своих родственниках, о том, что сейчас едет к тете в Немчиновку, что папа потерял работу, так как завод закрыли, и сейчас в семье сплошные ссоры и скандалы из-за этого…

– Хочешь подработать? – поинтересовался вдруг водитель, вклинившись в бесконечный монолог.

– А что нужно делать? – оживился мальчик.

– Склад есть с сигаретами, имеется вариант парой коробок разжиться, – ответил мужчина и повернулся к своему пассажиру. От пристального, испытующего взгляда парнишке стало не по себе.

– Нельзя брать чужого, – поежился подросток.

– Это не чужое, а государственное, – усмехнулся человек.

– Нельзя брать чужого, – повторил мальчик. – Потом придется больше заплатить. Извините.

– Да ничего, все правильно, – ответил Головкин, стараясь скрыть досаду в голосе. Он достал из куртки пачку сигарет и жестом предложил взять одну.

– Нет, спасибо, тетя унюхает, – сказал подросток и заерзал на сиденье. Машина вдруг начала тормозить.

– Выметайся, – приказал водитель.

– Что? Почему? – опешил мальчик.

– Я думал, с тобой можно договориться, а ты трус и пионер. Выметайся, – произнес мужчина и нервно затянулся сигаретой. Подросток открыл дверь и вышел из машины в промозглую серую мглу, которая всегда окутывает Подмосковье в ноябре.

Головкин вдавил педаль газа, и автомобиль со скрежетом дернулся с места, а мальчик поплелся по шоссе, выкрикивая проклятья в адрес странного мужика. Минут через тридцать ему все же удалось остановить попутку и благополучно добраться до тети.


Меня привлекали испорченные мальчики с дурными наклонностями. К тому моменту я уже сформулировал для себя концепцию, дававшую мне ощущение справедливости, которую я восстанавливал своими действиями. Я искал только порочных, тех, кто курил, пил. Предлагал им ограбить склад, и, если они соглашались, я считал себя вправе причинить им действия садистского характера.
Из показаний Сергея Головкина


В тот момент Головкин чувствовал себя героем. Он напряженно всматривался в грязный туман, сквозь который проступали очертания дороги, и с досадой вспоминал мальчишку, отказавшегося участвовать в воровстве. Его привлекали именно такие темноволосые сутулые подростки со спутанными грязными волосами и белой кожей, но было бы нечестно нарушать условия сделки. Не все соглашались грабить склад, хотя большинство брали курево. Всегда все было по справедливости, за исключением разве что мальчика с тюльпанами. Такие вылазки он совершал часто. Обычно колесил поблизости от железнодорожных путей в поисках попутчиков. Особенно его веселили ситуации, когда кто-то заговаривал с ним о Фишере, о котором сейчас гудела вся Москва. Газеты, радио и телевидение стремились отвлечь людей от политики, а сделать это можно было только с помощью жутких историй. Что может быть страшнее мысли о маньяке, который бродит где-то поблизости и заманивает детей, чтобы замучить их до смерти?

– Только если Фишер сидит рядом и ведет машину, – отвечал на это Головкин и улыбался. Попутчик в этот момент обычно начинал преувеличенно громко смеяться.

Увидев указатель на конезавод, Головкин свернул. Перед забором стояла машина милиции. Он скривился и закурил. С тех пор как нашли тело мальчика, убитого им год назад, они как с цепи сорвались. Целый год прошел, а они только обнаружили останки. Откуда-то появился назойливый следователь, который вечно приставал к сотрудникам с расспросами, но все это скорее интриговало, чем пугало. К Головкину никто особо не обращался. Какие могут быть претензии к ударнику производства? Хотя никакого производства уже давно не было и в помине. Шел 1990 год. Людям третий месяц не платили зарплату, экономить стали на всем, даже на корме и витаминах для лошадей. Лучше бы на это обратили внимание, чем в лесу копаться…

Головкин щелчком выбросил бычок от сигареты в сторону милицейской машины и направился к загону с лошадьми. Там уже собралась группа подростков, ожидавших начала занятия по верховой езде. Зоотехник поздоровался с ними и ушел в свою каптерку. Занятия проводила девушка, недавно ставшая жокеем. Головкин же больше не набирал группу по профориентации, так как у школы теперь не было денег оплачивать его услуги. Несмотря на это, он все равно время от времени собирал детей и прививал им навыки правильного обращения с лошадьми.

В столовой в тот день все столы были заняты, поэтому подростки из группы верховой езды попросили разрешения сесть с ним. Головкин всю жизнь ел в одиночестве, поэтому их просьба застала его врасплох. Впрочем, предлагать им подождать, пока он доест, было бы странно. Он кивнул и продолжил прихлебывать суп. Шестеро подростков поставили свои подносы на стол, а седьмой пошел за столовыми приборами. Кто-то попытался завязать разговор с Головкиным, спросив о лошади, которая недавно заболела. Зоотехник начал рассказывать. Подошел парень с подносом, на котором лежали столовые приборы на всю компанию.

