— Не слушай бабушку. Она как папа, они иногда… говорят неправду. Они, может, даже не думают, что ведут себя жестоко, когда говорят злые вещи. Но это они виноваты, а не ты.
Элла смутно помнит, что когда она была маленькой, мама сказала нечто подобное ей самой. По мере взросления обе осознали, что частично Элла все же виновата.
— Да кому нужна эта Исландия? Я не люблю лед. Мне нравится в бассейне!
Бруклин икает и постепенно утихает.
— Я люблю плавать, — признает она. — Но я думала, что бабушка купит мне новое платье.
— Как-то раз она купила мне платье, и оно было такое колючее, что я изрезала его ножницами.
Сестра вздыхает и на шаг отступает, чтобы серьезно посмотреть на Эллу.
— Это очень плохо, Элла! Ты не должна так себя вести! Это неправильно!
Элла грустно посмеивается.
— Ага, это было плохо. Я не к тому, что надо резать вещи, когда злишься, просто у бабушки плохой вкус по части платьев для маленьких девочек.
— А можно я посмотрю планшет?
Она еще раз обнимает сестру напоследок (Бруклин щедро измазала ей шею соплями) и поднимается на ноги.
— Конечно, крошка. Только надень наушники, чтоб не разбудить спящего медведя.
— Какого еще медведя?
— Медведя по имени Бабушка! — Элла скрючивает пальцы, изображая когти. — Гррр! Время делать уколы!
— Не-е-ет! — хихикает Бруклин и убегает за планшетом.
Элла смотрит на нее и думает, какой бы выросла она сама, будь рядом кто-то постарше, кто защищал бы маленькую Эллу столь же свирепо, как она защищает Бруклин. Если б только ей не пришлось так стремительно взрослеть, чтобы настоящие взрослые, не дай бог, не заметили ее и не обидели.
Телефон жужжит, и она со стоном вытягивает его из кармана. Это либо очередное письмо от Хейдена, либо пост кого-нибудь из школьных приятелей, которые пытаются нагнать побольше ужаса. Элла раз десять писала маме, но ответа не было, и она уже почти потеряла надежду. Может, мама думает, что если прочитает о том, как плохо девочкам, то сорвется с места и приедет за ними. А ведь она твердо решила не возвращаться.
На экране слова, которых Элла так ждала.
«Я дома. Где вы?»
Но не от мамы.
Это отец.
24.
Мгновение замедляется, растягивается до бесконечности. Все взгляды прикованы к Челси. Она не может отделаться от мысли, что, наверное, именно так чувствовал себя Франкенштейн, завидев на горизонте пылающие факелы. Она делает шаг назад, потом еще один, снимая шлепанцы. Дверь прямо позади. Если побежит, то еще сможет оторваться от толпы и добежать до угнанного грузовика. Руку Челси опускает в карман и нащупывает брелок от ключей.
— Постойте! — говорит женщина в тюрбане, вытягивая руки в успокаивающем жесте. — Давайте-ка все выдохнем. Сядьте по местам, и мы во всем разберемся.
Это… не совсем то, что Челси ожидала услышать, — не после того, как ее обозвали убийцей в новостях на местном ТВ.
— В каком смысле «выдохнем»? — интересуется серфер. Он совершает очень типичный мужской жест: делает шаг вперед, грудь колесом — и хоть он, наверное, на Библии мог бы присягнуть, что никому не собирается угрожать, но это выглядит угрожающе. — Разве мы не должны, ну я не знаю, типа связать ее и вызвать копов?
Но женщину в тюрбане этот парень явно не напугал. Она идет к нему, бесстрашно прямая, и Челси знает, что ей надо делать ноги, но этот инстинкт — замри! — заложен в ДНК, а в движениях женщины есть что-то завораживающее.
— Я прошу вас успокоиться, если хотите получить работу. Если нет, то дверь вон там. — Она склоняет голову набок. Челси все еще босиком, и она натянута, как оголенный нерв.
Если она повернется и побежит прямо сейчас, то успеет выскочить за дверь.
— Вы тоже присядьте, — добавляет женщина, обращаясь к Челси. — Если побежите, то я уже ничем не смогу вам помочь.
Последняя фраза повисает в воздухе, подразумевая, что если Челси останется, то ей помогут.
Боже, как бы она хотела, чтобы кто-нибудь ей помог!
Мышцы расслабляются, и она падает обратно на стул. Шлепанцы так и остаются лежать в центре комнаты — как и обувь парня-серфера. Женщина в тюрбане упирает руки в бедра и пристально смотрит на каждого человека в очереди, наблюдая, как один за другим они успокаиваются. Челси узнает выражение их лиц — беспомощное смирение: как и ей самой, им необходима эта работа.
— Я сейчас пойду туда, — женщина указывает на металлическую дверь, ведущую в глубь здания. Наверное, где-то там и проводят собеседования. — Любой из вас может уйти, если захочет, если вам страшно, — ведь тут наверняка есть зараженные люди. Самообладание и способность общаться с людьми необходимы, если хотите у нас работать, так что если испытываете недостаток того и другого, то сделайте одолжение — покиньте это место. И я не хочу видеть, что кто-либо прикасается к телефону, пока мы не разберемся с этой ситуацией.
Она еще раз окидывает взглядом всю очередь, как строгая, но справедливая воспитательница детского сада, а потом уходит, оставив металлическую дверь приоткрытой. Челси смотрит под ноги, в горле у нее пересохло. Такой же ничтожной она ощущала себя рядом с Дэвидом.
— Это правда? — спрашивает какая-то брюнетка. Возле уголков глаз у нее вытатуированы маленькие звездочки, а сбоку на шее — змеи.
Челси не отвечает, и парень-серфер машет рукой и щелкает пальцами, пытаясь привлечь ее внимание.
— Эй, дамочка! Мы заслуживаем знать, что происходит. Так это правда — то, что они там сказали?
Челси поднимает голову; глаза — зияющие провалы безо всяких эмоций. Она открывает рот, намереваясь ответить, но тут металлическая дверь распахивается, и в комнату стремительно врывается самый гигантский парень, которого она когда-либо видела. Он как будто вышагнул прямиком из рекламы «Кул-Эйд»
[18]: два метра ростом, полторы сотни килограммов. Ему даже приходится наклониться, чтобы пролезть в дверной проем.
