В совхозе все вдруг стали обсуждать недавнее убийство девушки, которую нашли задушенной в лесу, и на волне всеобщей паники было решено пустить народные дружины патрулировать город. Геннадий то ли из любопытства, то ли из страха, что милиции что-то известно, записался в дружину. Уже после первого же собрания дружинников страх развеялся, но интерес остался. Ему было любопытно видеть то, сколько лишних усилий милиция предпринимает, чтобы найти «душителя». Только в одном совхозе было организовано несколько отрядов дружин. Это же сотни человек по области! А сколько сотрудников милиции расследует дела, чтобы раз за разом сажать невиновных. Он бывал на судебных заседаниях по делам о задушенных девушках и видел, как государственный обвинитель каждый раз устраивает настоящее изобличительное представление с демонстрацией чистосердечного признания в конце. Михасевич прекрасно знал, что эти люди ни в чем не виноваты, но не понимал, почему они подписывают эти признания, что заставляет их пойти на оговор, который будет стоить им в лучшем случае десятков лет жизни? Впрочем, интереснее всего было наблюдать за тем, как беспомощно суетятся сотни людей, задействованных в расследованиях, которые даже предположить не могут, что все эти убийства – дело рук одного человека. Он всегда страдал из-за того, что никто не замечает его. Сейчас он стал чувствовать себя кем-то вроде привидения. В его руках были судьбы людей, но никто даже не подозревал о его всемогуществе. Вот, эта девушка спокойно села в машину и не посмотрела на водителя и сейчас о чем-то оживленно болтала с его напарником.
– Здесь направо, – попросила девушка, указывая на съезд с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к деревне.
– Нельзя, это уже за пределами нашего участка, – покачал головой напарник Геннадия.
– Если меня задушат на этом участке, то ничего страшного? – разозлилась девушка.
– Это уже не наш участок, – слишком серьезно заявил мужчина. Геннадий сбавил скорость и съехал с дороги. Девушка вышла из машины, не забыв при этом с силой хлопнуть дверью.
Их смена закончилась глубоко за полночь. Геннадий тихо зашел в комнату, стараясь никого не разбудить, но дочка все же проснулась.
– Папа пришел! – закричала она и побежала, демонстративно распахнув руки для объятий. Мужчина тут же поймал девочку и в шутку подбросил ее, отчего она привычно завизжала. Тут же проснулся сын, а потом и ворчливый сосед по бараку постучал в дверь и попросил вести себя потише. Жена Геннадия не проснулась или, по крайней мере, не захотела выйти встретить мужа. В последнее время у них испортились отношения. Виной тому были подозрения женщины в очередной измене. Они давно не жили половой жизнью, а Геннадий, по ее мнению, искал любую возможность удрать из дома. Примерно так все и было, но в постоянной любовнице Геннадий не нуждался. Секс всегда ассоциировался у него с чем-то грязным и унизительным, поэтому особенного удовольствия от полового акта не получал, а после того, как он чуть не задушил жену, он всеми правдами и неправдами старался не засыпать с ней, и уж тем более не исполнять супружеский долг. Во время полового акта на него обычно нападало дикое желание задушить партнершу, услышать последний вздох, почувствовать себя властителем жизни. Меньше всего на свете он хотел убить свою жену, как бы она его ни раздражала время от времени, он был привязан к ней. Эти чувства, конечно, не были похожи на его первую любовь, в честь которой он назвал дочь, но это была очень сильная привязанность. Он себе даже представить уже не мог жизни без жены. Каждый раз, когда она уезжала к родителям, на него нападало животное желание «охоты», а в таком состоянии легко можно наделать ошибок. Он это понимал.
Спустя неделю он сразу после окончания смены отправился в город, чтобы купить продукты по списку жены. Подъезжая к Полоцку, он заметил девушку, голосовавшую на дороге. Это была та самая девушка, которую он подвозил с напарником неделю назад. Михасевич притормозил, и девушка тут же села на переднее сиденье автомобиля.
– Как хорошо, что это опять вы, к незнакомым людям страшно садиться, время такое…
Девушка без умолку что-то говорила еще какое-то время, а потом вдруг стала задавать вопросы Геннадию. Он не ожидал такого, поэтому все время запинался. Девушке показалось милым, что взрослый мужчина так робеет в общении с ней. Она неожиданно сама предложила подъехать к озеру искупаться. Геннадий удивился такому предложению, но был не против, а еще через полчаса они уже целовались в зарослях деревьев возле озера. Для Михасевича это была первая девушка помимо жены за много лет, по крайней мере первая живая девушка.
Еще через полчаса девушка снова что-то болтала без умолку, сочувственно поглядывая на Геннадия, который сейчас переживал не самые лучшие минуты своей жизни. Чем больше болтала девушка, тем больший стыд он испытывал и тем больше он ее ненавидел. Ему хотелось запретить ей дышать, сделать так, чтобы свидетель его стыда исчез навсегда. В этом случае обо всем можно будет забыть. Он вдруг повернулся к девушке, взял ее за шею и посмотрел в глаза. Девушка не сопротивлялась, ожидая, что сейчас он исправит свою репутацию плохого любовника, но тот только сильнее сжимал ей шею. Девушка начала хрипеть и сопротивляться, но это только прибавило ему страсти. Девушка хрипела минуту или две, но потом воздух в ее легких закончился, в глазах начало темнеть, и она потеряла сознание. Михасевич сходил в машину за веревкой, которую скрутил в удавку и затянул на шее девушки. Он отвернул ее голову так, чтобы лицо закрывали волосы. Теперь казалось, что она спит. После этого он изнасиловал ее, желая доказать себе мужскую состоятельность. Теперь у него все получилось, но свидетеля его успеха уже не было в живых.
Даже когда девушки шли со мной добровольно, этого было недостаточно. После близости мне все равно хотелось душить. Я не испытывал удовольствия от таких знакомств и все равно потом душил их. Иногда я хотел проверить свою мужскую силу и шел на близость после удушения, но я представлял, что в этот момент они спят, не хотел думать, что они мертвы.
Геннадий Михасевич
Это был теплый летний день, земля возле реки была мягкой, поэтому девушку безо всяких проблем удалось закопать в импровизированной могиле. Как и всегда, он чувствовал подъем сил, поэтому все дела в городе успел завершить за пару часов, а потом нужно было ехать домой. Он чувствовал сейчас вину перед женой, за «чужой запах», как она выражалась, поэтому вместо дома отправился на ночную смену и предложил одному из сослуживцев подменить того. Сослуживец радостно согласился и даже пообещал поставить Геннадию бутылку, но потом вспомнил, что начальник смены равнодушен к алкоголю, и пообещал ему хороший подарок для дочки. Это обрадовало Геннадия намного больше.
Такие эпизоды стали случаться все чаще. Он мог уехать в обеденный перерыв прогуляться, подобрать какую-нибудь женщину на дороге, задушить ее, а потом успеть вернуться к окончанию смены. Обычно после этого он надолго задерживался на работе даже в те дни, когда не было возможности записать себе дополнительную смену.
Многие женщины начинали в какой-то момент чувствовать подвох. Кто-то сначала улыбался, шутил, а потом начинали отговорки искать. Месячные, венерические заболевания, женские болезни, плакать начинали. А некоторые хотели близости, сами напрашивались, но мне этого не нужно было. Один раз я остановил машину, мы с девушкой ушли в лес, чтобы сблизиться. Мы были очень возбуждены, но половой акт не произошел… Я хотел ее задавить, это мне было намного важнее.
Из показаний Геннадия Михасевича
Людям несвойственно думать о себе плохо. Человек, изменяющий своей жене, обычно объясняет свои поступки тем, что мужчины склонны к полигамии. Насильник обычно объясняет свое поведение короткой юбкой своей жертвы, а убийца – тем, что жертва должна была осознавать риски, садясь в машину незнакомого человека. До определенного момента Геннадий предпочитал не помнить об этих эпизодах. Они оставались в его памяти не более чем сном, за который ему стыдно. Человек в алкогольном опьянении тоже может творить то, за что наутро ему будет стыдно. Уж он-то об этом прекрасно знал. Более того, если уж честно, ни один человек в мире не способен прожить жизнь, ни разу не нарушив закон. Переступая черту, человек понимает, что готов в случае чего нести ответственность за свой поступок. Это осознанный риск. Постепенно к нему приходило осознание, что наказания не последует. Он совершает безупречные преступления и имеет уникальный талант невидимки. Его никто никогда не замечал, не слушал и не обращал на него внимания. Среднестатистический человек с обычными проблемами. Родителям, а затем и жене не было до него никакого дела. Эти девушки не замечали его лица, когда садились в его машину, а даже если бы заметили, не смогли бы запомнить. По мере того как к нему приходило состояние собственной непогрешимости, Михасевич перестал стесняться своей страсти. Каждый человек преступает закон, он здесь не исключение. Его сослуживцы изменяли своим женам, избивали детей, попадались на воровстве, а иногда их сажали за убийство собутыльника. Каждый человек – преступник, он – не исключение. Он уже давно не был близок с женой, но он никогда не позволял себе поднять на нее руку, никогда к нему не приходила мысль развестись. Это было аморально. Нужно отвечать за своих близких, как бы они тебя иногда ни раздражали. За чужих, незнакомых ему женщин он был не в ответе. Они служили ему доказательством его сексуальных возможностей, источником силы и страсти, а впоследствии они подарили ему ощущение вездесущего всесилия. Ему стало нравиться быть привидением, которое никто не видит, но которое причастно ко всему, что происходит.
Вернувшись домой, он не обнаружил жены и детей. На столе лежала записка.
«Я устала делать вид, что ничего не происходит. Ты избегаешь меня, поздно возвращаешься, а у тебя в машине я постоянно нахожу какие-то женские мелочи. Значит, она привлекает тебя больше».
Он перечитал записку несколько раз, а потом смял ее и выбросил. Его взбесило, что жена считает, что у него есть любовница. Он расстался с той женщиной из Полоцка и больше никогда не изменял жене. Эти обвинения показались ему такими абсурдными и несправедливыми, что он просто впал в бешенство. В глазах потемнело, начался шум в ушах и появилось острое желание сейчас же уехать куда-нибудь из того пустого дома.
По дороге к машине его окликнул кто-то из соседей, но он ничего не ответил. Отъехав на приличное расстояние от дома, где-то возле Новополоцка он увидел голосовавшую на дороге девушку. Он специально начал с ней над чем-то шутить, развлекать и ухаживать. Девушка была не против такого поведения. Очень скоро они заехали в лес неподалеку, а через несколько минут девушка уже хрипела, силясь вздохнуть, пока руки Михасевича сдавливали ее горло. Убийца не стал закапывать тело и просто забросал его ветками. Вернувшись в машину, он немного отдышался. Михасевич снова чувствовал бешеный прилив сил, но вместе с этим пришел и новый голод. Он хотел еще раз почувствовать себя властителем жизни, увидеть тот отчаянный страх в глазах жертвы, ради которого он делал это. Делая свой последний вздох, жертвы видели перед собой его, запоминали его на всю жизнь. На это короткое мгновение он становился главным и единственным человеком в их жизни, тем, кому эта жизнь сейчас и принадлежала.
Отъехав на несколько километров, он увидел, как на той же самой остановке стоит женщина. Это была взрослая, дородная женщина лет сорока пяти. Она выглядела моложаво и даже привлекательно, но совершенно не была похожа на тех, кого обычно подбирал на дороге Михасевич.