– Садись, вот твой поднос, – сказала полная девочка.

Головкин кивнул и продолжил что-то говорить. Поднос с вилками и ложками остался стоять перед мужчиной, и он автоматически стал раздавать всем ложки. Подростки слушали, брали ложки и принимались за суп.

– Ненавижу суп, – сказала вдруг толстушка, когда Головкин договорил и за столом повисла неловкая пауза.

– Я тоже, – подал голос мальчик, попросивший у «дяди Сережи» разрешения сесть с ним.

– Тут его просто из помоев готовят, я сам видел, – заметил подросток, который принес приборы.

Головкин посмотрел на свою пустую тарелку.

– Что ж вы его ели тогда? – спросил он и начал с преувеличенным интересом ковыряться вилкой в месиве из гречки и кусочков мяса, которое местные повара выдавали за гуляш.

– Просто вы дали нам ложки, – сказала девочка.

Вилки остались лежать на подносе, хотя каждый мог дотянуться до них. Все за столом начали смеяться. Головкин некоторое время непонимающе на них смотрел, а потом тоже расхохотался.


Он очень страшно смеялся. Это больше всего пугало. Задыхался, булькал… Недобрый смех, неприятно от него становилось.
Из воспоминаний сокамерника С. Головкина


Пристально наблюдая за подростками, он заметил среди них парня, который всегда держался особняком. Ему на спину вечно лепили бумажки с оскорблениями, а когда он приближался к кому-то, все разбегались с криками «Сифа». Его определенно травили, и пару раз Головкин замечал, как одногруппники звали отщепенца за гаражи, а на следующий день он приходил на занятия с разбитой губой. Среди подростков этот мальчишка считался прокаженным. Головкин стал ставить его в пару с другими ребятами и наслаждался тем, как его подопечные, не смея ослушаться, давятся от отвращения. Такие забавы доставляли удовольствие: эти подростки мучились, но исполняли его приказы.

По вечерам Головкин обычно приходил к себе в гараж и подолгу занимался обустройством погреба. Там он проводил практически все свое время, разбирая и собирая какие-то конструкции, перекрашивая стены и раскладывая инструменты. Стороннему человеку могло показаться, что здесь все завалено мусором, но любой гараж часто выглядит так со стороны. Головкин не замечал трех пакетов с мусором в углу гаража, груду инструментов в ванне и бурую пыль, покрывавшую в подвале практически все поверхности и моментально превращавшую в хлам все, что сюда попадало. Головкин точно знал, что и где находится, а для него это означало порядок. Кабинет, квартира, а затем и гараж превращались в свалку по мере того, как распадалась его личность. Паяльная лампа выходила из строя, и он просто бросал ее в угол. В его холостяцкой норе отклеивались обои, и он отдирал весь кусок целиком, оставляя на виду участок бетонной стены. Головкин забывал выкинуть мусор, и тот постепенно скапливался возле двери. Когда там появлялся очередной пакет, он просто начинал обходить его и переставал обращать на него внимание. Мы редко замечаем недостатки своего жилища. Именно поэтому оно так много может о нас рассказать.

Иногда Головкин выезжал на поиски заблудших душ, чтобы предложить им «сделку». В такие моменты он чувствовал себя вершителем закона и воплощением правосудия. Если парень согласится ограбить склад, значит, он потенциальный преступник. Не лучше ли очистить общество от ему подобных?

В тот день на сделку согласились сразу два мальчика.

Одиннадцатилетний Коля благополучно прогулял школу и весь день провел, слоняясь по улицам. Итогом стали две подобранные «почти целые» сигареты и кем-то потерянные автомобильные ключи. Уже ближе к вечеру он встретил Сашу, четырнадцатилетнего приятеля со двора. Мальчишки никогда особо не дружили, но знали друг друга, так как жили в одном доме и частенько проводили время в общей компании. У обоих отцы служили в одной части, а теперь вот оказалось, что оба они решили сегодня сбежать с уроков. Коля похвастался приятелю своими находками. Сигареты они тут же выкурили, из-за чего получили нагоняй от дворника, а затем решили опробовать ключи и стали поочередно пытаться открыть двери всех машин марки «Жигули», которые попадались им на пути. Конечно, у них ни черта не выходило, но занятие поглотило ребят полностью. Любой подросток готов на авантюру, если представится такая возможность. Приятели так увлеклись, что не заметили, как наступил вечер, и все отговорки по поводу столь позднего возвращения казались бессмысленными. Сашу и Колю дома явно ждал скандал, поэтому они побежали к шоссе в надежде на то, что, если доберутся домой на попутке, заслуженная кара в виде ремня их минует. Несколько машин проигнорировали замерзших подростков, отчаянно голосовавших на дороге, поэтому они были счастливы, когда водитель бежевых «Жигулей» согласился их подбросить.