— Вот ведь дерьмо! Это ж Девица из Флориды! — орет он с явным южным акцентом. Чем ближе подходит парень, тем более голой и грязной ощущает себя Челси. Волосы у него собраны в пучок на затылке, он носит темные очки, кожаные браслеты и один из тех бесконечно легких шарфиков, которые дозволены только кинозвездам, — но при этом из-под черной футболки выпирают мышцы, а яркие спортивные штаны выглядят очень дорогими. Почему-то его лицо знакомо — но сложно сказать. Челси инстинктивно ощущает, что если она попытается убежать, то этот парень ее в узел завяжет и швырнет так, что она перелетит через это здание.
— Говорила же, — ухмыляется женщина в тюрбане.
— Пять баллов, Арлин, — кивает мужчина и изображает на пальцах, будто стреляет из пистолета. Он нависает над Челси, как восторженный сенбернар, и она борется с желанием отпрянуть. Когда парень протягивает руку, она вздрагивает.
— Я Харлан Пейн, возможно, вы знаете меня под именем Рэмпейдж. — Он улыбается, демонстрируя зубы такой белизны, что они даже чуточку отливают синим. — Трехкратный победитель турнира «Маджестик Мелтдаун», где состязаются рестлеры мирового уровня. — Улыбка внезапно становится чуть кривоватой, обнажая золотой зуб. — Ну то есть состязались.
Челси автоматически протягивает руку, и он обхватывает ее обеими ладонями — теплыми, сухими, мозолистыми, но гораздо более нежными, чем она думала.
— Так как тебя зовут, Девица из Флориды?
В анонимности нет смысла — она уже звезда местных новостей. К тому же имя указано в заявлении.
— Челси Мартин.
— Что ж, мисс Мартин, я хотел бы обсудить с вами некоторые весьма захватывающие перспективы. Не изволите присоединиться? — Он отпускает ее руку и кивает в сторону металлической двери. Челси поднимается на ноги — весьма неуверенно, потому что кажется, что она во сне и ничто из произошедшего сегодня не имеет ни малейшего смысла.
— Мистер Пейн, сэр?
Это серфер, который предлагал связать ее и вызвать полицию. Разговаривая с Пейном, он краснеет и немного заикается.
— Я ваш большой фанат. — Он вытягивает ногу, демонстрируя татуировку: большая буква «Р» на икре, похожая на вытянувшего морду волка. — Я обожаю смотреть, как вы с Рейной…
— Позволь перебить тебя, — рычит Харлан. — Я дам тебе уйти на двух ногах и с нетронутым чувством собственного достоинства.
Серфер только и может, что открывать-закрывать рот, как выброшенная на берег рыба, но Харлан со скрипом сжимает кулаки, и парень спешит к выходу.
— Он знает, кто я, — бормочет Челси так тихо, чтоб услышал только Харлан. Он как будто единственный взрослый в комнате, полной детей. — Он скажет им, где я…
— Эй, пацан!
Серфер резко оборачивается, в глазах разгорается надежда.
— Да, сэр?
— Если кому скажешь, что встретил здесь Девицу из Флориды, то я лично выслежу тебя, разорву на части и скормлю моей ручной гиене. У нас ведь остались его контакты, Арлин?
Арлин уже стоит у своего стола. В руках у нее бланк заявления.
— Еще бы, босс.
— Ну вот и славно.
Серфер кивает и убегает. Он такой красный, как будто его вот-вот стошнит.
Челси чуть-чуть расслабляется. Никогда и ничьим угрозам она так не верила, как этим словам Харлана. Она даже убеждена, что у него в самом деле есть ручная гиена. И все это… странным образом заставляет ее чувствовать себя в безопасности.
— Спасибо, — говорит она.
Он кладет руку ей на плечо.
— Не позволяй мелким засранцам вытирать о тебя ноги. Их полно вокруг, я сам огребал от таких ребят, пока не прибавил резко в росте и не начал ходить в спортзал.
Он говорит куда мягче, чем за секунду до, и хотя все люди в комнате на них пялятся, Челси почему-то кажется, как будто в мире остались только она сама и Харлан. Не то чтоб он ей нравился — просто вот так она себя чувствует. Она как-то раз встретила кинолога, и Харлан будто такой же кинолог, только для людей. Это пугает.
— Вам нужно ее заявление, босс? — спрашивает Арлин, находя бланк. Харлан с усмешкой забирает его.
— Сама знаешь. Работай дальше.
Он придерживает дверь, и Челси, сунув ноги в шлепанцы, следует за ним. Внезапно она всей кожей чувствует каждую мелочь в своем облике: потрепанные шорты, ржавые пятна на рубашке, черную запекшуюся кровь под ногтями, которую не удалось отскрести в туалете при аптеке. Но, черт возьми, она уже зашла так далеко! Челси проходит в металлическую дверь с высоко поднятой головой.
Конференц-зал за дверью до боли скучный: его строили на деньги местной администрации, по проекту самой дешевой в округе архитектурной компании. Грязно-коричневые стены, темно-зеленый ковер, а запах такой, как будто скотина с поля по соседству забрела сюда на пару часов попастись. Посередине стоит длинный (совершенно точно не деревянный!) стол, окруженный разномастными стульями. Два места уже заняты. Харлан садится во главе стола, лицом к Челси, перед ним стопка бумаг и ручка. Он стягивает темные очки, за которыми обнаруживаются ярко-голубые глаза, и надевает тоненькие очки для чтения. Когда он склоняет голову, Челси видит серебристо-седые блики в обесцвеченной шевелюре.
— Можешь садиться, — говорит он, бросив быстрый взгляд поверх очков. Харлан сейчас похож на огромного огра-бухгалтера.
Челси садится. Он читает ее жалкое заявление, и она ловит на себе взгляды двух других людей. Вежливо улыбается: раз уж они здесь вместе с Харланом, то, наверное, тоже важные шишки.
Справа от Харлана мужчина — невысокий и такой мускулистый, что напоминает пружину от батута. У него смуглая кожа, темные глаза, и волосы, судя по всему, тоже черные (правда, он наголо обрит). Он похож на парней из MMA, на бои которых так любит глазеть Дэвид. Мужчина окидывает Челси взглядом, будто бы выискивая недостатки (а их сейчас выше крыши). По левую руку от Харлана сидит женщина, у нее серо-стальные волосы с редкими фиолетовыми прядями, заплетенные в косу и переброшенные через плечо. Стройная и хрупкая, но грациозная, с жестким взглядом — как балетмейстер, которой надоело танцевать, и она переключилась на скалолазание и марафонский бег. Одета в стильно-мешковатую толстовку с капюшоном: на ней логотип БКЯ и надпись «МЫ ДЕРЕМСЯ, ПОТОМУ ЧТО ДОЛЖНЫ».