Геннадий остановился и предложил женщине подвезти ее туда, куда ей было нужно. Женщина поблагодарила его и села в машину. Ей нужно было в центр города, но Михасевич повез ее куда-то в сторону. Он объяснил, что едет «по новой дороге», но женщину не удовлетворил этот ответ. Она прекрасно знала все новые дороги Полоцка, и эта окружная проселочная дорога была совсем не новой. Она попыталась открыть дверь машины, поэтому пришлось затормозить. В следующую минуту он душил ее прямо в машине. Она хрипела и сопротивлялась точно так же, как и девушка за пару часов до этого. В этот раз он закопал труп, но, усевшись за руль, понял, что готов снова ехать искать себе жертву.
Подъехав к Полоцку, он увидел, что стрелка бензина на нуле. Ему хватило топлива только для того, чтобы доехать до ближайшей заправки. Там возле кассы стояло несколько человек. Они ругались на нерасторопность сотрудников, из-за которой нужно сейчас ждать, пока закончат приемку бензина.
– Поубивать их всех, – усмехнулся Михасевич.
– И не говорите, – махнул рукой мужчина, который был первым в очереди.
В очереди я немного успокоился, поговорил с людьми. Кто-то шутил, кто-то скандалил. Меня это привело в чувства. Если бы не заправка, то, наверное, в тот день я бы и третью женщину задушил.
Из показаний Геннадия Михасевича
Минут двадцать пришлось стоять в очереди. Все это время шел разговор о несовершенстве бензоколонок. Чем дольше он продолжался, тем больше приходил в себя Михасевич. Сев за руль, он выдохнул. Жажда убивать отпустила его из своих цепких лап, но теперь на ее место пришли стыд и страх, которые появлялись у него обычно после убийств.
11
Дело принципа
1981 г. Мозырь. Гомельская область
Долгих пять лет карьера Николая Игнатовича медленно, но верно двигалась в сторону повышения. Во всех отношениях неприятного следователя терпеть не могли абсолютно все, кроме разве что коллег по отделу. Обвиняемые считали его бестолковым крючкотвором, родственники жертв – бесчувственным чурбаном, а начальство – совершенно непредсказуемым, а следовательно, опасным сотрудником. Пять лет более или менее спокойного существования в данном случае можно было считать подвигом. А уж после того как он успешно закрыл дело об убийстве крупного чиновника Машерова, кое-кто даже начал поговаривать о том, что сорокалетний следователь наконец повзрослел, но уже следующее же дело после Машерова окончательно уничтожило его карьеру, а заодно подарило врага, которого он бы никому и никогда не пожелал.
Тогда его отправили в Мозырь, помогать Михаилу Жавнеровичу расследовать двойное убийство. По тонкому расчету генерального прокурора это могло бы сделать Николая Игнатовича «вторым русским Мегрэ». Прокурор просчитался, как это обычно происходило со всеми, кто ставил на Игнатовича. К тому времени, когда он приехал, обвиняемые уже были найдены. Оставалось их только допросить и «выбить» признания. Кажется, кто-то уже даже признался.
В отделении Игнатович увидел вместо задержанных шестерых насмерть перепуганных и ничего не понимающих людей, которые даже не были знакомы друг с другом. Следователь коротко переговорил с ними, а потом запросил материалы дела для изучения. Он видел, какое недоумение вызвало у всех его поведение. Человек, которого отрядили помогать Михаилу Кузьмичу, сомневается в результате работы лучшего следователя БССР? По меньшей мере это странно.
Ушел Игнатович из отделения под вечер, унося в портфеле несколько папок с материалами дела.
– Почему вы решили, что их должно быть шестеро? – поинтересовался следователь в первый же день своей командировки.
– Так отпечатки на месте преступления, – пожал плечами дежурный, которому Игнатович протягивал ключи от вверенного ему кабинета. – Найдены были отпечатки шестерых человек, значит преступников должно быть шестеро.
Дежурный сказал это таким тоном, как будто Игнатович спрашивал у него, почему дважды два должно обязательно давать в результате четыре.
– А если кто-то лодку в реку подталкивал и оставил отпечатки? – хмыкнул Игнатович, наблюдая за тем, как дежурный прячет ключ от кабинета в один из ящиков.
– Не думал об этом, – дежурный пожал плечами и снова начал заполнять какие-то бумаги. – Вы у Михаила Кузьмича поинтересуйтесь, – посоветовал дежурный, не отрывая глаз от листа бумаги, на котором он старательно выводил какие-то каракули.
Всю ночь Игнатович провел, изучая сотни и сотни документов по мозырскому делу. По всему выходило, что в маленький городок, живущий благодаря браконьерству последние лет триста, наконец пришла советская власть. Место, название которого переводится как «Болото», влачило свое скромное существование годы и столетия. Тут работало несколько заводов, но по большей части люди жили за счет натурального хозяйства и рыбалки на реке Припять. Местный рыбнадзор периодически ловил кого-то из особенно резвых браконьеров, но в основном, как это часто бывает в маленьких городах, все жили в мирном согласии, предпочитая не замечать друг друга. Рыбаки не замечали запретов на ловлю рыбы, а рыбнадзор не замечал рыбаков.
Строительство крупного нефтеперерабатывающего завода и нефтепровода «Дружба», призванного обеспечивать топливом дружественные СССР Польшу и Чехословакию, привело к усилению власти в городе. Браконьеров стали ловить чуть ли не каждую неделю, и вот это и привело к преступлению, которое сейчас пришлось расследовать.
Следователь Владимир Кузьменков и инспектор рыбоохраны Семен Кузьменко отправились на озеро Большое Осовище в рейд, чтобы отловить положенное по плану количество браконьеров. Из рейда они не вернулись, а через пару дней их тела выловили из озера, которое они должны были патрулировать. У следователя пропало табельное оружие, а из улик на месте преступления была найдена только лодка с отпечатками пальцев шести человек и невод заводского производства, большая редкость по тем временам.
Кому еще, кроме браконьеров, это могло понадобиться? Вот только почему арестовали именно этих шестерых? В бумагах дела про это не было сказано практически ничего. Кроме разве что чистосердечного признания одного из арестованных.
Утром он встретился с Михаилом Кузьмичом Жавнеровичем. Когда-то сорокалетний следователь слушал лекции этой «звезды белорусского сыска», а потом даже пересекался с ним во время прохождения практики. Тогда он казался ему кем-то вроде полубога, но сейчас он слушал этого старика с маленькими бегающими глазками и напускным благодушием и не понимал, как можно так подходить к делу.
– Как вы нашли этих шестерых? – поинтересовался он под конец разговора.
– Как и всегда. Преступник всегда у вас перед глазами. Работа следователя заключается в том, чтобы заметить его, – тоном популярного в то время лектора Ираклия Андронникова произнес Жавнерович.
– А улики? – помрачнел Игнатович, понимая, что ничем хорошим для его карьеры все это не обернется.
– А что улики? Если у нас уже есть одно признание, то, считай, дело закрыто. Сейчас они все будут наперебой кричать: это он виноват, нет он. Лучше меня знаете.
Оказалось, что оперативники после того, как доложили о беспрецедентном убийстве двух должностных лиц, пошли по самому простому пути и обратились к участковому затем, чтобы тот назвал самых злостных браконьеров, которые уже давно у него на примете. Весь Мозырь жил только на браконьерстве, поэтому сказать, кто является «самым злостным», было довольно сложно. Участковый продиктовал список из тех, кто у него был на плохом счету, а затем пошел вместе с оперативниками опрашивать население. По итогу нашлось шесть человек, которые теоретически могли быть в тот день на озере. Приехавший на место преступления Михаил Кузьмич Жавнерович обрадовался, узнав о том, что подозреваемые найдены, и распорядился «допросить их хорошенько». Оперативникам не нужно было намекать дважды, и уже на следующий день самый молодой из арестованных, Сергей Хорсенко, подписывал признательные показания. А вскоре и остальные задержанные вовсю пытались свалить друг на друга вину.
Ни одной прямой улики в деле не было, все держалось на показаниях задержанных, которые практически ни в чем не сходились. Понятно было, что если они виноваты, то захотят свалить вину на кого-то, но они называли разное время выхода из дома, разные места ловли, не сходились в способе убийства и не могли ничего сказать на вопрос о том, зачем нужно было убивать следователя и инспектора. Даже если бы поймали механика Зухту или дальнобойщика Зборовского, которых уже не раз ловили на браконьерстве, максимальный срок, который им грозил, это год условно с конфискацией имущества. Зачем убивать двух людей при исполнении, что точно будет означать высшую меру наказания?
Зайдя в здание прокуратуры на следующий день, Игнатович сразу наткнулся на парня в штатском, который был одет слишком неформально для работы в органах. В руках у него был увесистый чемодан с магнитофоном. Сзади парня с чемоданом возился оператор, пытаясь завезти массивную камеру в небольшой дверной проем одного из кабинетов.
– Молодой человек, мне сказали, вы сомневаетесь в методах моей работы, – раздался за спиной спокойный и размеренный голос Жавнеровича. Спокойный голос дедушки, который спрашивает перемазанного вареньем внука, кто съел все сладкое. Каким-то удивительным образом Жавнерович со всеми разговаривал так, как будто они виновны, просто он еще не понял, в чем именно.
– Мне не очевидно, что арестованные виновны в двойном убийстве, – сдержанно ответил следователь, с подозрением разглядывая парня с магнитофоном в руках.
– Вы не считаете, что арестованные занимались браконьерством, расхищали государственную собственность? – прищурился следователь.
– Речь не об этом.
– Вы не считаете, что арестованные всячески старались скрыть свои занятия незаконной ловлей рыбы?
– Пытались, но это другая статья.
– Если инспектор и следователь вышли на них, разве они бы не постарались как-то выйти из положения? – продолжал Михаил Жавнерович, с каждым вопросом он подходил все ближе к следователю из прокуратуры, заставляя его отступать назад, к кабинету.
– Я не считаю, что собранных доказательств достаточно для предъявления обвинения, – спокойно ответил Николай Игнатович и прямо посмотрел на старого маститого следователя. – Зачем здесь репортер?
– Мы снимаем кино, документальное, про то, как правильно вести допрос подозреваемых, я бы хотел пригласить вас поприсутствовать на съемке, раз вы сомневаетесь в моей работе, – потеплевшим тоном сказал старый следователь, и его лицо моментально переменилось. Это был уже не следователь на допросе, но добродушный старик, приглашающий на чашку чая.
Николай Игнатович хмуро кивнул, и они вместе с репортером с чемоданчиком в руках отправились в комнату для допросов. Жавнерович все еще был в образе добродушного деда, когда в кабинет ввели избитого до полусмерти молодого человека лет двадцати. Николай Игнатович повернулся, чтобы посмотреть на то, как отреагирует старый следователь на явно недавно избитого обвиняемого. Лицо старого следователя осталось невозмутимо доброжелательным.
– Вас избили? – поинтересовался Игнатович.
– Я упал в камере, – ответил парень, покосившись на дверь, за которой стояли двое сотрудников, приведших его сюда.
– Зборовский, согласно показаниям других обвиняемых, именно вы предложили избавиться от свидетелей и именно вы держали голову Кузьменкова под водой, пока тот не перестал подавать признаки жизни. Вы все еще отрицаете свою вину?
– Еще раз повторяю, что в ночь с 8 на 9 июля я был в Симферополе. Вернулся только двенадцатого. Меня там все видели, все помнят, – с каким-то тупым, монотонным остервенением в голосе сказал подозреваемый шофер-дальнобойщик.