– Не хотите подработать? – спросил мужчина, когда они уже уселись на заднее сиденье.

– А что нужно делать? – с готовностью отреагировал Коля.

– Склад есть тут неподалеку, можно кое-что взять. Добычу поделим по-братски… – Головкин изложил свою отработанную легенду, и мальчики согласились. Машина вдруг начала тормозить и съезжать на обочину.

– Ребят, тут такое дело… На складе сторож, залезьте пока на пять минут в багажник, чтобы он вас не заметил, а то, сами знаете, в случае чего и в колонию за это можно загреметь, – сказал водитель, пристально наблюдая за реакцией юных пассажиров в зеркало.

– Мне это не нравится, – прошипел Коля на ухо приятелю.

– Скажи сразу, что боишься, – раздраженно прошептал Саша.

– Ничего и не боюсь, – по-детски оскорбился мальчик.

– Тогда лезь в багажник. Тебе-то ничего не будет, а меня в колонию могут отправить. Мне уже четырнадцать.

– Если не лезть на склад, то не отправят, – резонно заметил его приятель.

– Такой шанс раз в жизни выпадает. Мы бы про этот склад даже не узнали никогда. Признайся, что страшно, и езжай домой.

– Мне не страшно.

– Ребят, вас долго ждать? – спросил Головкин. Долетавшие обрывки фраз вызвали у него кривую улыбку.

Дальше все разворачивалось по отработанному сценарию. Ребята забрались в багажник, а затем безропотно проследовали в гараж.

– Марш в подвал, – приказал Головкин изменившимся тоном, когда они оказались внутри, и с грохотом закрыл дверь. От мальчишек его отделяла всего пара шагов, но в темноте это расстояние преодолеть было не так просто.

Коля нащупал в кармане перочинный нож, незаметно вытащил его и ткнул рукояткой в приятеля.

– Ты накинешься, я ударю, и бежим, – еле слышно прошептал он Саше.

– С ума сошел? Делай, что говорят, быстрее отпустят, – прошептал тот.

В тот момент Саша решил, что они попали к мужику, который слишком озабочен соблюдением закона и поэтому решил проучить потенциальных преступников. Сейчас он им прочитает лекцию и отпустит…

Вместо лекции мальчиков заставили спуститься в подвал, а потом раздеться. Снимая брюки, Коля еще раз показал приятелю нож, но тот только покрутил пальцем у виска. Мужчина вдруг схватил за шею одиннадцатилетнего подростка и приказал:

– Вставай на колени.

Насилие длилось долго. Присутствие зрителя будоражило воображение мучителя.

– Будем слушаться – все быстрее закончится, – прошептал приятель Коле, когда Головкин отшвырнул его к стене, прежде чем взяться за второго пленника.

Прошло несколько часов, пока наконец насильник не приказал Коле подниматься наверх. Мальчики выдохнули. Им казалось, теперь их жуткий знакомый получил все, что хотел, а значит, сейчас их отпустят. Внезапно Коля почувствовал, как по его шее что-то скользнуло. Мальчик инстинктивно поднял руки и нащупал веревку. В ужасе обернувшись, он увидел довольно улыбавшегося садиста, который подставил под него табуретку.

– Не надо, не надо! Пожалуйста, не надо! Прошу вас, – зарыдал Коля.

– Я и не буду. – Мужчина издевательски поднял руки вверх и демонстративно сделал шаг назад. – Табуретку убирай, – приказал он Саше.

– Что? Нет, нет, он же умрет! Нет, так нельзя, – заскулил подросток.

– Правильно. Или он умрет, или ты. Выбирай, – произнес изувер и довольно засмеялся.

Мальчик медленно опустился на колени и осторожно стал ощупывать ножки табуретки. Мужчина продолжал довольно посмеиваться и поторапливать его. Потом ему надоела эта игра, и он хлестнул подростка по спине прутом, оставив на коже красную отметину. Саша вскрикнул и осторожно чуть сдвинул опору. Коля сильнее вцепился руками в удавку на шее.

– Живее давай! – крикнул насильник и ударил мальчика снова. Подросток медленно стал вытаскивать табуретку из-под ног друга. Тот начал дергаться и хрипеть, но происходящее уже не казалось Саше чем-то реальным. Все это выглядело настолько дико, словно он смотрел документальное кино об ужасах фашистских концлагерей.

Коля быстро стих, и через несколько минут в петле болталось его мертвое тело. Спустя время в той же петле оказался Саша, табуретку из-под которого выбил уже Головкин.


Я попросил одного выбить табуретку из-под ног другого. Он не спорил. Я так сказал резко: или он, или ты. Он быстро согласился, а потом уже я за него взялся.
Из показаний Сергея Головкина. 1992 г.