По спине Челси бегут мурашки. Нельзя сказать, от волнения это, или от страха, или от отвращения, или, может, от всего сразу.
Это не может быть по-настоящему. Но вот она здесь, разговаривает с известным рестлером, всерьез обсуждает вступление в Бойцовский клуб Ярости — организацию настолько реальную, что у них есть логотип, и мерч
[19], и даже два навороченных автобуса, припаркованных перед входом.
Харлан отрывает взгляд от ее заявления. Разочарованным он не выглядит.
— Крис, Сиенна, это Челси Мартин. Я собираюсь воспользоваться положением и взять ее. Челси, если хочешь, работа твоя.
Такого она не ожидала.
— Вот так просто? Разве вам не надо спросить меня, ну я не знаю, в чем я вижу мои главные недостатки?
Все смеются.
— Твой главный недостаток — в том, что у тебя Ярость, — отвечает женщина по имени Сиенна. Судя по тону, это не наезд, а просто констатация. Челси стискивает зубы и не позволяет себе думать о пятнышках крови на своей рубашке, которая так и липнет к телу.
— С чего бы еще тебе сюда приезжать, — соглашается Харлан. — Иначе ты продолжала бы жить замечательной жизнью, в прекрасном доме, с мужем, парой детей, аккуратным забором и собакой.
Челси вздрагивает от того, насколько реально это звучит, но Харлан, похоже, не замечает.
— Но что-то пошло не так, — продолжает он, как будто хорошо отрепетированную историю. — На левом безымянном пальце у тебя бледная полоска кожи, и ты вздрогнула, когда я подошел, — так что, полагаю, ты изо всех сил старалась сбежать от прежней жизни. — Он ухмыляется и широко разводит руками. — И вот ты тут. Раз уж пришла, то, наверное, понимаешь, чем мы тут зарабатываем?
— Немного. У вас тут Бойцовский клуб Ярости, то есть… надо будет драться?
— Притворяться, что дерешься. Играть на публику. Делать шоу. Хлеба и зрелищ, и все такое. Будут костюмы и драматичное соперничество, будешь орать в микрофон о том, как намерена заполучить пояс. Крис научит тебя основам профессионального реслинга, а Сиенна подберет гардероб и проследит за питанием. Арлин подтянет по части актерского мастерства. Мы занимаем ту нишу, где раньше были шоу и бои без правил, а теперь пусто. Разумеется, все подпольно: приезжаем, даем выступление и уезжаем, прежде чем власти до нас доберутся. Я думаю, ты будешь очень хороша на ринге, если припомнишь что-нибудь из школьного опыта игры в театре. — Он щелкает по ее заявлению. — Но даже если нет, мы все равно найдем тебе местечко.
Он чертовски серьезен, когда говорит это.
— Здесь написано, что ты домохозяйка, — я это уважаю. Моя мать растила трех мальчишек, и нет работы тяжелее. Так что можешь помогать на кухне, чистить маты или писать новости для веб-сайта, если не жаждешь оказаться в центре внимания. Зарплаты не будет, пока не выйдем в эфир, но там уже начнем платить процент от прибыли, а до тех пор обеспечим тебе еду и крышу над головой. Ну как, устраивает предложение?
Челси кивает еще до того, как ее рот успевает выдать согласие.
— Да, устраивает! Но как насчет… ну, реальной Ярости? Все эти люди, которые будут на трибунах…
Она замолкает, потому что в сознании вспыхивает картинка: помятый стакан, тело Джинни. Харлан понимающе кивает.
— Очень глупо с их стороны, да? Но люди дебилы, и к тому же не могут усидеть на месте. Две пандемии за пять лет заставляют их отчаянно мечтать о чем-то новом. Мы полагаем, что большая часть прибыли будет от тех, кто оформил онлайн-подписку. А кто захочет хлебнуть острых ощущений вживую, будет обязан подписать железобетонное соглашение о неразглашении, плюс мы предпримем меры, чтоб обеспечить безопасность.
— Звучит весьма разумно, как мне кажется.
В конце концов, это едва ли опаснее, чем работать в супермаркете или отеле, и она бы явно выбрала в качестве охраны Харлана, Криса и Сиенну, а не младшего менеджера какого-нибудь обувного магазина.
— И ты не против переездов с места на место? Мы нигде не будем задерживаться, много вещей с собой таскать тоже не выйдет, но у тебя будет кровать, еда и лекарства. Если начнется приступ Ярости, то не дадим тебе никому причинить вред, — это можем обещать. План состоит в том, чтобы вакцинировать всех, как только сможем себе это позволить.
Вакцинация. Сегодня от этого слова веет прямо-таки магией. Челси все сделает, чтобы снова быть в безопасности, чтобы обнимать девочек, не беспокоясь о том, что она убьет их. Она не колеблется ни секунды.
— Это отлично.
Харлан встает и подходит к ней, протягивает руку, улыбаясь своей улыбкой на тысячу ватт.
— Тогда добро пожаловать в БКЯ, мисс Мартин.
Но Челси еще не готова скрепить договор рукопожатием. Склонив голову, она смотрит на двух других участников разговора: Крис с ухмылкой наблюдает за ней, Сиенна сверхъестественно спокойна, будто видела уже все на свете и ничто ее не может удивить.
— Почему?
Харлан медленно опускает руку, как будто услышал абсолютно незнакомое для себя слово.
— Что «почему»?
— Почему вы берете меня? Вы ведь в курсе, что я убила человека по пути сюда и я в розыске.
Харлан выразительно приподнимает бровь, глядя на нее, смотрит на Криса и Сиенну — и они снова синхронно смеются. Смеются от души, даже с нотками безумия. Челси ощущает себя не в своей тарелке, как единственный трезвый человек на весь бар — но эта реакция на признание в убийстве выглядит вполне к месту. Раз мир сошел с ума, то безумие — разумный ответ.