– Ни билетов, ни путевки у вас на руках нет, как мы можем это проверить, по-вашему? – поинтересовался Михаил Кузьмич.
Дальше Михаил Кузьмич задавал дальнобойщику практически те же вопросы, что Игнатович уже читал в протоколах допроса других подозреваемых. Старый следователь ловко жонглировал показаниями других проходящих по делу, подводя несчастного к мысли о том, что он все-таки виноват. К концу допроса, кажется, Зборовский убедился в том, что все-таки виноват, но под конец признание подписывать все же отказался.
– Нужно ехать в Симферополь, – сказал Игнатович, когда Зборовского увели с допроса.
– А если бы он сказал, что на Марсе отдыхал, ты б на Марс поехал? – хмыкнул Михаил Кузьмич. – Ездил бы он в Крым, у него бы билеты с поезда остались. Их же все берегут, сохраняют на память, не говоря уж о том, что их на работе нужно предъявлять.
Игнатович знал, что дальнобойщику ничего предъявлять не нужно. Он и отпуск не оформлял. Приехал с рейса, получил зарплату, поменялся рейсами с товарищем и уехал в Симферополь на неделю. Билеты в этом случае хранить вовсе не обязательно.
Михаил Кузьмич настойчиво дал понять следователю, что тот никакой пользы не приносит, а вот под ногами мешается. Игнатович не рискнул вступать в конфликт, поэтому решил в ближайшие пару дней порасспрашивать жителей деревни.
Спустя несколько дней ему удалось найти нескольких человек, которые признались в том, что были в тот день на озере и ловили рыбу. Признались они, конечно, «не для протокола». Один пожилой и явно сильно пьющий мужчина был как раз в это время неподалеку от места преступления.
– Никого я там не видел, – развел руками мужчина. – Если б они там были, может, их бы я и не увидел, но вещи-то на берегу заметил бы, – вполне логично говорил он.
Когда Игнатович приехал в прокуратуру на планерку, на столе у Михаила Кузьмича уже лежала папка с документами для передачи в суд.
– Так быстро? – поразился следователь.
– А что кота за хвост тянуть? Я смотрю, вы не привыкли к оперативной работе, поэтому-то и не добились профессионального успеха.
– Просто все должно быть по закону, – тихо сказал Игнатович свою любимую фразу. Сейчас ее никто не услышал. На планерке было решено сегодня же выехать с подозреваемыми на место преступления, а в ближайшие пару дней подготовить все документы для передачи в суд.
Приехав на озеро, все подозреваемые беспомощно оглядывались по сторонам и не знали, что и как им нужно говорить, но было видно, что они готовы сейчас признаться в чем угодно. Старик, вчерашний подросток, молодой парень лет двадцати пяти и трое мужчин от тридцати до сорока пяти. Меньше всего они напоминали банду, убившую двоих человек. Они даже держались ближе к конвоирам, а не друг к другу, и ни разу не попытались переговариваться друг с другом. По всему было видно, что они даже плохо друг с другом знакомы. То и дело они путались в показаниях, а когда их просили указать, где стояла лодка или где были сложены вещи, они начинали беспомощно озираться по сторонам.
– А невод где взяли? – поинтересовался Игнатович под конец, вспомнив про заводской невод, найденный в лодке.
– Как это где? Сами сплели, мы всегда так делаем, – искренне удивился Николай Зухта.
На следующий день Игнатович пошел на работу с твердым намерением отправить дело на пересмотр, затребовать нового следователя и вообще развалить дело против этих шестерых несчастных и перепуганных браконьеров, которые ни в чем, кроме незаконной рыбалки, виноваты не были. Тогда, сидя в юридической консультации, он ничем не мог помочь перепуганным и плачущим женщинам, которые приходили к нему за помощью, но сейчас дело обстояло иначе. Он имел возможность все изменить, даже ценой собственной карьеры. Ему уже под сорок и ни о какой карьере уже давно речи не идет, а она его никогда и не интересовала.
– Я бы хотел собрать экстренное совещание по двойному убийству в Мозыре, – как всегда без лишних реверансов, тоном, не терпящим ни обсуждений, ни возражений, сообщил Николай Игнатович Генеральному прокурору БССР.
– Ты понимаешь, чем это может грозить? – поинтересовался прокурор, понимая, что Игнатовича уже нельзя остановить.
– Понимаю. Шестерым людям могут зеленкой лоб намазать, – уже мягче сказал Игнатович, вспоминая то, как кто-то из задержанных использовал это выражение, обозначающее высшую меру наказания. По легенде, приговоренным к расстрелу перед исполнением приговора рисовали на лбу зеленкой точку, чтобы было удобнее целиться. Высшая мера наказания всегда была окутана тысячей легенд и мифов, которые заключенные передавали друг другу из уст в уста. Никто, конечно, из рассказывавших не имел ни малейшего понятия о том, что говорит, потому как с расстрела живым никто не возвращался.
Вечером этого дня Игнатович уже ехал на скором поезде в Минск. Решение о проведении дополнительного расследования или о пересмотре принимается долго, и если дело передадут в суд, остановить процесс будет невозможно. Что бы ни обнаружилось после вынесения приговора, этих ребят будет уже не спасти. Отменить высшую меру могут, но выпустить на свободу – нет.
Совещание действительно состоялось. На нем Николая Игнатовича попросили высказать все свои доводы в пользу пересмотра дела. Минут сорок он рассказывал о подмеченных нестыковках в показаниях, отсутствии улик, упомянул свидетеля, который никого не видел на озере, а потом вынес вердикт о необходимости, по его мнению, провести повторное расследование по делу с учетом вновь открывшихся обстоятельств.
– То есть ты сомневаешься в деятельности нашей милиции? По-твоему, заслуженный юрист республики Михаил Кузьмич Жавнерович безграмотный болван? Потому что шестеро мужиков не могут вспомнить, где стояли? Ночью? Пьяные? Да что ты вообще понимаешь?! – заместитель министра внутренних дел республики Сергей Жук был так возмущен этим докладом, что Игнатовича попросили покинуть заседание и подождать вердикта снаружи. Плохой знак. Спустя какое-то время в коридор вышел Генеральный прокурор БССР и отрицательно покачал головой.
– Тебя отстранили, – сказал он.
Для этих шестерых это значило высшую меру наказания, а для Игнатовича – конец карьеры. Ему уже исполнилось сорок. Еще пять лет его продержат где-нибудь на незаметных делах, а потом спишут за ненадобностью.
– Назначили Станилевича вместо тебя, – пояснил прокурор. – Ты куда сейчас?
– В Симферополь, – развел руками Николай Игнатович.
Станилевича он знал. Это был чрезвычайно ответственный и честный профессионал, чуть меньше раздражающий своим вольнодумством начальство, но Игнатович знал, что он не пойдет на поводу у Жавнеровича и не позволит отправить такое дело без единой прямой улики в суд.
Поездка в Симферополь принесла хоть какой-то результат. Игнатович нашел свидетелей, которые видели в эти дни Зборовского, и даже пару квитанций на его имя нашлось. Все материалы он передал Станилевичу, что помогло снять обвинения с дальнобойщика, которого хотели выставить главным обвиняемым по делу, но больше Игнатович ничего для них сделать не мог. Дело передали в суд, но случилось чудо. Все фигуранты неожиданно отказались от своих признаний и заявили, что их били во время допросов. Судья увидел нестыковки в показаниях, принял к рассмотрению показания старика, бывшего в тот день на озере, и сомнительное заключение Станилевича, который рекомендовал отправить дело на дополнительное следствие. Как потом говорили, Михаил Кузьмич был в бешенстве. Он орал на Станилевича так, что в какой-то момент показалось, что сейчас начнется драка. Жавнерович вовремя остановился, выдохнул и потребовал, чтобы Станилевич покинул кабинет. Сделав несколько звонков, Жавнерович успокоился. Дополнительное следствие должен вести другой прокурор, но, учитывая заслуги Михаила Кузьмича, было решено отправить его на доследование к нему же. Еще через час позвонили Станилевичу и попросили больше не вмешиваться в работу прокурора, иначе он рискует разделить участь Игнатовича.
Для Михаила Кузьмича это было уже делом чести. Стоит допустить одну ошибку, и суд больше не будет доверять твоим результатам. Это конец карьеры. Он к такому не готов. У него два сына в прокуратуру пошли служить, по его стопам. Это был уже вопрос карьеры и репутации троих человек. Они еще много дел могут раскрыть, много пользы принести обществу, значительно больше, чем эти колхозники-браконьеры, которые всю жизнь только и делают, что пьют кровь у государства.
Он был свято уверен в их виновности. Убийца всегда перед глазами, и он, Жавнерович, умеет их распознавать, он их чувствует. Сейчас он чувствовал, что они виновны, но даже это уже не имело значения. Одна ошибка – и суд перестанет ему верить… Это дело чести.
Жавнерович распорядился провести обыск у старика, который говорил на суде, что никого не видел. Естественно, у него нашли и самодельный невод, и самогонный аппарат, а это уже грозило реальным сроком. Конечно, мужчина согласился исправить свои показания. Теперь он утверждал, что видел Николая Зухту вместе с кем-то неизвестным на озере. Проведенные допросы с пристрастием выправили показания подозреваемых. В конце концов все они поклялись не отказываться в суде от показаний. На этот раз они действительно не отказались от показаний, так как понимали, что со следующего допроса они могут уже просто не выйти. Второй суд прошел без сучка и задоринки. Жавнерович потребовал, чтобы дело рассматривали в Гомеле, а не в Мозыре, чтобы больше не сталкиваться с дотошным судьей, который отправил дело на доследование, а в Гомеле никто не захотел вникать в детали. Авторитет Михаила Кузьмича многое значил, все документы были оформлены правильно, признания всех фигурантов были в наличии. По итогу пятерым людям вынесли беспрецедентно мягкие приговоры по такому делу: от семи до пятнадцати лет.
12
Убийца всегда рядом
1983 г. ОВД Витебского облисполкома
Когда спустя почти три года Игнатовичу позвонили из Мозыря, он не поверил своим ушам. Оказалось, что на днях в отделение милиции пришел совершенно обезумевшего вида мужчина и сказал, что готов признать себя виновным в убийстве милиционера, так как его братья все равно приговорили его к самоубийству.
Поначалу Игнатович вообще не понимал, о каком милиционере сейчас идет речь, но тут взял трубку местный следователь и начал более обстоятельно и доходчиво рассказывать о случившемся.
Убийцы действительно были рядом. Жавнерович был прав. Вот только он их так и не увидел. Три брата по фамилии Коновальчук выросли в неблагополучной пьющей семье. Их родители умерли, а они остались один на один друг с другом. Все трое страдали асоциальным расстройством личности, любили выпить, а главное, подначивали друг друга. То, на что ни у кого из них не хватило бы духа совершить в одиночку, они легко творили втроем. С недавнего времени один из братьев устроился водителем в колхоз и получил доступ к грузовикам. Старший брат решил, что с грузовиком легко можно воровать скотину из колхозов, которую потом можно будет неплохо продать на местном рынке. Месяц или два продолжались кражи, а потом милиция все же обратила на это внимание и организовала план-перехват. Тормозили только грузовую технику. Два милиционера в патрульной машине попросили грузовик остановиться и, согласно протоколу, продиктовали номер машины по рации, а затем пошли проверять фургон. Братья тут же скрутили полицейских и начали жестоко избивать. Одного они смогли затолкать в машину и столкнуть в воду, а второго привезли домой и зарезали. После всего случившегося старший брат Коновальчук подошел к брату, работавшему водителем в колхозе, и вынес ему смертный приговор.