Когда все закончилось, Головкин почувствовал, что нащупал способ возродить тот азарт и ликование, которые он испытал, когда впервые ощутил абсолютную власть над чужой жизнью. Настолько более захватывающим оказалось наблюдение за мучениями пленника и вынужденного палача.

Эти фантазии, все более и более абсурдные и дикие, позволяли Головкину глубже погружаться в свой мир, упрятанный очень глубоко в подвале гаража возле одинцовского конезавода. Иногда он приезжал на поляну в Звенигородское лесничество, чтобы проверить, на месте ли спрятанные кости и надежно ли они скрыты от посторонних глаз. Обширный лесной массив находился в отдалении от шоссе. Рядом ни речек, ни озер, а ближайшая деревня – в нескольких километрах, так что шансов кого-либо здесь встретить было мало. Вдобавок лес перерезали старые проселочные дороги, и сюда было удобно заезжать на автомобиле. Именно поэтому Головкин постепенно стал использовать территорию лесничества для захоронения жертв. Иногда воспоминания оживали в его голове столь ярко, что буквально жгли изнутри. Но в другие моменты, особенно на работе или у матери, ему начинало казаться, что все это не более чем продукт воображения, и тогда он в ужасе спешил в гараж, где хранились все его наиболее дорогие «сувениры», включая череп, который теперь стоял на самом видном месте.

На земле все имеет свой срок годности, и воспоминания не являются исключением. Через несколько месяцев после того, как Головкин подобрал на дороге двух приятелей, которым нужно было срочно добраться до военного городка, он вновь стал выходить на охоту. Обычно он выезжал вечером на Успенское шоссе, следовал мимо платформ Перхушково и Жаворонки, сворачивал на Можайское шоссе, а затем на дублер. Этот маршрут позволял объехать сразу несколько железнодорожных станций, и если на какой-то из них он замечал подходящего подростка, то устраивал ему проверку. Если ребенок отказывался от идеи ограбить склад и не брал сигарету из пачки, Головкин молча вез его туда, куда нужно. Затем он возвращался в свою захламленную квартиру, не обращая внимания на сваленные в кучу мешки с мусором, и прямо в одежде ложился на кровать, чтобы провалиться в черную яму сна. Наутро он вставал, наливал себе чашку дешевого индийского кофе, который ему подарила мать на Новый год, и отправлялся на работу. И так продолжалось изо дня в день. Выходные отличались от будней лишь тем, что вплоть до самого вечера Головкин бессмысленно таращился в экран телевизора, собираясь с силами, чтобы убраться, помыть посуду, съездить к матери или выйти во двор и выпить пива с соседскими мужиками. В итоге он никак не решался начать хоть какое-то дело и никуда не выходил, а потом уже сама мысль обо всем этом стала казаться ему безрассудной и глупой.

Ближе к июлю, когда у Головкина был назначен очередной отпуск, на работе сообщили, что ему полагается путевка в Пицунду. Обычно за них велась настоящая битва, в которой он не мог, да и не хотел участвовать, но в этот раз ему просто повезло. Осталась путевка на одного, а ехать без семьи или друзей на море никто не хотел. Поначалу Головкин согласился, но по мере приближения даты отъезда несколько раз порывался отказаться. Он пытался представить себе, что будет делать предстоящие три недели, и не мог. С другой стороны, путешествие казалось обещанием новой жизни, шансом на то, чтобы увидеть, как живут нормальные люди. Судя по рассказам матери, их жизнь отличалась. Однако ничего не вышло. От перемены мест человек не меняется.

Головкину уже исполнилось тридцать, но у него никогда не было близких отношений ни с мужчинами, ни с женщинами, ни тем более с детьми. Его привлекали подростки из группы профориентации не только физически, но и интеллектуально. Их волновали примерно те же вопросы, нравились похожие фильмы, но даже с ними его общение обычно ограничивалось занятиями на конезаводе. Головкин покупал их внимание тем, что разрешал переступать черту и расширять границы: наливал алкоголь, учил разводить спирт в правильных пропорциях, нюхать клей или курить, предлагал обворовать склад или посмотреть жесткие сцены в боевике. Ему казалось, даже им будет неинтересно общаться с ним безо всех этих бонусов. Постепенно в человеке рождается ненависть к тому, кого он купил, и Головкин ненавидел подростков, приходивших к нему, но еще сильнее боялся, что они перестанут это делать.

Он всегда выезжал в одно и то же время, следовал по одним и тем же дорогам. Его мир с каждым днем сужался: сокращались возможные маршруты и контакты с людьми, которых Головкин все больше опасался. Постепенно число собеседников, с которыми ему удавалось перекинуться хотя бы парой фраз, тоже пошло на убыль. Прибыв в Пицунду, он понял, что теперь ему вообще не с кем поговорить. Он заселился в номер на базе отдыха, прочитал «рекомендуемый распорядок дня» и стал ему следовать, превратившись в молчаливого созерцателя.