— Мисс Мартин, все мы убивали людей. Абсолютно все, так уж работает Ярость. Ты теряешь сознание, приходишь в себя весь в крови, и человек, которому не посчастливилось оказаться рядом, мертв. Обвинять тебя — все равно что винить человека с эпилепсией в том, что у него случился припадок. И это страшно, цинично, мрачно, трагично, но…
Он снова разводит руками, будто пытаясь объять необъятное.
— Мы не в силах это изменить, так что стараемся использовать это в своих интересах. Если вступишь в БКЯ и будешь работать на ринге, то люди станут платить деньги, чтоб поглядеть, как Девица из Флориды беснуется, избивая людей стульями и бутылками соуса из супермаркета. Они знают тебя — тем лучше. Твое присутствие подтвердит, что наша вывеска правдива. Если проблема для тебя только в этом, значит, у нас все шито-крыто, а?
Харлан снова протягивает руку и поднимает брови, и у Челси складывается впечатление, что если она сейчас не пожмет ее, то он вежливо — очень вежливо! — выставит ее за дверь. С наилучшими пожеланиями.
И она крепко сжимает протянутую ладонь.
25.
Утро начинается очень рано: на рассвете Бруклин падает с кровати и ревет. Кроме Эллы присматривать за ней некому, день тянется долго и невыносимо скучно. Элла ощущает себя собакой на привязи. Бабушка явно не в восторге от внучек и едва ли хочет проводить с ними время, но еще хуже ей от осознания того факта, что они все трое застряли в этом доме. Она отвергает или просто игнорирует все предложения Эллы о том, как вместе развлечь Бруклин (поиграть в поиск сокровищ, построить форт из подушек, испечь печенье), и все более холодна с малышкой, потому что после обеда бедный ребенок просто сходит с ума. Бассейн, конечно, это очень весело — на час или на два, но потом она заскучает, проголодается, будет жаловаться на жажду или на то, что обгорела. Короче, они не могут целый день провести, плескаясь в бассейне, только чтобы облегчить жизнь бабушке.
Еще хуже оттого, что на Эллу обрушивается шквал сообщений с незнакомого номера, который, как она быстро понимает, принадлежит отцу. Старый она заблокировала, и ему, похоже, потребовалось некоторое время, чтоб раздобыть новый телефон — и снова приняться за старое.
«Элла, где вы?»
«Ответь сейчас же»
«Куда мать увезла вас?»
«Скажи ей, что полиции известны номера ее машины».
И последнее, самое отвратительное: «Скажи маме, что ее показывают в новостях. У полиции есть все улики. Пусть сдастся сама, или будет еще хуже».
— Очень невежливо сидеть в телефоне во время еды, — отчитывает бабушка, и Элла прячет телефон в карман.
Теперь она понимает, что все, что она скажет бабушке, может и будет использовано против нее. А если раздражение и усталость перевесят, то бабушке может прийти в голову, что проще свалить заботу о детях на их отца. Элла знает, что если скажет бабушке, что папа — жестокий пьяница, то ее просто обзовут лгуньей.
Неудивительно, что мама так сильно ненавидит бабушку.
Видеться с ней четыре раза в год уже было отвратительно, но жить под одной крышей все равно что под увеличительным стеклом: она наблюдает ежеминутно, ищет дефект или трещину, чтобы влезть туда пальцами и начать ковыряться. До сведения Эллы было доведено, что у нее плохая осанка, что стрижка и цвет волос не идут к лицу, что она пользуется неправильным кремом для кожи, одевается не по фигуре, не следит за сестрой, у нее плохие манеры, она вечно ноет, на все жалуется и вообще зануда.
Бабушка не особо сильна в ободряющих речах.
Бедняжке Бруклин сказали, что она грубая, толстая, грязная, надоедливая, шумная, липкая, плаксивая и плохо себя ведет. Как будто никогда раньше бабушка не встречала маленьких детей. Возможно, думает Элла, мама приучилась соблюдать правила с ранних лет (как и сама Элла). Вероятно, бабушка в самом деле никогда не видела детей, которым не приходилось специально делать себя меньше, чтобы соответствовать прихотям жестокого взрослого.
Но самое ужасное, что бабушка не позволяет ей покидать особняк, а в старом доме остались очень нужные вещи, которые мама забыла привезти и ради которых стоит рисковать столкнуться с отцом. Ее машина так и осталась стоять на подъездной дорожке, а там школьная сумка с тетрадями и ноутбук (без них не разобраться с летним списком для чтения), а еще дамская сумочка с деньгами и удостоверением личности. Кроме того, там лежат противозачаточные таблетки: Элла пьет их не потому, что занимается сексом, а потому, что у нее очень тяжелые месячные и таблетки спасают от спазмов, сильного кровотечения и чудовищных перепадов настроения. Если она пропустит еще один плановый прием, то придется просить бабушку купить прокладки и… о, нет-нет-нет, пожалуйста, только не это.
Ей нужно забрать свои вещи. Немедленно.
Весь день Элла ведет себя просто идеально: исполняет все приказы бабушки без малейших комментариев и следит, чтобы Бруклин была занята и не шумела. Готовит ужин (кускус из коробки и консервированные овощи), который бабушка одобряет (в отличие от Бруклин). Тихо укладывает сестру спать пораньше, а потом стучит в дверь бабушкиной спальни.
— Да? — раздается раздраженный ответ изнутри.
Элла открывает дверь и видит бабушку: на кровати, в шелковой пижаме. Нахмурившись, Патрисия снимает очки для чтения и откладывает книгу в сторону.
— Бабушка, могу я завтра одолжить твою машину, пожалуйста?
Глаза у бабушки вылезают из орбит.
— Шутишь? Нет, разумеется. И речи быть не может!
И, конечно, не спрашивает, с чего ей вдруг потребовалось авто.
Элла пробует другую тактику.
— Тогда можешь ты меня отвезти к нам домой? Мне надо кое-что забрать.
Бабушка фыркает и снова нацепляет очки на нос.
— И думать забудь. Здесь есть все, что тебе потребуется. А если нет, то можем просто заказать… — Она обрывает себя на полуслове, скользит взглядом по стенам. — Ничего тебе не нужно. А теперь отправляйся спать.
— Это лекарства.
— И твоя мать не привезла их тебе?