– Твою машину все видели, так что тебе не отвертеться. Иди сейчас в сарай и застрелись. Лучше один умрет, чем троих расстреляют, – вполне логично заявил он.
Мужчина честно пытался застрелиться, но потом осознал, что не может этого сделать, и попросту сбежал. Поскитавшись по лесам несколько дней, он решил прийти в милицию и все рассказать. В длинном перечне преступлений братьев было и двойное убийство следователя прокуратуры и инспектора рыбохраны.
Спустя какое-то время всех осужденных по делу об убийстве следователя и инспектора рыбохраны освободили, а в белорусской версии газеты «Известия» была опубликована статья «Тень одной ошибки», которая тогда наделала много шума. Михаила Кузьмича действительно сгубила одна ошибка. Он пошел на принцип и проиграл. Если бы это была голливудская сказка, то Николай Игнатович стал бы главной звездой экрана, а Жавнерович отправился бы на скамью подсудимых. Жизнь не всегда походит на сказку. Иногда она подбрасывает вполне кинематографичные сюжеты, но вот реализуются они обычно по другим сценариям. Что бы ни случилось, Михаил Кузьмич оставался ветераном войны, заслуженным юристом и «Белорусским Мегрэ», а Николай Игнатович так и остался несговорчивым, во всех отношениях неприятным, а самое страшное, непредсказуемым человеком, который терпеть не мог общаться с людьми, но гениально умел изучать улики, документы и материалы допросов.
Когда Мечислава Гриба назначили начальником УВД Витебской области и поручили разобраться с пропадающими девушками в Витебской области, он сразу вспомнил об Игнатовиче. Мужчина помнил, как отрешенно и настойчиво следователь требовал пересмотреть мозырское дело, и понимал, что никто другой просто не будет пересматривать дела Жавнеровича, побоится даже изучать дела с вынесенными приговорами. Игнатович считал, что все всегда должно быть по закону. Сейчас эти его маниакальная настойчивость, принципиальность и абсолютное неприятие авторитетов могли сыграть на руку.
Николай Игнатович получил в свое распоряжение всех лучших следователей Витебска, а также обещанные «неограниченные ресурсы». Что именно это значит, пока было непонятно, потому что даже материалы в архиве пришлось добывать с помощью взяток, шантажа и уговоров. Дел об удушениях женщин за последние пятнадцать лет набралось огромное количество. Отбросив все очевидные дела, когда пьяный муж задушил жену или сын удавил свою мать за получку, оставалось все равно несколько десятков дел.
Как-то вечером к Игнатовичу зашел Борис Лапоревич, один из следователей группы по поиску душителя. Он озадаченно посмотрел на три стопки дел, разложенных на громоздком письменном столе.
– Что это? – поинтересовался он, указывая на самую высокую стопку.
– Это дела, которые не подошли по почерку, – пояснил Игнатович. – Вторая стопка – это нераскрытые дела по удушениям женщин, а третья – раскрытые, по которым есть осужденные.
Лапоревичу вспомнилось то, как много лет назад он видел, как судили парня просто за то, что у него был тот же размер ноги, что и след на месте преступления. Он задумчиво провел пальцем по корешкам дел, а затем поднял третью стопку дел и положил ее сверху второй. Игнатович внимательно посмотрел на следователя, а затем кивнул.
Началась долгая и кропотливая работа по изучению обстоятельств каждого из дел. Днями и ночами Игнатович сличал цифры, заказывал экспертизы, проверял показания свидетелей, которые, конечно, уже ничего не помнили. Никакого более или менее понятного портрета жертвы составить было невозможно, да и с почерком убийцы были большие проблемы, так что до самого последнего в прокуратуре были те, кто считал, что эти убийства совершают разные люди. За последние несколько лет были задушены самые разные женщины в возрасте от девятнадцати до сорока пяти лет. Среди них были и худые, и дородные, и блондинки, и брюнетки. Все они были задушены, но способ удушения преступник выбирал разный. Иногда он сдавливал горло жертвы руками, а иногда использовал веревку или косынку жертвы. Несколько жертв было задушено путем засовывания в глотку разных предметов одежды вроде перчатки, шарфа или варежки, а одну девушку задушили с помощью букета из клевера, который преступник засунул в рот жертве. Казалось, что единственным объединяющим фактором было удушение. Этого было слишком мало, чтобы понять хоть что-то про преступника.
Единственным более или менее объединяющим фактором женщин был рост. Среди них не было ни одной высокой девушки. Если девушка выше душителя или даже одного с ним роста, задушить из положения стоя очень сложно. Игнатович даже позвал как-то одного из следователей в кабинет и начал вычислять рост убийцы. Он взял рост самой высокой жертвы и попросил следователя чуть присесть, чтобы понять, насколько должен быть преступник выше жертвы, чтобы ему было удобно это делать. По всему выходило, что его рост должен быть 180–185 сантиметров. Средний мужской рост. Снова никаких зацепок. Единственное было понятно, что это сильный мужчина и довольно спортивный. Если задушить субтильную девушку можно без особых проблем, то вот для удушения взрослой женщины требуются изрядные силы.
Разрозненные убийства, совершавшиеся в основном рядом с автотрассами, ведущими от Витебска и Лепеля к Полоцку, сложно было связать с одним человеком. <…> Михасевич, как ни один другой маньяк, действовал в течение очень длительного времени. К тому же первоначально мы искали психически неуравновешенного человека с повышенной сексуальной возбудимостью, а это оказался примерный семьянин с внешностью Марчелло Мастроянни. Проблема также заключалась в том, что уголовные дела находились в областной, в районных прокуратурах у разных следователей, которые по горло были загружены текущей работой.
Олег Савельев. Сотрудник Витебского облисполкома
– Одно понятно, он точно кем-то работает, – сказал Лапоревич, когда они закончили проверку всех «неблагонадежных элементов» в Витебске. Несколько следователей и группа оперативников день за днем отрабатывали всех алкоголиков и бродяг в городе и за его пределами. Каждый участковый предоставлял им список опасных элементов на своей территории. Потом из этого списка исключали не подходящих по росту, семейных или слишком молодых, а уже затем поочередно обходили каждого по списку. Никаких зацепок все это не дало. Они просто потратили три недели, а на задворках Витебска появился еще один труп задушенной девушки.
Они начали вычислять график предполагаемой работы, но он не вырисовывался. Убийства совершались как днем, так и ночью. График сутки через трое тоже не подходил, так как убийства совершались в самые разные дни. Конечно, можно было предположить, что человек меняется сменами, но об этом предпочли пока не думать. Пятидневная рабочая неделя не подходила, так как два убийства были совершены в середине дня. Одно возле Полоцка, другое – рядом с Витебском. Человек, конечно, мог отойти на обед, а вернуться на работу уже после того, как задушил кого-то, но убийца закапывал своих жертв или закидывал их ветками, а это потребовало бы достаточно много времени.
– Кем такой может работать? – философски спросил кто-то из следователей на планерке.
– Свободный график. Он должен иметь возможность уйти с работы, когда ему нужно, – задумчиво ответил Игнатович.
– Милиция, – подал голос кто-то за столом. – «Ушел на задание, и ищи ветра в поле», – пояснил молодой человек. Все собравшиеся недовольно на него покосились.
– Водитель, – предложил кто-то еще.
Вот это уже выглядело более правдоподобно. У убийцы должен был быть доступ к автомобилю, так как разброс мест преступления был слишком большим. Несколько трупов было найдено в местах, где до ближайшей остановки километров пять, а вот дорога проселочная рядом.
– Нашелся свидетель, который видел, как девушка садится в красный «Запорожец», – сообщил следователь милиции, который вел одно из недавних дел об удушении женщин. Это уже было хоть что-то. В деле появилось несколько свидетелей, которые видели рядом с местами преступлений красный «Запорожец» и микроавтобус с надписью «Техпомощь». Вот только в 1983 году половину всех машин Витебска составляла как раз эта марка автомобилей, и преимущественно они были красного цвета.
Зацепка с «Техпомощью» была еще до «Запорожца». Михасевич в то время работал заведующим гаражом совхоза «Полота». Он имел права, ездил и на этой машине. Подвез женщину и задушил в кустах. Если бы сразу сосредоточили внимание на «Техпомощи», конечно, его задержали бы быстрее. «Запорожцев» красного цвета в Витебской области, если я правильно помню, было 12 тысяч. А машин «Техпомощи» 200–300, не больше. Не тот объем для поиска. Хотя и доказать было бы тяжелее: одна машина еще ничего не значит.
Мечислав Гриб. Начальник управления внутренних дел Витебского облисполкома
Витебск вместе с пригородами всегда был женской территорией. Тут повсюду были текстильные фабрики, заводы, магазины, совхозы и колхозы, – и везде на них работали в основном женщины. Предприятия работали в три смены, каждая из которых по сотне, если не тысяче, человек. Назад все эти женщины возвращались на попутках или на рейсовом автобусе, а потом с остановки шли в родной поселок через лес. Каждая из них могла стать жертвой душителя. По всей области стали разъезжать бригады дружинников, которые должны были предупреждать девушек о том, чтобы они были бдительны, а при необходимости подбрасывать их до дома. Раз в неделю нужно было проводить партийные собрания с этими бригадами, на которых кто-нибудь из следователей рассказывал, как идет следствие и на что нужно обращать особое внимание.
– Думаете, что банда орудует? – поинтересовался один из дружинников, который появлялся на этих собраниях довольно регулярно. Он выглядел так же, как и большинство дружинников: крепкий мужчина, работавший в совхозе, вечно в кепке и кожаной куртке, словно сотрудник НКВД 1933 года.
– Да нет, это все один человек, – махнул рукой следователь и закурил сигарету.
– Не многовато для одного? – засомневался дружинник.
– А что тут сложного? Раз или два в год выходит на охоту. Нет, это одних рук дело. Ему душить девушек нравится. Больной человек, – спокойно ответил Игнатович.
– У вас все больные. Жене изменяет – больной человек, с властью не согласен – тоже больной, – вспылил дружинник. Следователь удивленно посмотрел на колхозника. Нечто подобное ему приходилось слышать по несколько раз в день, но не от дружинников. Эти люди обычно всех считали больными, всегда были за дополнительные проверки и досмотры. Не зря все-таки запретили делать наряды дружинников без сотрудника из органов. Это разрешалось только для отрядов, патрулирующих дороги. Просто так человек автомобиль не получал, это должен был быть признанный специалист и активный участник общественной жизни. В пешие патрули разрешалось направлять только по трое человек: двое дружинников и участковый. Это правило ввели после лавины жалоб и неприятных инцидентов с участием этих народных борцов с преступностью. Обычно дружинники не стеснялись в выражениях, могли ударить или даже избить подозрительного, с их точки зрения, человека. Сейчас Игнатович назвал душителя больным человеком. Что колхознику не понравилось?
– Нужно будет проверять все подозрительные машины, полномочия на это у вас будут, – переключился следователь на рабочий лад.
– Раз нужно, значит, будем проверять, – пожал плечами мужчина, смачно плюнул на землю и пошел к остановке автобуса.