На дворе стояло лето 1991 года. Страна катилась в пропасть. Но люди для того и ездят на море, чтобы не думать ни о чем и просто наслаждаться жизнью. Забыть на время о работе и бытовых проблемах. Конечно, не всегда было просто достать какие-то продукты или алкоголь, но подобное угнетало единицы. Остальные предпочитали покупать у местных жителей домашнее вино или чачу – разбавленный и подкрашенный медицинский спирт. Да и торговля свежей алычой и другими фруктами с рук никогда не останавливалась. Отпускники старались использовать это время на полную катушку. На пляже бурлила курортная жизнь: шумные компании резались в карты, громкие тетки звали своих детей, не желавших вылезать из воды. По вечерам люди постарше собирались за большими столами на верандах и устраивали многочасовые беседы, а молодежь всех возрастов бегала на пляжные дискотеки. Головкин никуда не вписывался, предпочитая проводить вечера в своем номере. На него наваливалось чувство, что праздник все время происходит где-то там, без его участия. Как никогда остро, он осознавал, что мир людей окончательно отвернулся от него. До приезда сюда ему казалось, что у него есть шанс заново построить отношения с этим миром, представиться кем-то другим – не тем школьным изгоем, которого приглашали на вечеринки из жалости и сразу же оставляли в одиночестве, не тем безмолвным наблюдателем, каким он всегда был. Но ставка не сработала. Здесь он точно так же оказался никому не нужным, чудаком, который ловит на себе недоумевающие взгляды окружающих.

С каждым днем пребывание в доме отдыха становилось все более невыносимым. Поэтому, когда отпуск подошел к концу, Головкин был счастлив. Наконец можно было вернуться в свой привычный мирок с предсказуемыми правилами, которые он сам и написал.

Вернулся он уже в совсем другую реальность. Экономический кризис, тотальная бедность населения и дефицит привели к путчу 1991 года. Головкин появился на конезаводе буквально за несколько дней до этих событий. Впрочем, человек редко осознает себя свидетелем исторических событий. Мы всегда смотрим на это через призму собственной жизни, а потом, спустя время, сверяемся с исторической хроникой и отмечаем, какие именно вехи пришлись на нашу личную историю, и корректируем воспоминания в соответствии с этой хроникой.

20

Горки-10

1990–1991 гг., Одинцовский район

Четырнадцатилетний Никита приехал в Одинцово из Курска. Здесь жили его бабушка с дедушкой по отцу, которых он видел всего несколько раз в жизни. Отец решил потратить отпуск на то, чтобы закупиться в Москве продуктами и найти кое-что из мебели, а заодно взял с собой слонявшегося без дела сына. Они поселились в Одинцове, неподалеку от конезавода. Никита тут же познакомился с компанией местных подростков, с которыми стал проводить все свободное время.

Привычная жизнь рушилась. Взрослые были заняты решением насущных проблем, включая попытки сохранить работу и купить хоть что-то из самого необходимого, а дети оказались предоставлены сами себе. Никита всегда неодобрительно отзывался о москвичах, которые «жили за его счет и на его деньги». В его родном городе так считали все – от тетушек на лавочке до отца в кухонных разговорах. Каково же было его удивление, когда в компании из Одинцова он услышал то же самое.

– У них все есть просто потому, что у нас ничего нет, – подхватил Никита, и все закивали. Еще через пару часов было принято решение угнать чужую машину, чтобы покататься.

День за днем они исследовали грани дозволенного: угоняли автомобили, грабили и избивали прохожих, которые имели при себе сумки или пакеты, осуществили налет на ларек, где потребовали выдать им водку. Все то, на что не может решиться человек, всегда может сделать группа. Если кто-то один пытает и убивает, его обычно называют садистом, если же подобное совершает достаточно большое количество людей, то это расценивается как инстинктивное желание влиться в коллектив.

В тот вечер Никита возвращался один. Отец потребовал, чтобы тот в девять вечера был дома, опасаясь массовых беспорядков, которыми грозили по телевизору, и Никита решил не испытывать лишний раз судьбу. Он попрощался с приятелями, вышел на шоссе и остановил попутку. Водитель, мрачного вида мужчина с каким-то мутным, блуждающим взглядом, был явно чем-то недоволен.

– До конезавода подбросите? – спросил Никита.

Водитель кивнул и указал глазами на пассажирское место рядом с собой. Подросток радостно плюхнулся на сиденье. Мужчина выкрутил ручку автомагнитолы, и из динамиков полилась музыка вперемешку с хрипами и шипением. Через несколько мгновений музыка сменилась новостным выпуском. Говорилось о том, что ситуация в стране критическая и, по всей вероятности, будет введено чрезвычайное положение.

– Москвичи совсем одурели, чего им не хватает? – хмыкнул Никита.