Теперь настает очередь Эллы отвести взгляд. Мама была очень сердита и обиделась, что Элла в одиночку отправилась в Центр планирования семьи за таблетками. О таких вещах они предпочитают не говорить.
— Она забыла.
Бабушка качает головой. У большинства людей этот жест подразумевает печаль и сочувствие, но ее покачивание головой означает: ты идиотка и ты сама виновата.
— Не похоже, чтоб ты умирала. В кровать, пожалуйста. Сейчас же.
— Да, мэм.
Элла тихо закрывает за собой дверь и идет к кухонной стойке. Уже девять, но бабушка еще не включила сигнализацию.
Возможно, это ее единственный шанс.
Она спешит наверх — за ключами, туфлями, черными джинсами и толстовкой. Летними ночами во Флориде довольно душно, но куда важнее оставаться незамеченной и защититься от комаров. По району бабушки круглосуточно курсируют машины, опыляющие территорию от насекомых, а еще Элла каждый раз обтирает себя и Бруклин салфеткой с репеллентом — но чем больше, тем лучше. Она сует в задний карман телефон и выскальзывает на улицу через боковую дверь (это достаточно далеко от спальни бабушки).
Со стороны дома между заборчиком и гаражом есть крошечная щель, и Элла протискивается туда, втянув живот. Она идет по идеально чистым тротуарам, держась в тени. На улице никого: ни пешеходов, ни машин. Щебечут птицы, пищат летучие мыши, лягушки квакают, а по кустам шуршат более крупные животные — правда, Эллу это не особо пугает. В этой части Флориды нет ни медведей, ни волков, ни других хищников; в любом случае, это район, где живет бабушка, а значит, всех представителей дикой природы здесь истребили или одомашнили до состояния пуделей. Вскоре Элла оказывается возле будки охранника возле ворот и тихонько отпирает калитку для пешеходов. В будке кто-то есть, но он сгорбился перед телевизором. В основном охрана беспокоится о том, как бы кто не проехал внутрь на машине, а вовсе не о тех, кто пешком покидает территорию. За воротами снаружи даже тротуара нет.
Дом бабушки примерно в шести с половиной километрах от дома Эллы; по большей части туда можно дойти по тротуарам и пешеходным переходам. До того как Ярость распространилась по штату, здесь ходили, ездили на велосипедах и толкали перед собой маленькие тележки, выбираясь за продуктами. Предполагалось, что в этой части пригорода ходить пешком никто не будет, потому что всё так далеко, но должны же все эти люди как-то добираться из пункта А в пункт Б. Элла никогда не проходила этот путь пешком, но дорогу она знает.
Поначалу это довольно просто. Машин нет. Ночь жаркая, но приятная, со стороны океана веет бриз, хотя до залива не меньше пары километров. Элла потеет в своей толстовке, но рада, что сливается с темнотой. Только когда она ждет зеленый у светофора на большом перекрестке, ей приходит в голову, что в ночи кроются угрозы посерьезнее Ярости, что по улицам все еще могут ходить похитители, педофилы, насильники и просто отъявленные подонки. Она жмет на кнопку еще и еще, надеясь, что сигнал побыстрее сменится, — но не может заставить себя перейти на красный, ведь она и так уже нарушает установленный властями штата комендантский час.
Наконец-то зеленый, и Элла торопится перейти дорогу. И тут в нос резко бьет мерзкий, невыносимый запах, он забивает рот и глотку, ее тошнит. Элла оглядывается в поисках мертвого опоссума или енота, но потом видит невнятную кучу под окнами «Полов Большого Фреда». Темно, к тому же куча в тени, и ей не видно клетчатую рубашку или размозженную голову — только яркие брызги крови на желтой стене. Отсюда они кажутся даже не красными, а черными.
Да это же труп.
До этого она видела только одного мертвеца — дедушку Терри, но он был чистым, припудренным, красиво одетым и лежал в дорогом, обитом бархатом гробу. А еще играла классическая музыка и возле гроба лежали маленькие мятные леденцы. Этот труп — нечто дикое, неухоженное, не подлежащее контролю, что-то, к чему нельзя притрагиваться. Элла пугается до чертиков, как будто может подхватить от трупа какую-то заразу. Он пролежал здесь по меньшей мере двое суток, и… Нет, нельзя так обращаться с телом человека, но что она может? Эта странная беспомощность — другая сторона Ярости.
Элла переходит на бег, стараясь поскорее убраться оттуда, и добегает до массажного кабинета «Красный лотос». Говорят, здесь женщины торгуют собой, а неотесанные мужчины приходят сюда за «счастливым окончанием», и здесь ничуть не более безопасно, чем у магазинчика Большого Фреда. Ботинки скользят на гравии под навесом, и чей-то грубый голос спрашивает:
— Заблудилась?
Элла бежит.
Она бегает не очень хорошо — и это еще мягко сказано. Тот месяц занятий по абонементу «Персональный фитнес», когда тренер заставлял их пробегать по полтора километра трижды в неделю, был, вероятно, худшим месяцем в ее жизни. И все же Элла бежит, пока дыхание не пропадает окончательно, и тормозит под уличным фонарем, чтобы хоть чуть-чуть перевести дух. Она возле большого красного амбара на углу, раньше тут была лавка для местных: они продавали свежие продукты, молоко, дорогой мед, а еще сюда подъезжали грузовики, полные еды, латиноамериканской музыки и спутанных рождественских гирлянд. Однажды они с мамой и Бруклин стояли за одним из этих столиков и ели кукурузу на палочках — но весь этот домашний уют сгинул. Как и большинство малых бизнесов, он почти успешно поборол эпоху ковида и окончательно сдался, когда настало время Ярости. Они все еще не возобновили торговлю — и не факт, что возобновят. Одинокий фонарь освещает ряд засохших помидорных кустов перед домом, а проволочные оградки походят на маленьких призраков.
Господи боже, когда ты один на улице ночью, то все кажется жутким.
Элла возобновляет шаг, постепенно ускоряясь. Она снова в жилом районе, но это Флорида, так что большинство людей предпочитают жить в отгороженных кварталах. Собаки лают на нее сквозь щели в живой изгороди, потом мимо с визгом проносится грузовик, едва не доведя Эллу до сердечного приступа. Она еще никогда не ходила так, а сейчас была просто вынуждена добираться пешком. Ее семья во всем полагается на автомобили (за исключением того, что в этот самый красный амбар за фруктами, кукурузой и лимонадом они ездили на гольф-каре). Идти — это так небезопасно, так беззащитно. Она идет и ощущает себя крошечной и слишком медлительной.