* * *
1984 г. Деревня Солоники. Витебская область
– Можете ехать, – сказал Геннадий Михасевич очередному водителю красного «Запорожца», который они остановили для проверки документов. Так продолжалось уже не одну неделю. Раз в два-три дня он выезжал с напарником патрулировать дорогу. Нужно было останавливать одиноких женщин и предупреждать их о том, чтобы те были осторожны, усмирять встретившихся хулиганов и проверять документы у водителей красных «Запорожцев» и микроавтобусов. Все это отнимало очень много времени. Он возвращался домой поздно ночью и буквально валился с ног. Никакой возможности выйти на «охоту» у него не было, а без этой инъекции адреналина в кровь он начинал чувствовать себя вялым и бесполезным.
Жена вернулась к нему спустя какое-то время, но Михасевич вскоре заметил произошедшие перемены в женщине. Она стала чаще носить платья и юбки, на тумбочке возле двери появилась тушь для ресниц и помада, а вот сама женщина стала все чаще уезжать к родителям. Когда он приехал к ним, чтобы забрать жену, а ее не оказалось дома, он все понял. У нее появился любовник. Как и говорил отец, «женщина – существо подлое, всегда ищет, где получше и потеплее». Однажды он проследил за ней, чтобы удостовериться в своих подозрениях. Женщина действительно ездила к какому-то мужчине из деревни ее родителей.
Их с женой давно не связывали сексуальные отношения. Да и разговаривать они в последнее время стали редко. Вполне логично, что молодая еще женщина нашла кого-то, кто был ей сейчас ближе мужа. У Геннадия потемнело в глазах. Сейчас он был готов сделать то, чего всегда так боялся. Он хотел задушить жену.
Кое-как он доехал до дома и невидящим взглядом стал сидеть на кухне и смотреть в стену. Так продолжалось до тех пор, пока к нему не подошла дочка и не потребовала, чтобы папа уложил ее спать. Это отвлекло его от мыслей об убийстве. А когда он увидел спящих в комнате детей, ему стало еще хуже. Скрыть убийство жены будет сложно. Как дети переживут смерть матери? Как Лена на это отреагирует? А если его посадят? А если просто развестись, то жена обязательно заберет детей, да еще и видеться с ними запретит.
На дворе был декабрь. В племсовхозе
[6] самая жаркая пора. Скотобойня работает на полную мощность, чтобы обеспечить народ мясом к Новому году. Михасевич не мог работать. Он буквально валился с ног от усталости весь день, а потом попросту уснул, забыв о заявке на ремонт холодильника со скотобойни. Директор совхоза нашел его спящим в углу мастерской и буквально рассвирепел. Из-за Михасевича могло пропасть несколько тонн мяса, а это значит, они не выполнят план, да еще и под конец года, когда все из кожи вон лезут, чтобы только выполнить все нормативы. Мужчина орал на бледного, сжимающего кулаки от бешенства, но все же молчащего Михасевича. Час или два мужчина распекал начальника мастерской. За все это время Михасевич не проронил ни слова. Казалось, что ему совершенно безразлично все, что сейчас происходит.
– Объявляю строгий выговор и лишаю премии, – сказал председатель совхоза, махнув рукой на Михасевича. В конце концов, каждый имеет право на ошибку. Михасевич никогда раньше таких крупных промахов не допускал.
После работы он сел в свой красный «Запорожец» и поехал по дороге к Полоцку. Так часто ездят люди, которые любят водить. Когда бессмысленно и бесцельно наблюдаешь за тем, что происходит за лобовым стеклом, а рука автоматически переключает нужные передачи, ты успокаиваешься. Дыхание выравнивается, а пульс постепенно приходит в норму. Как бы сильно ты ни был взбешен, рано или поздно дорога помогает хотя бы на время «убежать» от проблем.
Я всегда очень болезненно воспринимал любые замечания в свой адрес. Выговоры на работе, ссоры с женой – все это выводило меня из равновесия. В такие моменты мне было трудно дышать, а в глазах темнело. Начинало хотеться удавить кого-то. Я садился в машину и ехал на «охоту». Если такой возможности не было, то разбивал машину, и тогда тяжесть с души спадала.
Геннадий Михасевич
Михасевич увидел голосовавшую на дороге девушку и остановился. Поначалу он действительно хотел подбросить ее до дома, как он делал довольно часто, но потом он вспомнил о жене. Ему показалось, что рядом с ним сейчас жена. Она едет сейчас к своему любовнику, и они вдвоем обязательно будут потешаться над ним. В ушах тут же раздался тот отвратительный женский смех, который буквально преследовал его в школе, а потом он сменился непрекращающимся шумом в ушах. Он притормозил и повернулся к перепуганной девушке. Она пыталась выбраться, когда Михасевич уже начал срывать с нее шарф. Этот шарф спас девушке жизнь. Пока мужчина пытался стянуть с нее шарф, а затем придушить слишком мягким для этих целей куском шерсти, девушка успела разблокировать дверь и вывалиться на дорогу. Она упала в канаву, которые обрамляли шоссе на этом участке дороги. Прямо оттуда она начала кричать и просить о помощи. Михасевичу послышались голоса людей, и он вдавил педаль газа. Машина подпрыгнула от такого жестокого обращения, но все же тронулась с места. В ушах у него все еще шумело, а боковое зрение вдруг попросту исчезло. Он бездумно жал педаль газа, не разбирая ни дороги, ни знаков. Остановил его резкий толчок и грохот гнущегося железа. Машина съехала в кювет и ударилась в какой-то совхозный забор. Только сейчас он начал более или менее приходить в себя.
Отдышавшись, он остановил проезжающую мимо машину и попросил водителя помочь вытащить машину. В те времена да еще на сельской дороге в таких вещах не принято было отказывать. Каждый водитель обречен был периодически оказываться в ситуации, когда нужна помощь на дороге, а следовательно, нужно было помогать остальным, чтобы однажды кто-то помог тебе.
Геннадий Михасевич кое-как добрался до дома, но спать вместе с женой больше не мог. Его сжигала ненависть к этой женщине. Она нашла себе любовника, смеялась с ним над беспомощностью мужа, а сейчас он должен смотреть на то, как она спит, распластавшись на кровати. Если он скажет, что знает о любовнике, то женщина обвинит его в том, что он уже давно не исполняет свой супружеский долг, а потом заберет детей и уедет к родителям. Этого он допустить не мог, но и видеть ее каждый день теперь было невыносимо. Убить ее он тоже не мог. Останавливали не только дети. Он с ужасом представлял себе дом без жены и понимал, что это убьет его. Каждый раз, когда она уезжала, он впадал в полубезумное состояние. В такие моменты он старался держаться подальше ото всех женщин, потому что его ни на секунду не отпускало желание сомкнуть руки на чьей-то шее. Ему хотелось услышать последний вздох во что бы то ни стало. Как бы опасно ни было сейчас нападать. Он понимал, что стоит ему задушить кого-то знакомого, и его тут же арестуют. Оставалось только смотреть на спящую жену и сходить с ума от сжигающей ненависти к ловушке, в которой он оказался.
Дважды в неделю он ездил на собрания дружинников, иногда посещал открытые заседания суда и ежедневно изучал криминальную хронику местных газет. Когда удавалось прочитать что-то о задушенных девушках, он испытывал странную смесь из ненависти и превосходства и страха. Еще в школе все считали его ничтожеством и старались не замечать его существования. Потом его не замечали в армии. На работе его считали крепким профессионалом и положительным человеком. Примерно это же о нем думали в отряде дружины, отделении партии и даже дома. Жена никогда не интересовалась, чем бывает занят Геннадий, что его интересует и увлекает. Он с рождения был невидимкой, с рождения привык считать себя кем-то второго сорта. А это привело к тому, что он стал презирать всех, кто в чем-то хуже его. Если жена выбрала его в качестве мужа, значит, она еще хуже, чем он, существо третьего сорта. Если девушка, севшая к нему в машину, начинала с ним кокетничать, он либо чувствовал, что над ним издеваются, либо тут же относил девушку к какому-то третьесортному разряду. Милиция не могла поймать его уже тринадцать лет. Она просто не хотела его замечать и раз за разом находила кого-то на роль убийцы. Иногда он даже завидовал людям, которые оказались на скамье подсудимых. На них все смотрели, их все ненавидели. Михасевича никто не видел. Милицию он тоже презирал, потому что следователи оказались глупее его. С каждой следующей заметкой о задушенной девушке, с каждым собранием дружинников ненависть сжигала его еще сильнее, а страх сковывал все больше. Он чувствовал, что ему необходима разрядка, которая даст ему сил, разрешит дышать, в конце концов.
Витебск со всеми его окрестностями был занят подготовкой к Новому году. Жена каждый день требовала, чтобы Геннадий что-то сделал по дому, что-то починил или куда-то съездил. На работе от него круглосуточно что-то требовалось. Ни времени, ни сил у него попросту не оставалось. Самое страшное, что чем больше он был без «охоты», тем меньше сил у него было, чтобы на нее выйти, тем сильнее становился страх быть пойманным. Вдобавок ко всему ему начало остро не хватать денег. Обычно он забирал у задушенных их личные вещи. Всякую мелочь вроде сумочек или перчаток он обычно выкидывал в ближайшее озеро, но вот содержимое кошелька всегда забирал с собой. Эти деньги никогда не были его целью. Напротив, он делал это нехотя. Поначалу он оправдывал себя тем, что ему попросту нужно было отвести от себя подозрения. Если у девушки не будет при себе ценных вещей, то, скорее всего, начнут искать «вора». Впрочем, в какой-то момент деньги из чужих кошельков стали составлять существенную прибавку к зарплате. Он даже говорил жене о том, что нашел кое-какую подработку, чтобы оправдать наличие средств. Деньги отнюдь не были лишними. Им с женой и детьми хватало, но как только он стал зарабатывать больше, возросли и траты. Сейчас, спустя несколько месяцев после прошлой «охоты», у него уже практически не осталось денег, а это еще больше сковывало, еще больше выводило из равновесия.
Обычно он хмурый такой ходил, но иногда у него после работы было хорошее настроение. Он подходил к нам, приобнимал и говорил так: «Эх, девчонки, покатал бы вас, да времени нет». А потом смеялся. Сейчас, конечно, это все по-другому понимаешь, но тогда он обычным мужчиной казался.
Из показаний односельчанки Г. Михасевича Галины Т.
Лишь тринадцатого января ему удалось выкроить время, чтобы незаметно уехать в Витебск. Машина все еще нуждалась в ремонте, так что он сел на электричку до Витебска и сошел на станции Лучеса, когда на город уже опустилась ночь. Станцию освещала только пара фонарей, дававших лишь два тусклых желтых пятна темной и холодной ночью. Кое-как подсвечивали сугробы снега, но их было не так много. Зима выдалась не снежная, но холодная. Возле станции стояло несколько машин спецтехники. В кассе дремала девушка, продающая билеты. Иногда кто-то проходил в сторону общежития железнодорожных рабочих. Он издалека заметил девушку, которая спешила к билетной кассе. Она так торопилась, что ничего вокруг не замечала. Когда она пробежала мимо Михасевича, мужчина развернулся, шагнул и напал на нее сзади. Девушка вскрикнула и начала брыкаться. Они повалились на землю, но широкоплечий Михасевич был неравным противником. Мужчина попытался сорвать с нее косынку, но платок был хорошо завязан на шее сзади. Безуспешно попытавшись развязать узел, он стал стягивать концы косынки, пока девушка не перестала дышать. Вскоре девушка уже не подавала признаков жизни.
13
Нужно с ним поговорить…
1983 г. Витебск
Татьяна Кацуба работала в билетной кассе на станции Лучеса, а жила всего в нескольких минутах от станции, в общежитии для железнодорожников. В свой последний вечер она опаздывала на работу. Девушка взяла себе ночные смены, чтобы побольше заработать, но так и не успела получить свою первую повышенную зарплату.