– Не знаю, – пожал плечами водитель.

– Вот не зря их все ненавидят, – поддакнул подросток. – Вы сами откуда?

– В Москве родился, – пожал плечами мужчина.

Подросток прикусил язык и выдавил улыбку, в которой сквозило осуждение вперемешку с извинениями.

Все время, пока они ехали, подросток продолжал что-то говорить. На съезде в село Успенское Головкин вдруг затормозил и, следуя привычной схеме, предложил заскочить на один склад и вынести пару коробок сигарет. Никите нечего было терять: он находился на чужой территории. Через пару дней они с отцом уедут домой, и он пойдет в школу. Ищи его свищи. Человек – социальное существо, и ему необходима своя стая, которая обязательно должна противостоять всем остальным. Оказавшись в чужом месте, человек намного легче преступает закон и идет на преступление, особенно попав в группу, в которой такое поведение считается нормой. Жажда приключений и скорый отъезд заставили Никиту не раздумывая согласиться на предложение незнакомца. Когда Головкин попросил подростка залезть в багажник, тот ничего не заподозрил. Он только предупредил, что отец ждет его дома и будет ругать за опоздание. Мужчина уверил, что все дело займет не более получаса.

– Спускайся в подвал, поможешь кое-какой инструмент поднять, – приказал Головкин, когда они зашли в гараж.

Никита послушно спустился по лестнице и содрогнулся. В пятиметровом помещении стоял удушливый, омерзительный запах гнили и гари. Металлическая ванночка в углу, инструменты, лестница и рядом с ней ввинченные в стену крюки и кольца. В резком свете лампочки витала бурая пыль. Настоящая пыточная камера из Освенцима.

За спиной мальчика раздался резкий звук. Обернувшись, Никита увидел осклабившееся лицо Головкина, который стоял практически вплотную. Только сейчас Никита вдруг осознал, насколько случайный знакомый выше и мощнее его.

– Садись, садись. Ты про Фишера слышал? – произнес мужчина. Про Фишера знали все, и подросток утвердительно кивнул.

– Ну так приятно познакомиться. Я буду тебя долго пытать, а потом убью, – ледяным тоном проговорил маньяк.

Мальчик попытался рассмеяться, но в глазах его уже плескался ужас. Бежать и сопротивляться было бессмысленно.

Головкин поднял с пола буксировочный трос от автомобиля и не спеша перекинул его через крюк в стене. Затем он набросил на подростка приготовленную заранее удавку и велел забраться на табуретку. Никита старался контролировать дыхание и ничем не провоцировать мучителя. Казалось логичным, что, подчинившись, он сохранит себе жизнь.

Пытки длились несколько часов. Человек не способен испытывать боль и страх долгое время. Эти чувства нужны ему, чтобы оповестить об опасности. В случае же, если мучения нестерпимы, организм понимает, что подавать сигналы о помощи бессмысленно, и мозг начинает блокировать их. Начинается экстренный процесс деперсонализации. Человек как бы наблюдает за происходящим со стороны. Вскоре Никита впал в полубессознательное состояние и даже перестал кричать от боли, когда изувер пытал и насиловал его.

– А сейчас я напишу на тебе кое-что. Паршивых животных нужно клеймить, – произнес садист и взял со стола нож.

Он подвесил подростка за связанные руки на крюк, так что Никита не мог пошевелиться, и вырезал на груди бранное слово. Покончив с этим, Головкин продолжил другие изощренные истязания, пока мальчик не впал в забытье. Решив, что жертва мертва, садист снял Никиту с крюка и швырнул в цинковую ванну. Ему было интересно посмотреть, как кровь покидает человеческое тело, поэтому он полоснул подростка по горлу. Никита начал хрипеть в агонии, его глаза на секунду открылись и расширились от безумного страха, но в следующую секунду сознание покинуло мальчика навсегда.

Мертвое тело Головкина интересовало не меньше, чем живое, поэтому он еще долго продолжал свои зверские эксперименты. Вырезал внутренности и половые органы. Хотел было отрезать голову, но затем его увлекло то, как острый нож с легкостью надрезает тонкую белую кожу. Ему так понравился этот процесс, что он скальпировал подростка и только затем отделил голову. Нужно было избавиться от тела, но убийца слишком устал и решил отложить это на потом. Чтобы сохранить кожу, Головкин задумал опробовать древний метод, вычитанный им когда-то в книгах о Древнем Египте. Он засыпал страшный трофей кормовой солью, целый мешок которой когда-то унес с работы. Лишь через несколько дней, когда запах в подвале стал невыносимым, убийца все же вывез тело в район Звенигородского лесничества.

* * *

– По крайней мере, теперь ясно, что искать нужно среди местных, – произнес Евгений Бакин, следователь по особо важным делам. Заметив вопросительный взгляд оперативника, он пояснил: – Смерть наступила двадцатого августа, все дороги были заблокированы.