А еще — до странности, до дикости живой.
Она чует все: бассейны, собак, бродячего скунса, плохо спрятанную травку, розы; может по запаху различить сосны, апельсиновые деревья и дубы. Где-то воздух горячий, а возле озер и прудов — прохладный и влажный. Она идет мимо чьих-то окон и слышит музыку, а где-то (к несчастью соседей!) репетирует в гараже очень паршивая группа (от этих звуков Элла даже вздрагивает). Она перестает думать о себе как о чужаке и захватчике и воображает, что она дикое животное, слоняющееся по округе. Это помогает переосмыслить все: она не посторонняя, а часть этого мира.
Наконец-то их район. У них нет охранника в будке, зато есть кодовый замок на воротах и на калитке для пешеходов. Элла набирает номер, который остается неизменным уже лет пять (хотя подразумевается, что его должны менять каждые три месяца) и с облегчением выдыхает, когда двери распахиваются.
Наконец-то она в безопасности. Дома.
Ну, если не считать… дома ведь никогда не было безопасно.
Тем не менее чувство приятное, пусть и насквозь фальшивое. Чувство, что ты принадлежишь этим местам.
Дойдя до дома, Элла натягивает капюшон и перебегает из тени в тень. Свет не горит, дверь гаража закрыта. Папиной машины нет. Хонда Эллы стоит на траве, возле баскетбольного кольца — в том же состоянии, как и когда она ее оставила. Она достает брелок, но потом вспоминает, что при открывании сигнализация издает громкий звук. Шуметь Элле совсем не хочется, так что она выбирает на брелке металлический ключ, которым так редко пользовалась.
Добравшись до клочка азалий на подъездной дорожке, Элла замирает и старается удержать голову холодной. Да, папа, скорее всего, пьян и зависает у себя в «пещере» или уже спит в постели, но возможно, что он расслабленно курит сигару в джакузи на заднем дворе или смотрит новости допоздна. Она не чувствует мерзкий сигаретный дым (который мама каким-то образом уничтожала во время стирки) и не слышит ни единого звука. Должно быть, так чувствует себя мышь: маленькая, уязвимая, затравленная, принюхивающаяся, щурящаяся от света и прислушивающаяся так напряженно, что можно почувствовать, как дрожат волоски на ушках. Хищник близко. Возможно, он наблюдает за ней. Сердце выбивает неровное стаккато, а руки и ноги покалывает.
Сейчас или никогда!
В одну стремительную перебежку, двигаясь на цыпочках, Элла добирается до машины и возится с неудобным металлическим ключом, пытаясь в темноте попасть в замочную скважину. Ничего не видно, приходится достать телефон и посветить себе, чтобы отыскать эту чертову щель и провернуть ключ в замке. Когда дверь со скрипом открывается, Элла вздрагивает, бросается на сиденье и запирается изнутри.
Теперь она в большей безопасности. По крайней мере, отцу придется выбить стекло, чтобы добраться до нее.
За кратким облегчением следует вспышка реальных мыслей: отец вполне может выбить стекло, чтобы добраться до нее. Чтобы причинить ей боль.
Нет времени на странные и бесполезные мысли! Элла нажимает на кнопку и благодарно вздыхает, когда машина заводится: слава богу, она заправилась до того, как началось все это дерьмо. Улучив момент, она протягивает руку и залезает в сумочку, лежащую на полу. Нащупывает там бумажник и толстую пластиковую коробку, в которой таблеток хватит на три месяца. Теперь у нее есть даже ее «Нинтендо»
[20], правда без шнура питания. Рюкзак и ноутбук должны быть в багажнике, да и «экстренную сумку» с вещами проверять нет смысла: у отца нет ключей от ее машины, ведь несколько месяцев назад она без его ведома выкрала их из ящика его стола.
Все, что требуется, чтоб ощутить, что мир хоть немного приходит в норму. Элла победно улыбается, хотя не улыбалась вот уже несколько недель.
Теперь нужно возвращаться к бабушке. У Эллы будет машина, и таблетки, и бумажник, а значит, она сможет заказать что-нибудь онлайн, если потребуется. Конечно, бабушка будет недовольна, но что она сделает — потребует отбуксировать машину обратно? В четырехместном гараже, во всяком случае, есть куда встать, ведь Рэндалл уехал и уже не вернется.
Она включает заднюю, чтобы выехать на подъездную дорожку. Фары не зажигает, чтобы яркий свет за окном не привлек отца. Машина медленно катится назад, двигатель едва слышно гудит, а она посматривает в зеркало заднего вида, чтобы не врезаться в почтовый ящик. Как жаль, что у нее нет машины поновее, оборудованной полноценной камерой заднего вида.
— Элла!
Она резко поворачивает голову и видит отца: он стоит на крыльце в боксерах и майке, за спиной — свет из холла, пробивающийся через открытую входную дверь. В руке зажата пивная бутылка. Должно быть, он услышал ее, хоть она и старалась вести себя осторожно. Отец выглядит худым и больным; их взгляды встречаются — а потом Элла дает по газам. Машина с ревом сдает назад, шина на что-то наезжает, когда она выруливает на дорогу. Элла переключает рычаг на коробке, не отрывая взгляда от отца: он бежит босиком, лицо исказила знакомая гримаса ярости. Замахнувшись, он со всей силы швыряет пивную бутылку, Элла снова давит на газ, машина трогается, виляя задом, боковое зеркало с хрустом проезжает по почтовому ящику. Бутылка разбивается, ударившись в машину, но по крайней мере все стекла целы.
В своем районе Элла хорошо ориентируется, ей знакомы все крутые повороты, а еще она избегает смотреть в зеркало заднего вида: не хочет проверять, преследует ли ее отец на своих двоих. Она проезжает короткой дорогой с максимальной скоростью, минуя все знаки «Стоп», и тормозит перед воротами, потому что сперва они должны открыться.
В лучшие дни это занимает примерно вечность.