Тело девушки обнаружили только через несколько месяцев, когда начал таять снег. Убийство с целью изнасилования на железнодорожной станции дело нечастое, но и не сказать, что исключительное. О случившемся сообщили в Минск, откуда должны были прислать следователей из прокуратуры, а дело было поручено вести инспектору Петру Кирпиченку. Он все еще считался молодым специалистом, хотя уже давно справил свое тридцатилетие. Мужчина окончил в свое время физкультурный техникум, а потом несколько лет работал школьным учителем физкультуры. В какой-то момент ему надоели бесконечные женские подковерные игры, и он решил подыскать место, где работают одни мужчины. Милиция Витебска как раз подходила. Он все время очень переживал из-за недостатка юридического образования, поэтому крайне внимательно подходил к процессу оформления бумаг. С течением времени он превратился в уверенного профессионала, который умеет быстро и эффективно работать по серьезным преступлениям. Большой удачей начальство считало работу инспектора по делу Терени. Именно он тогда уговорил парня дать признательные показания. Сам молодой человек об этом деле вспоминать не любил, но вот теперь его отправили работать по делу о задушенной девушке. Здесь все вроде бы было очевидно. Рядом стройка, общежития для железнодорожников и для строителей. Кругом в этом неблагополучном месте были одни подозреваемые. Нужно было только отыскать того, кто был здесь именно той ночью. Проблема заключалась только в том, что прошло уже слишком много времени.
Дело расследовали уже несколько недель, когда кто-то вспомнил о том, что рабочий Адамов, кажется, был в тот день на станции.
Грузный, неприятный мужчина без всяких признаков интеллекта на лице к своим сорока годам уже почти окончательно спился и работал на стройке разнорабочим. К женщинам он всегда относился презрительно, а изнасилование для него было синонимом половой близости. Расспросив несколько человек, выяснилось, что мужчина не раз насиловал девушек, но, что было особенно неприятно, сами девушки такое поведение тоже считали в порядке вещей. Следователю из Минска удалось найти шестнадцатилетнюю проститутку, которая работала неподалеку от станции и которая подтвердила, что Адамов однажды пытался ее изнасиловать, но та успела ударить его и убежать.
Пишите: «В прошлом году осенью я шла по обочине дороги, что ведет в поселок Октябрьский. Рядом неожиданно затормозил «МАЗ», Адамов предложил мне сесть в машину, пообещал подвезти. Я согласилась. Никуда не спешила. Мы поехали по трассе, потом он свернул на поле и, не доехав до реки, остановился. Стал ко мне приставать, чтобы я разделась и его поласкала. Я отказалась. Тогда он повалил меня, связал какой-то грязной тряпкой сзади руки и стал меня раздевать. Когда он расстегнул ширинку и стал возле меня на колени, я сумела его ударить между ног, отчего он буквально завыл и с перекошенной рожей выскочил из кабины. Начал бегать, прыгать возле машины, ругаясь матом. Я в этот момент сумела освободить руки от веревки, оделась, выскочила из кабины и убежала. Он за мной не гнался. Больше у меня с ним ничего не было».
Из показаний Валентины М. Записано по протоколу В. Сороко
Все сходились на том, что это мог быть Адамов, но Петр Кирпиченок считал, что арестовывать человека без улик нельзя. Мужчину задержали на пятнадцать суток за хулиганство и каждый день допрашивали по делу Кацубы. Сопротивляться он перестал быстро, а через пару дней даже подписал признательные показания, но спустя еще несколько дней отказался от них. Впрочем, даже в те несколько дней, когда он признавал свою вину, мужчина не мог подробно рассказать о том, что произошло в тот вечер, и перевирал все факты.
Все пятнадцать суток ареста в общежитии и доме родителей беспрестанно проводились обыски. Перепуганные родители буквально дежурили у следственного изолятора. Попеременно то отец, то мать приходили к следователю и прокурору, чтобы «попросить за сына». Следствие интересовала только сумочка убитой девушки, которую так и не нашли на месте преступления. Благодаря соседке девушки по общежитию удалось выяснить, что было в сумочке, но ничего из этого не удалось найти ни дома у Адамова, ни в комнате общежития. На четырнадцатый день заключения Адамов отказался от признательных показаний, а это значило, что завтра его придется выпустить.
Следователи из прокуратуры Минска отправились домой к родителям мужчины, чтобы в очередной раз обыскать дом и сарай семьи. «Неожиданно» один из следователей поднял с пола чью-то фотографию. Непонятно, почему две девочки лет десяти так заинтересовали мужчину, но он тут же продемонстрировал снимок всем присутствующим и оформил его как улику. К вечеру выяснилось, что на снимке изображена убитая девушка с подругой. Адамов вскоре согласился признать свою вину и отправился отбывать наказание в колонию.
Сначала на мою виновность указывала лишь совпавшая II группа крови, найденная на жертве. Что же касается спермы, то эксперт на первом судебном заседании сразу сказала, что она мне не принадлежит. И меня оправдали по этому пункту. Когда ко мне в Новинки (психиатрическую больницу, куда Адамова отправили для проведения психолого-психиатрической экспертизы. – Прим. авт.) приехал следователь Сороко и сообщил, будто во время повторного обыска найдена фотография, я сразу же схватился за стул – хотел ему голову проломить. Жаль, что стулья в психушках намертво прикручены к полу… Я сломался. Все подписал. Все подписываешь, когда становится безразлично.
Олег Адамов
К Николаю Игнатовичу это дело попало уже после вынесения приговора. Он распорядился, чтобы ему докладывали обо всех задушенных женщинах в области, но по непонятной причине милиция об этом случае не уведомила.
Следователь изучил детали дела, но найденная фотография убедила его в том, что эпизод к его делу не относится. Иначе пришлось бы признать, что преступник становится изобретательнее. Раньше он предпочитал душить женщин руками, а затем затягивать на шее веревку. В этот раз он использовал косынку девушки, да и труп ему удалось спрятать так, что его не могли найти несколько месяцев.
Игнатович вел это дело уже несколько месяцев, но никаких результатов по нему не было. Хотя кое-что прояснялось. Широкоплечий мужчина среднего роста, имеющий хорошую репутацию. Поскольку раз за разом преступник становился все более изобретательным, говорить о распаде личности под действием алкоголя не приходилось. Работа его предполагает доступ к машинам: микроавтобусу с надписью «Техпомощь» и красному «Запорожцу». Скорее всего, не имеет семьи и детей, иначе у него не было бы времени и возможности душить девушек, да и зачем это семейному человеку? Девушки самостоятельно садились к нему в машину, так что внешность у него должна быть располагающая, а может, и привлекательная. Живет убийца, скорее всего, между Витебском и Полоцком, причем, скорее всего, ближе к Полоцку. Все это уже вполне можно было бы назвать психологическим портретом убийцы, но это описание ни на шаг не приближало следствие к убийце. По городу ползли тревожные слухи, которые только усилились с появлением дружинников на дорогах. В Беларуси никогда ничего не происходило, а тут криминальная хроника раз в месяц стала подбрасывать новые поводы для разговоров.
Кто-то из следователей предложил обратиться за помощью к местным девушкам легкого поведения, зарабатывавшим на трассах города.
– Никто из задушенных на трассе не зарабатывал, – напомнил Николай Игнатович.
– Переоденем и нацепим микрофон, – тут же исправился следователь.
В конце концов начальство все же одобрило «проведение следственных мероприятий». Несколько девушек согласились переодеться и нацепить на себя микрофон, но весь этот маскарад оказался просто бесполезной тратой времени. За несколько недель подобных рейдов было задержано несколько мужчин, пытавшихся изнасиловать кого-то, но все они не подходили под описание убийцы.
Сначала у нас не было более-менее весомых улик. Большинство трупов, которые находили, были в ужасном состоянии. Если сейчас по оставленным на месте преступления уликам можно выделить ген убийцы, то в середине 80-х такой возможности не было.
Эксперт-криминалист УВД Витебского облисполкома Татьяна Ерофеева
Мечислав Гриб устал ежедневно докладывать об отсутствии результатов по делу всему руководству страны, поэтому день за днем его тон на планерках становился все жестче и злее. В конце концов он предложил:
– Если мы не можем его поймать, мы можем с ним поговорить.
* * *
1984 г. Витебск
«…В целях предупреждения населения мы вынуждены сообщить, что на территории Витебской области появился убийца, который ищет на дорогах одиноких девушек, предлагает их подвезти, а затем душит. Мы должны еще раз подчеркнуть, что этот зверь силен и опасен, его ничтожная натура не знает ни жалости, ни совести, поэтому просим всех женщин проявлять особенную осторожность и бдительность…»
Геннадий Михасевич услышал эти слова прокурора республики по телевизору. Они буквально врезались ему в память. Он чувствовал себя всемогущим, осознавая, что вот уже четырнадцать лет ему удается обводить милицию вокруг пальца. И эти ничтожества сейчас называют его зверем.
Я не являюсь каким-то исключением. Миллионы людей не живут по установленным правилам. Все люди совершают преступления, но не все попадаются. Я не буду сейчас рассказывать свою теорию, вы будете над ней смеяться, но в каждом человеке есть что-то преступное.
Геннадий Михасевич
Если мужчина изменяет своей жене, то женщина часто об этом не знает. Она выясняет это ровно в тот момент, когда мужчина хочет, чтобы его поймали. По крайней мере, подобные разговоры часто велись в ремонтной мастерской, в которой работал Геннадий. По какой-то причине он не думал в такие моменты о жене. Он знал, что у нее появился любовник, а значит, женщина хотела, чтобы он знал. Михасевич в прямом смысле слова не представлял себе жизни без жены, поэтому не мог выгнать ее из дома, но не мог он и быть дома. Он все сильнее ненавидел женщин. Точно так же, как когда-то его отец, он стал презирать весь женский род. Так было и раньше, но теперь ему казалось, что это обоснованно.
Это объявление о «звере» повторяли по несколько раз в день. То по телевизору, то по радио он слышал эти страшные слова. В эти моменты ему хотелось закричать, но было не на кого. У него никогда не было ни с кем близких отношений, ни друзей, ни приятелей. Родители все еще были живы, но мать он презирал, а отца боготворил. Ни то ни другое не предполагает доверительных отношений. Никто и никогда не видел в нем человека, а сейчас ему впервые в жизни хотелось что-то сказать миру. Вот только сказать было некому. Еще страшнее было то, что нужно было на время прекратить «охоту». Он понимал это, но от этого ему только сильнее хотелось уехать в лес. Страсть имеет свойство поглощать человека, подчинять его своей воле. Еще долго жертва страсти продолжает верить в то, что все под контролем, но пока не приходит осознание того, что все уже разрушено. Обычно это происходит за минуту до конца игры.
Однажды утром ему на глаза попалась газета «Витебский рабочий», которую выписывали почти все жители области. В передовице газеты сообщалось о том, что человек, полгода назад задушивший девушку на станции Лучеса, осужден на пятнадцать лет. Он перечитал газету несколько раз, а потом вдруг взял ручку и начал писать письмо в редакцию.
«Патриоты Витебщины, вступайте в ряды борцов за новую жизнь.
Убивайте всех коммунистов и легавых прихвостней.
Приказывается всем уже вступившим в ряды «Патриотов Витебска»:
1. Открыть охоту на «легавых собак», которых только можем выбраковывать как неугодных обществу.
2. Со всеми поступающими заключайте договора. Надо под роспись и сдавайте на хранение нам как документ.