В те смутные дни августа 1991 года силовики в составе советского правительства с молчаливого согласия Михаила Горбачева предприняли последнюю, отчаянную попытку удержать власть в руках «союзного центра». В Москву стройной вереницей шли танки, а сотни людей вышли на защиту Белого дома. В столице было объявлено чрезвычайное положение. Въезды и выезды из города были заблокированы, а по всем телеканалам транслировали «Лебединое озеро». В такой ситуации вывезти труп из столицы было бы сложно. Убийство определенно произошло здесь, а значит, и постоянное место дислокации преступника находилось поблизости: квартира, дача, склад или гараж, что-то максимально уединенное.

Когда стало понятно, что исчезновение мальчиков превратилось в массовое явление, делом заинтересовалась Москва. В Одинцово были направлены Евгений Бакин и еще несколько человек из специальной группы, которая вела расследование по делу Чикатило.

В стране все в очередной раз начиналось с чистого листа. С тех пор как разрешили кооперативную торговлю и народ ринулся торговать всем, что можно продать, стали появляться и те, кто хотел заработать на этом. Бывшие профессиональные спортсмены и демобилизованные военнослужащие объединялись в сплоченные группы, чтобы собирать деньги на всеобщее благо во имя их пользы. Кто-то искал защиты у них, но чаще по старой памяти люди обращались в милицию – в конце концов, государственная структура. Многие отделения милиции в те годы начали постепенно превращаться в своеобразные охранные агентства. Все старались построить бизнес на базе вверенных им ресурсов. Таких отделений по стране было немало, но в Одинцове все обстояло иначе. Тут торговать оказалось некому и нечем, следовательно, и за защитой бизнеса никто не обращался. Местные жители старались не замечать происходящих катаклизмов, а лучше всего это получается, когда делаешь то, что умеешь.


Сексуальные действия преступника можно расценивать как некросадизм (садизм по отношению к трупам), избирательно направленный на подростков. Дело перекликается с убийствами в Ростовской области. Общее: жестокость, нанесение колото-резаных ран, большая и наиболее травмирующая часть повреждений наносится в аномальном или посмертном состоянии жертвы. Во всех случаях повреждены или иссечены половые органы.
Из заключения сексопатолога Г. Васильченко


Не в меру энергичного Бакина в Одинцове восприняли в штыки – особенно хмурый следователь, который вел несколько дел по исчезновению мальчиков. Он упорно игнорировал указания столичного ставленника, активно использовавшего все доступные методы расследования, в том числе и нетрадиционные. Экстрасенса, который бродит по лесу в поисках трупа или колдует над останками, пытаясь считать ауру, тогда можно было встретить где угодно. Тот факт, что эти специалисты ни разу не помогли следствию, ни тогда, ни впоследствии не мешал обращаться к ним за консультацией.

Начальство постоянно требовало от Бакина результата, причем незамедлительного, а лучше всего, если бы убийцей оказался все тот же Чикатило. Даже после того, как было найдено тело мальчика, убитого 20 августа, начальство не сдавалось.

– Может, старые эпизоды на его совести?

Он же любил гастролировать? – спрашивали следователи.

– Уже было «Дело дураков», может, хватит? – злился Бакин.

Замучить и убить человека безо всякой для себя выгоды может только сумасшедший. Такая негласная установка существовала всегда, а поскольку в девяноста девяти процентах случаев убийца оказывался знаком с жертвой, то в совершении преступления часто норовили обвинить первого попавшегося дурачка. В деле Головкина пострадал тихий эксгибиционист Голышев, а в случае Чикатило таких несчастных оказалось несколько человек. Попадались и те, кто начинал давать признательные показания. То, что они не соответствуют действительности, выяснялось, только когда появлялся новый труп, а подследственный убеждал, что убил и этого, только особым, телепатическим способом.

– Это не Чикатило. Тот жаждал власти, а этот получает удовольствие от чужих страданий. Чистый садист, травмированный в возрасте лет двенадцати-пятнадцати, стопроцентный гомосексуалист, в отличие от Чикатило, – заявил судебный психиатр из Института Сербского, к которому обратилась за помощью московская группа по расследованию дела.


Когда я изучал дело и имеющуюся информацию по совершенным преступлениям в Одинцовском районе в отношении подростков, у меня возникла версия, что последние убийства совершены тем же лицом. Кроме того, становилось ясно, что в жизни преступника произошли серьезные изменения.
В 1986-м у него не было «стационара» – постоянного места, где он мог разделывать трупы. Он шел охотиться на детей, но в этом был элемент случайности. Удав никогда не знал заранее, кто будет его жертвой, он «снимал» любого, практически первого встречного.
Евгений Бакин


Оставалось только вслепую обследовать территорию в надежде на то, что криминалисты обнаружат хоть что-то интересное. Первым начали прочесывать Звенигород, так как именно там нашли тело последнего мальчика, с которого в буквальном смысле содрали кожу, а потом выкинули останки в выгребную яму. Проверяли гаражи, подвалы и склады сначала Звенигорода, а затем и Одинцова. Проблема состояла в том, что это был военный городок, в котором почти все дачные поселки были закрытыми.