В худшие дни — когда Элла опаздывает в школу или на работу, или вот сегодня — они открываются так медленно, что она слышит скрип собственных зубов. Элла смотрит в зеркало заднего вида, на телефон в подстаканнике, на ворота. Наконец, когда ей кажется, что приоткрывшегося расстояния уже достаточно, она медленно проезжает, подталкивая ворота собственной машиной. Вряд ли ее ждут неприятности, ведь хонде уже лет десять, — и к тому же отец сам швырнул в ее бутылкой.
Она сворачивает с главной дороги на небольшую площадку для остановки. Телефон в подстаканнике жужжит.
«Немедленно возвращайся, или я заявлю, что машину угнали».
Он явно выпил куда больше, чем кружку пива.
Выпил так много, что даже не собирается преследовать ее, — просто потому, что это выше его сил.
Ну и хорошо.
Она выдвигается, и хотя есть соблазн выжать из движка максимум, Элла строго соблюдает скоростной режим. Полиции в последнее время не до того, чтоб тормозить за превышение, но в такой тишине стремительная езда вызовет подозрения. Каждый светофор показывает ей красный. Телефон молчит. Элла представляет, как отец звонит дяде Чеду и как его злобные маленькие свиные глазки еще сильнее сужаются, пока он рассказывает коллегам про угнанную машину. Как было бы классно, будь папино сообщение блефом, — но он пьян, а значит, недостаточно умен, чтобы блефовать. Элла постоянно посматривает, не появятся ли за спиной красно-синие полицейские огни.
Трудно поверить, но она без проблем добирается до бабушкиного квартала. Туда она шла пешком больше часа, а на машине проехала меньше чем за десять минут. Она подъезжает к будке охраны: какой-то парень (не Гомер) светит ей в глаза фонариком.
— Имя?
— Элла Мартин. Я внучка Патрисии Лейн.
Пожилой лысый мужчина, увешанный поясными кобурами, будто он живет в магазине армейских принадлежностей, перелистывает страницы на планшете.
— Тебя нет в списке.
Элла оглядывает машину, желая, чтобы у нее была нормальная бабушка, которая делает селфи или отправляет поздравительные открытки — в общем, оставляет какие-то доказательства того, что она в самом деле бабушка Эллы.
— Мою маму зовут Челси Мартин, а папу — Дэвид Мартин. Они в списке?
Он снова листает, а потом смотрит на Эллу так, будто перед ним враг.
— Их имена убрали из списка.
Элла чувствует отчаяние, которое подступает к горлу, как кислота.
— Моя бабушка Патрисия Лейн, а дедушку зовут Рэндалл Лейн, он судья. Они живут на Чатсфилд-драйв, 2305. Охранника, который здесь обычно сидит, зовут Гомер.
Мужчина убирает планшет в будку и цепляется большим пальцем за пояс, возле кобуры с пистолетом.
— Все это ничего не значит, если твоего имени нет в списке. Почему бы тебе не позвонить бабушке и узнать, ждет ли она тебя?
Элла просматривает контакты в телефоне, но, конечно, номера бабушки там нет. Бабушка никогда не собиралась с ней общаться, да и зачем это самой Элле?
— Это новый телефон, — врет она. — Можете ей позвонить?
Охранник качает головой, будто современная молодежь его окончательно разочаровала, потом идет в будку и снимает трубку с телефона. Набирая номер, он не отрывает взгляда от Эллы. И потом долго ничего не происходит. Он не говорит ни слова, наконец вешает трубку и выходит на улицу.
— Не отвечают. Почему бы тебе не приехать с утра?
Глаза щиплет от слез, и хотя обычно Элла ощутила бы неловкость, но сейчас она хватается за эти эмоции как за соломинку. Пусть увидит, что она напугана и расстроена. Пусть попробует посмотреть в глаза плачущей девочке, которая хочет к бабушке, — и не пропустить ее.
— Пожалуйста! У меня родители на карантине, я живу с бабушкой, там моя младшая сестра, и я ей очень нужна! Я ненадолго уехала за лекарствами, и мне очень-очень надо назад! Пожалуйста!
Охранник вздыхает и потирает голову, как будто ему удалили железу жалости и теперь шрам немного зудит. Он стоит на обочине, буквально на расстоянии удара, пистолет все еще в кобуре, а промежность — на уровне глаз Эллы.
— Слушай, малышка, это очень грустная история, я понимаю. В наше время происходит много грустного. Но моя работа заключается в том, чтобы не пускать на частную территорию тех, кому здесь не место. — Он скрещивает руки на груди и смотрит на нее: на лицо, на тело, на машину. — И ты не отсюда. Когда я смотрю на девчонку в старой машине, в черной толстовке с капюшоном, которая вешает мне на уши слезливую историю, которая врет, чтобы попасть в дорогой район, который явно не по ней, — я предполагаю, что она планирует большое «О».
— Ч-что?..
— Ограбление.
Он сует большие пальцы в ременные петли — одна рука возле пистолета, другая у ножа — и покачивается на каблуках, как будто с ним никогда еще не происходило ничего круче. Всего лишь немного власти над напуганной маленькой девочкой.
— Так что если ты действительно полагаешь, что там, за воротами, твоя бабушка, то свяжись с ней, и пусть она внесет тебя в список — иначе останешься там, где тебе самое место.
Элла уже рыдает всерьез, так, что в горле саднит. Она должна попасть внутрь. Должна! Там Бруклин, она нужна Бруклин, она все, что у Бруклин осталось. От мысли о том, что сестренка падает с кровати, и просыпается одна в темноте от кошмаров, и зовет Эллу, но Эллы нет, руки сжимаются в кулаки. Кажется, что все тело раскалилось докрасна от бессильной ярости.
— Пропустите меня! — рычит Элла.
Мужчина усмехается, как будто она только что подтвердила его подозрения.
Ей там не место.
— Или что? — он фыркает. — Катись к черту, девочка.
Он неторопливо идет к себе в будку, берет телефонную трубку, угрожающе заносит палец. Кому он там собрался звонить, полицейским?
Это все неважно.
Он ее не пропустит.
Она медленно едет назад, дорогой гравий хрустит под шинами. На перекрестке Элла останавливается, не понимая, куда ехать дальше.
Утром она приедет, и здесь будет Гомер. Он пропустит ее, он ведь ее знает.
Но до утра надо найти безопасное место, где можно укрыться на ночь.
Правда, безопасных мест уже нет. Их не осталось.
26.