3. По первому предъявлению к владельцам транспорта – предоставлять нам транспорт безоговорочно, иначе – смерть.
Это для Вас.
За Вами установлено круглосуточное наблюдение и за Вашей семьей также.
Вы уже, наверное, слышали о проделанной нашей работе, в частности на участке дороги Витебск – Бешенковичи 30 августа прошлого года (в этот день были задушены две женщины. – Прим. ред.), да и в других местах области и города. Они гибнут потому, что не желают подписать договора и др.
Мы боремся за все передовое на земле, а то уже снова завелось много всех коммунистов и их прихвостней.
До скорой встречи.
Скоро нам нужно будет помочь шрифтом и бумагой. Можем обойтись и без Вас. Но?
“Патриоты Витебска”».
14
За измену – смерть
1973–1984 гг. Витебск
Николай Янченко отправился отбывать наказание в колонию общего режима. Ему предстояло отбыть здесь всего два с половиной года. Ничто по сравнению с тем, какие сроки получили его приятели. Он еще не предполагал, что труднее всего будет не в колонии, а уже дома.
Молодой человек с обидой и ненавистью вспоминал то, как Пашкевич сказал ему уже после вынесения приговора. В тот момент все родственники, которые сидели в зале суда, чуть ли не одновременно начали плакать и кликушествовать.
– Главное – оставаться человеком. Держись, – приятель похлопал его по плечу и дал конвою увести себя в камеру. Эта фраза звучала особенно унизительно, учитывая, что Пашкевич так и не признал своей вины, так и не согласился свидетельствовать против других. Казалось, даже срок в двенадцать лет его не испугал.
Уже в колонии Николай однажды неосторожно упомянул, что его «подельникам» дали гораздо большие сроки. Все тут же поняли, чем именно объясняется такая лояльность суда. Несколько раз Янченко избивали в туалете, но в колонии царили довольно суровые порядки, и любая дедовщина пресекалась на корню. Мать молодого человека увидела на свидании избитое лицо сына и тут же написала жалобу начальству колонии. С того дня парня больше никто не трогал.
Он освободился спустя два с половиной года. Ни о какой учебе уже не могло быть и речи. Найти работу с судимостью было почти невозможно, но самым ужасным было то, что никто из близких и родных не верил в его невиновность.
– Сам дурак, хоть бы сестру пожалел. У нее ведь теперь жизнь загублена, – говорил отец чуть ли не каждый раз, когда видел сына.
У младшей сестры Николая действительно из-за брата было множество проблем. Учителя всякий раз упоминали о том, что ее брат сидит в колонии, а она обязательно пойдет по его стопам. Любая травля всегда начинается с начальства, а в случае школы ее негласными организаторами и молчаливыми свидетелями всегда становятся учителя. Вскоре девочку начали травить из-за брата, а потом даже попытались исключить из пионеров. Это вроде бы ничего, но факт исключения из пионеров почти лишал возможности куда-то поступить учиться.
Сам Николай больше никогда уже не смел перечить родителям. Один раз он попытался бунтовать, за что и поплатился тремя годами жизни, а заодно и будущим. Теперь уже он больше никогда не говорил что-то в защиту кого-то из друзей, которые никогда не нравились его матери. Да и не было у него новых друзей, а старые считали его убийцей, насильником и предателем. Не зря ведь Ковалеву и Пашкевичу дали огромные сроки, а он отделался двумя с половиной годами.
Скрепя сердце отец все же помог сыну устроиться на работу, но каждый день не забывал напомнить ему, что он убийца и насильник, навсегда опозоривший имя семьи.
Владимир Пашкевич отправился в колонию строгого режима отбывать свое наказание. По его статье исключалась всякая возможность условно-досрочного освобождения, поэтому он даже не пытался как-то наладить отношения с начальством колонии, но и во внутренние кланы не вступал. Несколько раз его пытались сломать, избивали, провоцировали и подводили под карцер, но он всегда держался до последнего и не бил первым, но, что еще важнее, он не боялся удара. Как и любой молодой человек 1970-х, в его жизни было достаточно драк, чтобы в нем выработалось к ним спокойное отношение. Удар – это боль на минуту, а унижение – навсегда. Унижений в свой адрес он не позволял, из-за чего несколько раз у него случались конфликты не только с сокамерниками, но и с администрацией исправительного учреждения. Вот они легко могли устроить ему настоящий ад на земле, но почему-то не стали этого делать.
Мужчина отправился в тюрьму в начале 1970-х годов, а освободился уже в середине 1980-х. Это была уже совсем другая страна и другое время. Он опоздал на целую жизнь во всем. Ни семьи, ни карьеры, ни будущего у него больше не было. Нужно было как-то научиться жить с клеймом насильника, убийцы и человека, отсидевшего двенадцать лет.
Валерия Ковалева следователь Жавнерович счел своим личным врагом, поэтому не упустил возможность «позаботиться» о нем и после вынесения приговора. Молодого человека отправили в Гродненскую колонию, которая на тот момент считалась одной из самых строгих. В ней вся власть целиком и полностью принадлежала администрации, а малейшее нарушение устава тут же каралось карцером.
Практически сразу после прибытия в колонию Валерий Ковалев узнал, что его жена не беременна. Эта справка была очередной ловкой манипуляцией «Белорусского Мегрэ». Сыщик решил, что новость о сборе подписей за смертную казнь его недостаточно впечатлит. Ковалев вполне мог, учитывая его молодость, решить героически умереть «за правду». Новость о беременности жены его отрезвила и сделала послушным. А уж когда он услышал, как заключенные смеются, когда он рассказывал о «нормальных сокамерниках», то сразу проникся острой ненавистью не только к системе правосудия, но и к системе наказаний. Ему быстро объяснили, что все эти «нормальные» сокамерники, с которыми можно поговорить о жестокости и глупости следователя, о своем деле и о том, как лучше сказать на следствии, конечно, подсадные. Все они обычно действительно проходят по какому-нибудь делу, но соглашаются на то, чтобы докладывать о каждом шаге еще не признавшего вину. В колонии люди, сотрудничающие с администрацией, считались самыми низкими и подлыми. Их ненавидели гораздо больше, чем униженных. Проблема была в том, что сотрудничающих с администрацией было слишком много.
В 1971 году американский психолог Филипп Зимбардо провел знаменитый Стэнфордский тюремный эксперимент, который тогда поразил людей своими результатами. Психолог разделил студентов на две группы: одни должны были играть роль заключенных, а другие – надзирателей. Вскоре эксперимент пришлось остановить из-за участившихся случаев жестокости среди «надзирателей». Невероятный по своей негуманности эксперимент помог понять то, что и так было известно всем закрытым учреждениям, а в особенности тюрьмам. Во все времена и во всех тюрьмах мира заключенные делились на два типа: одни принимали сторону сокамерников, а другие начинали сотрудничать с администрацией. Без таких людей невозможно было бы выяснить настроения среди заключенных, остановить бунты или остановить драки, конфликты и унижения. Иногда администрация начинала злоупотреблять помощью таких людей, а иногда заключенные сами начинали проявлять инициативу и избивать своих же товарищей по просьбе или даже намеку кого-то из надзирателей.
Человеку не под силу сражаться с системой. Можно противостоять отдельному человеку. Можно даже выиграть это противостояние. Система же всегда перемалывает тех, кто ей сопротивляется, в пыль. Можно было ударить кого-то из администрации, нахамить или написать жалобу. Как написать жалобу на всю тюрьму? На все тюрьмы? Единственным способом высказать свой протест против системы остаются самоповреждения, которые до сих пор распространены в тюрьме. Иногда заключенные так поступают из желания оказаться в больнице и на время облегчить себе условия заключения, избавить себя от работы, улучшить питание или избежать общения с сокамерниками. Такое случается нередко, но еще чаще заключенные идут на протест. Чувствуя, что система скоро сломает их, они идут на крайность и демонстрируют свое неповиновение, свою готовность к суициду. Для любой администрации тюрьмы нет большей головной боли, чем смерть заключенного, а уж если эта смерть выглядит как-то сомнительно, то кадровых чисток не избежать, поэтому администрация больше всего боится голодовок и попыток суицида. Бунт можно подавить, но как заставить человека есть? А что, если несколько десятков людей просто отказываются от еды в течение дня, двух или трех? Сложно организовать насильственную кормежку даже для одного человека, что уж говорить о нескольких десятках людей. Заключенных, объявивших голодовку, обычно изолируют от остальных, но слухи о них просачиваются через стены камер с поразительной скоростью.
Самым последним средством протеста становилось самоповреждение. Лезвие или нож, несмотря на все запреты, находились в любой камере. Если заключенного загоняли в угол и он понимал, что еще одного наказания в карцере он не переживет, он просто вспарывал себе живот. Из камеры в камеру гуляли советы о том, как сделать это максимально безопасно для жизни, но такие инциденты все равно часто заканчивались сепсисом, смертью и проверкой всей колонии. Администрация прекрасно понимала, что во всех этих голодовках или порезах нет желания свести счеты с жизнью, но все равно боялась таких заключенных. Своим поведением они могли привлечь ненужное внимание, а единственное, чего боится любая закрытая система, это внимания извне.
Система исполнения наказаний тем временем на полную мощность запустила процесс превращения человека в заключенного. Есть такое понятие, как инициация, то есть присвоение человеку новой социальной роли. Суть этого процесса можно свести к одному простому закону: «забудьте все, о чем вам говорили до этого». Человека нужно научить жить по новым правилам, расставить новые приоритеты и ценности. В случае со службой исполнения наказаний это крайне важный процесс. Если студент вполне может отстаивать право на собственное мнение, отгородиться от своих сокурсников или поссориться с преподавателем, то в случае с колонией все это невозможно. Человека нужно лишить воли к жизни, собственного мнения, имени, всякой индивидуальности. В этом процессе нет жестокости, так устроена система, и сотрудники просто следуют давно прописанным правилам. Процесс инициации необходим для вхождения в любую систему, без него человек не сможет безоговорочно принять к исполнению строгие, иногда абсурдные или глупые требования.
Наглого, своевольного Валерия Ковалева, у которого всегда и на все было свое мнение, нужно было сломать. Обычно человек утрачивает волю к жизни еще на этапе подписания чистосердечного признания, но это был не тот случай.
Поначалу Ковалев мирился с плохой, совершенно несъедобной едой в колонии, но обычно, когда человек привыкает к плохому, все становится еще хуже. В конце концов молодой человек не выдержал, вылил на сотрудника тарелку с едой и возмутился «этими помоями». В тот раз его очень сильно избили в воспитательных целях и бросили в камеру. Все последующие дни он так и лежал в камере, не вставая. Никто не собирался отправлять его в больницу. Тогда он взял лезвие, которое всегда есть в любой камере, и полоснул им себе живот. Когда он залил кровью всю камеру, администрация все-таки вызвала доктора. Врач наложил скобки, а вечером молодого человека отправили в карцер на две недели. В следующий раз он порезал себя в день, когда его решили перевести в камеру с людьми, которые считались опущенными. Его опять отправили в карцер, который представлял собой маленькую холодную комнату с окном под потолком. Самым страшным здесь было то, что человек оставался здесь один на один со своими собственными мыслями. Нельзя курить, читать, говорить. Ковалев лежал в карцере, пытаясь как-то остановить кровь из резаной раны. Так прошло пятнадцать дней. Ближе к концу наказания, чувствуя, что он постепенно умирает, он прислонился к стене и закурил. За это дали еще двенадцать суток карцера.