В отличие от США в СССР, а затем и в России в те годы практически не было территориального разделения на бедные и богатые районы. Квартиры и дачи выдавали предприятия. Поэтому часто в одном доме проживали коллеги по работе, а соседний был заселен сотрудниками уже другого предприятия. В ближайшем поселке Юдино располагалась дача бывшего начальника КГБ Чебрикова. Неподалеку от станции Часцовская находился дачный поселок сотрудников КГБ, а в Горках-10 – дачи председателя Верховного Совета РСФСР Бориса Ельцина и начальника КГБ Виктора Крючкова. При этом в паре сотен метров от них начинался обычный жилой район с пяти– и девятиэтажками, а на соседней станции был военный городок для офицерского состава. Куда ни плюнь, везде нужны особые разрешения на обыск.

– Мы уже всех проверили, даже Ельцина и Крючкова, – взорвался однажды начальник оперативной группы. – Либо преступник неуловим, либо приезжает сюда захоранивать трупы, а живет где-то еще.

– И как? – поинтересовался Бакин.

– Что как? – не понял вопроса собеседник.

– Если проверили, то какие результаты?

– Это не Ельцин. У него алиби на 20 августа, – хмыкнул оперативник.

Следствие никуда не двигалось две недели. Криминалистическая экспертиза задерживалась. Появлялись все новые и новые свидетели. Одни видели высокого кавказца на грузовике, другие – лысого мужчину среднего роста на «Оке». Приходилось заново опрашивать свидетелей по старым делам, в том числе следователь Телицын пригласил для допроса Андрея Нестерова, единственную выжившую жертву садиста.

Криминалист позвонил Телицыну, когда тот уже собирался уходить с работы. В трубке звучал усталый женский голос:

– Мы провели анализ. Новостей много. Во-первых, кожа ребенка подверглась серьезному химическому воздействию, благодаря чему прекрасно сохранилась. Судя по частицам, оставшимся на поверхности, это очень крупные кристаллы хлорида натрия. Кормовая соль.

– Мог купить где-нибудь, – ответил следователь. Про то, что убийца использовал что-то для консервации кожи, было понятно почти сразу. Будь это что-то экзотическое, еще куда ни шло, но соль никогда не считалась дефицитом.

– Это где ты в последний раз мог такую соль купить? Обычную-то не всегда отыщешь в магазине, а где достать кормовую, еще знать надо. Нужно искать какое-то животноводческое хозяйство, совхоз или что-то наподобие.

– Совхозы больше неактуальны. Там только конный завод, но мы туда уже дважды приходили, и все без результатов. Еще какие новости?

– На теле были найдены волосы подростка мужского пола.

– Ну и? – Следователь не понял, о чем идет речь. В трубке повисла пауза, после чего, тяжело вздохнув, женщина произнесла:

– Это не его волосы. Не того мальчика, которого нашли.

21

Нападение

1991–1992 гг., Одинцовский район

По Можайскому шоссе стелился туман. Он стремительно расползался, клубился, поглощая все на своем пути. Траву и деревья по обе стороны дороги словно кто-то стер ластиком. В пределах видимости оставалось лишь несколько метров впереди, которые угадывались через лобовое стекло. Накрапывал дождь, но небо все еще было чистым. Ни грома, ни молнии, просто воздух становился все более влажным и промозглым. Ядовито-белое небо начали разрезать стальные прожилки. Вспышки, казалось, взрывают одну за другой упаковки черной краски. С каждым новым всполохом небо приобретало все более неприятный серый оттенок. Вдалеке показалась фигура человека, отчаянно размахивавшего руками. Головкин не хотел останавливаться. Кто стоит на дороге, разглядеть можно было с трудом, но это точно был не субтильный темноволосый подросток – вряд ли ему предложишь пройти тест. Да и сам Головкин в тот момент был не в настроении. Он никогда не совершал импульсивных поступков. Все, что бы он ни делал, сначала нужно было обдумать. Еще дольше шел процесс подготовки.

Случалось, Головкин начинал сожалеть о случившемся. Не о тех, кто покоился где-то в районе Звенигорода, но об уцелевших, которые могли рассказать о его поползновениях, поднять его на смех или отомстить. Он упрекал себя в том, что, изображая пьяного, трогал мальчиков из группы профориентации, а также в том, что пару раз предлагал им заняться сексом. Он ненавидел и презирал этих парней, но еще больше злился на себя самого за то, что когда-то надеялся на взаимность, пытался завести подобие человеческих отношений.