Я резался четыре раза. Это распространенный способ сказать, что тебя не сломали: порезать себя самому. Помню, врач пришел и наложил скобки на рану, а потом я остался лежать. На столе хлеб. Я ж тогда на голодовке был семь дней. Вижу, огромная крыса[7] ползет к хлебу, но залезть не может. Пришлось в нее бинтом бросить. Она его схватила и убежала. Охранник потом подошел, сказал в шутку, что думал, она сожрет меня.
Валерий Ковалев
Так продолжалось день за днем. Администрация пыталась его сломать, то отправляя в карцер, то лишая свиданий с женой, то заставляя его с только что зашитыми ранами работать на строительстве нового барака. Чем больше его пытались сломать, тем чаще он писал жалобы, тем ожесточеннее конфликтовал с администрацией. Для него каждый сотрудник колонии превратился во врага, садиста и палача. Конечно, не все было так плохо. Большинство сотрудников колонии не испытывали ни малейшей ненависти к заключенным. Видя ожесточенного и громкого Ковалева, они понимали, что все дело в его молодости. Многие даже уважали его за эту несгибаемость и помогали то с едой, то с передачами.
Так прошла целая жизнь. Он отсидел двенадцать лет, а вскоре его должны были перевести в другую колонию, в которой ему предстояло пробыть еще семь лет за систематическое нарушение режима колонии.
* * *
1984–1985 гг. Деревня Солоники. Витебская область
Когда ребенок видит, что родителям до него нет никакого дела, он обычно начинает нарушать правила. Если не помогает, то начинает бить сверстников или воровать. Тогда-то уж на него обратят внимание. Люди взрослеют. Совершают уже другие поступки, но мотив остается прежним. И все так же их не замечают.
Чуть ли не каждый месяц где-то в окрестностях Полоцка обнаруживали новый труп задушенной женщины, но никому не было до этого дела. Милиция находила все новых «виновных» по делу. Ими оказывались какие-то ничтожные, никому не нужные люди, которым нечего было сказать. Никто так и не обратил на него внимания. По меньшей мере пятеро девушек отбились от него и успели выскочить из машины. Они видели его в лицо, но он даже не подумал за ними бежать. Все они могли дать описание внешности, опознать его. Пару раз даже опознавали… и переходили на другую сторону улицы. Он написал письмо, которым хотел все объяснить и обо всем рассказать, но это тоже никого не заинтересовало.
Жена объявила ему о том, что собирается уйти от него, а он ничего с этим не мог поделать. Он даже ничего не смог сказать. В горле появился ком, и он смог только улыбнуться и сказать что-то нечленораздельное. Постепенно он начал бояться выходить на улицу. Открытое пространство стало пугать его. Оно ассоциировалось у него с «охотой», на которой нужно каждую секунду следить за тем, чтобы его никто не увидел. Теперь это же он чувствовал всякий раз, когда оказывался на улице. Еще больше он боялся себя. В такие моменты он уже непроизвольно начинал выискивать глазами женщин, которых можно было бы задушить. По дороге на работу он встречал только знакомых, родственников или жен друзей. Никого из них он не хотел убивать. Этого он боялся больше всего. Причинить боль кому-то из знакомых, живых людей ему казалось аморальным и кощунственным. Те девушки, которых он встречал в лесу, не были для него людьми. Он не знал их имени, не знал, что их волнует, о чем они мечтают. Важно было заставить их замолчать, услышать то, как последний воздух покидает их легкие, понять, что они больше никогда не засмеются своим отвратительным девичьим смехом.
Единственной, кто по-настоящему делал его счастливым, была дочь. Первого сентября 1985 года Лена пошла в пятый класс. Она была горда тем, что с отличием окончила начальные классы. Как и все девочки ее возраста, она очень волновалась за хорошие оценки. Пятого сентября 1985 года Геннадий Михасевич пошел встречать дочь и сына из школы. Он собирался съездить с ними в Полоцк, чтобы купить что-то для школы в центральном универмаге города.
В толпе детей, выходящих из школы, он их не заметил. Геннадий постоял перед входом еще какое-то время, поздоровался с парой других родителей, которые пришли сюда забирать своих детей, а затем решил обойти здание. Он заметил мелькнувшую за углом бойлерной знакомую голову с двумя аккуратно заплетенными косами почти сразу, но не окликнул. Всякий раз, когда от него требовалось повысить голос, что-то ему мешало, как будто в этот момент у него отнималась способность издавать звуки. Это проявлялось не только в стрессовых ситуациях, но и в таких, как сейчас.
Лена с братом и двумя подругами были заняты чем-то крайне увлекательным. Одна девочка воровато озиралась по сторонам, как будто здесь затевалось нечто незаконное или опасное. Лена вдруг подпрыгнула, предвкушая что-то веселое, а сын Геннадия вдруг подбежал к стене бойлерной, присел на корточки и начал сосредоточенно дышать. Мужчина узнал это детское развлечение, но окликнуть детей все еще не мог. Он ускорил шаг.
Раздался громкий, оглушительный детский хохот. Таким смехом обычно маскируют страх. В эту секунду Михасевич вышел из-за угла и увидел картину во всей красе. На земле перед тремя девочками дергался в конвульсиях первоклассник Семен Михасевич. Школьницы смеялись, наблюдая за чужим «собачьим кайфом». Геннадий положил руку на плечо дочери. Девочка обернулась и увидела окаменевшее лицо отца. Сейчас она испугалась по-настоящему. Ей казалось, что все это невинное развлечение не страшнее игры в мяч, но, увидев лицо отца, она поняла, что совершила что-то по-настоящему ужасное.
В Полоцк в тот день они не поехали, но вечером Геннадий все же уехал куда-то на несколько часов, а вернулся уже глубоко за полночь. На следующий день возле одной из деревень Полоцка был найден очередной труп девушки.
Нужно было затаиться на время, а лучше куда-то уехать, но Михасевич продолжал по инерции жить так, как привык. Месяц назад жена сказала, что собирается подать заявление на развод, но они вроде бы продолжали жить так, как и раньше. Они вместе вели быт, ужинали, даже ходили куда-то по вечерам. Ни дети, ни соседи не замечали ничего особенного.
В тот день жена устроила генеральную уборку, а Геннадий собирался отправиться к родителям. Женщина потребовала помочь ей, и они поссорились. Наверное, впервые за долгое время. Геннадий ушел на кухню и нацарапал что-то на бумажке, а потом, не сказав ни слова, вышел на улицу.
Он отправился в Витебск. Дорога заняла непривычно много времени. Возле деревни Павловичи, в окрестностях Витебска, он заметил на остановке юную девушку в теплой кофте и с косынкой на голове. Михасевич притормозил и предложил подбросить ее до города. Девушка радостно согласилась и села в машину.
На следующий день Николай Игнатович выехал на место преступления. Девятнадцатилетнюю Клавдию Пирогову изнасиловали и задушили ее собственной косынкой. В горле девушки эксперт нашел записку, на которой детским, чуть корявым почерком было написано:
«За измену – смерть! Смерть коммунистам и их прихвостням!
“Патриоты Витебска”».
15
Тень чужих ошибок
1985 г. Витебск
Николай Игнатович возглавлял поиски Витебского душителя вот уже полтора года. После того как они решились объявить о маньяке по телевидению, весь город только и говорил об этом. Люди боялись выходить на улицу, боялись отпускать своих жен и детей гулять в одиночку. Страх обычно появляется в компании с ненавистью. В памяти людей был еще жив рассказ о том, как осудили пятерых невиновных по мозырскому делу, да и в целом у людей накопилось много претензий к работе милиции. У кого-то избили друга или родственника в отделении, кого-то незаконно задержали, а кого-то и судили. Все это люди начинали припоминать в разговорах о душителе. Ни милиция, ни прокуратура ничего, казалось, не делали. В статье о мозырском деле рассказывались дикие истории о плане-перехвате, парализовавшем весь город. Там убили всего двоих, а здесь количество жертв уже было в десятки раз больше, но никаких перехватов никто не устраивал. Каждую убитую девушку теперь считали жертвой маньяка. Дела велись и раскрывались. Николай Игнатович за это время сумел выстроить чуть ли не с нуля всю следственную работу. Больше никто никого не арестовывал на пятнадцать суток за хулиганство, никто не выбивал ногами признания. Все были заняты поиском улик и вещественных доказательств. Их действительно стали находить. По одному только делу о душителе набралось уже несколько десятков вещдоков, которые, правда, ничем не помогали делу. За это время они раскрыли несколько десятков убийств, но всех интересовал только душитель.
Игнатович доложил о найденной записке начальству, а спустя пару часов следователю позвонили и попросили задержаться на работе. Ближе к семи вечера приехал вежливый человек в штатском и привез письмо. Оказалось, что оно вот уже несколько месяцев лежало в КГБ. Письмо редактору газеты «Витебский рабочий» сочли опасным и отправили на рассмотрение, а в КГБ на него просто не обратили внимания.
– Видно же, что это один психопат, а не организация, – пояснил молодой человек.
– Один психопат тоже может быть опасен, – пробормотал следователь, не заметив того, как оскорбился этому парень в штатском. Игнатович никогда таких вещей не замечал.
В масштабах СССР таких писем было много. Большого значения документу не придали, но когда через несколько месяцев записка с точно такой же подписью появилась в кляпе убитой женщины, об этом сразу же доложили в Москву.
Геннадий Конохов. Отдел управления КГБ по Витебской области
В тот же день следователь отдал письмо и записку на графологическую экспертизу.
– На первый взгляд записку и письмо писал один человек, но сам почерк в обоих случаях человек сознательно пытался изменить. Неспециалисту это трудно сделать грамотно, но и определить хозяина почерка по такому образцу сложно, – заявил эксперт.
Игнатович распорядился назначить наутро всеобщую планерку.
На собрании он рассказал о том, как получил записку и письмо, а также объявил о всеобщем сборе образцов почерка. Теперь было понятно, кого нужно искать. Владельца красного «Запорожца» с определенными особенностями почерка. Такой может быть только один.
Спустя несколько дней, когда вся прокуратура и милиция были буквально завалены образцами почерка, редактор газеты «Витебский рабочий» предоставил все квитанции, какие у него были. Очевидно было, что человек, написавший это, выписывал газету, но проблема заключалась в том, что у главного редактора были далеко не все квитанции подписчиков. Группа оперативников отправилась в сберегательную кассу, несколько человек изучали образцы почерка на почте. Несколько групп оперативников должны были ездить по совхозам и брать образцы почерка у рабочих. На первом этапе отсеивались образцы с явным несовпадением элементов. Хоть сколько-нибудь похожие образцы отправлялись уже к эксперту. Тот проводил вторую сортировку, вычленяя из отобранного материала людей со схожим почерком, схожими силой надавливания на бумагу и наклоном букв. Из оставшихся выбирали тех, у кого в собственности был красный «Запорожец».
Больше месяца продолжалась эта работа, пока наконец не набралось пятнадцать подходящих человек. Отбросив не подходящих по возрасту и комплекции, следствие получило семерых. Из них у двух было стопроцентное алиби на день последнего убийства Фотографии пятерых уже можно было показывать свидетелям.
Еще через пару дней следственная группа выехала на задержание преступника. Дома его не было. Жена со злостью и обидой в голосе сказала, что они решили разъехаться на время. Было видно, что женщина переживает вовсе не так, как это делают бывшие жены. Она была искренне встревожена и даже отказалась говорить, куда уехал муж, сказав, что не знает, куда именно он уехал.