На прикроватной тумбочке у Патрисии стоит мощное снотворное, так что она не особенно терзается беспокойством, прежде чем провалиться в сон. Этот дом — ее крепость, она уже убедилась в этом. Она вычеркнула из списка посетителей все имена (кроме собственного), а значит, ни Челси, ни Дэвид не заявятся сюда без приглашения — как и Рэндалл, и его белочка-секретарша. Он вообще с ней не связывался, хотя и обещал, что пришлет Диану. На данный момент этот особняк и все, что внутри, принадлежит ей — и Патрисия намеревалась защищать их всеми доступными средствами. Она провела в таком режиме первые сорок лет жизни и легко возвращается в него снова, это как велосипед. Патрисия спит глубоко и без сновидений.
Пока внезапно не просыпается в темноте, не понимая, где она и что происходит. Просыпается от какого-то шума.
— Бабушка? Бабушка!
Патрисия Лейн не из тех женщин, которые приходят в восторг, когда их будят. Она предпочитает сама определять распорядок дня, и даже если все остальное в этой вселенной не подлежит ее контролю, нет никаких причин, по которым маленький ребенок может стоять под ее запертой дверью, стучать и визжать, как умирающая кошка.
Она потягивается и встает, раздражаясь от щелчков и хруста, которые напоминают, что тело у нее не такое уж молодое и свежее. С преувеличенной осторожностью она идет к двери. Комнату едва освещают солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотные шторы. Патрисия отпирает дверь и обнаруживает Бруклин: лицо все в слезах, глаза безумные.
— Бруклин, девочкам не подобает так себя вести. — Патрисия поднимает бровь.
— Но бабушка! — Нижняя губа у Бруклин дрожит, она наклоняется вперед и обхватывает бедра Патрисии, обвивается, как минога, утыкаясь лицом в шелковую пижаму в промежности. — Эллы нет! Мне приснился кошмар, я проснулась, а ее там нету и нигде нету!
Последнее предложение переходит в вопль, который все тянется и тянется. Боже милостивый, этот ребенок вообще не дышит? Неужели никто никогда не учил ее… ну, не реветь?
Челси, конечно, тоже была ребенком, но не требовала к себе столько внимания. Патрисия всегда считала, что детям нужны четкие последовательные правила, что объятия и ласки превратят их в мягкотелых слабаков. Вот почему она всегда держала Челси на расстоянии вытянутой руки и не боялась хлестнуть ее — словами или деревянной ложкой, — если дочь не подчинялась сразу же. При всех своих недостатках Челси уже в этом возрасте отлично знала, как о себе позаботиться, и очевидно, что она не передала эту черту своей дочери.
Патрисия гладит ребенка по голове, как собаку, и осторожно отстраняет ее от себя, пока Бруклин не отлипает окончательно. Она так и стоит, в своей слишком маленькой сорочке с яркими лошадками.
— Ты проверяла в туалете и снаружи?
Бруклин смотрит на нее так, будто Патрисия говорит на незнакомом языке.
— Нет.
— Ну тогда тебе следует хорошенько поискать, прежде чем будить людей ни свет ни заря.
— Но уже семь часов.
Патрисия качает головой.
— Хватит спорить.
— Я не спорю! Я просто сказала, сколько сейчас времени.
Выразительная пауза. Патрисия смотрит в глаза Бруклин.
— Ты все еще споришь.
Бруклин распахивает рот, руки сжаты в кулаки. Она выглядит такой сердитой и растерянной, и Патрисия невольно задается вопросом: чем же Челси была так занята, вместо того чтобы научить своего ребенка уважать взрослых? Уж конечно не работой. И не уборкой по дому.
Сплошное разочарование.
Вот почему Бруклин не может трезво оценить ситуацию и мудро промолчать.
— Я не спорю! Нет! Я говорю тебе, что Эллы нет, а она никуда не должна была уходить, и ты должна ее найти!
Бруклин, красная и злая, заливается слезами и убегает, и слава богу — Патрисии не приходится объяснять, что все это время она спорила, возражала и вообще копала себе яму. Испытующий взгляд ребенка больше не тревожит ее покой, и после глубокого вздоха Патрисия проделывает стандартный утренний комплекс, надеясь, что это поможет ей восстановить спокойствие. Раздвигает занавески, пьет таблетки, встает на весы, чтоб убедиться, что в ее бесконечной борьбе со слабеющим метаболизмом не произошло катастрофических изменений. Все в порядке. Распушив волосы и подвязав халат, Патрисия обходит дом в поисках каких-либо следов присутствия старшей внучки.
Патрисия весьма внимательна, когда дело доходит до мелочей, но она не обнаруживает ничего необычного. Вещи Эллы на своих местах, похоже, что она ничего не взяла с собой. Ее нет ни в большом доме, ни снаружи, ни в запертом домике возле бассейна. Драгоценности и деньги самой Патрисии все еще в тайнике под кроватью, лежат в старой сумке. Тщательный пересчет показывает, что ничего не было украдено, и Патрисия, улучив момент, перекладывает сумку к себе в шкаф, который до пола закрывают меха. Слава богу, ее машина и ключи от нее все еще на месте, и система безопасности прошлой ночью не срабатывала.
То есть девчонка, должно быть, ушла до того, как Патрисия включила сигнализацию.
Но куда она пошла и почему? Она, кажется, любит сестру, так почему не оставила никакую записку? На телефоне нет сообщений — ах да, у Патрисии нет номера Эллы, а значит, и у Эллы нет номера Патрисии. Сомнительно, что Челси вписала старшую дочь в качестве экстренного контакта. На крайний случай у нее имеется номер самой Челси, так что она отправляет ей короткое сообщение: «Элла с тобой?»
Челси не отвечает.
Может, они сбежали вместе, скинув на нее самого младшего и самого беспокойного ребенка? Ну уж нет. Челси не слишком хорошая мать, но даже у нее не хватит духу на такое.
А вот у Дэвида…
Она отправляет ему то же сообщение: «Элла у тебя?»
Он отвечает немедленно: «Нет. Она с тобой?»
И когда Патрисия не отзывается, шлет вдогонку еще одно: «ГДЕ ОНИ?»
Патрисия косится на телефон и блокирует номер Дэвида.
Он, безусловно, последний, к кому она обратилась бы в случае беды.
Конечно, она всегда что-то подозревала. С годами Челси переменилась, стала более замкнутой и угрюмой. Патрисия видела, как дочь вздрагивает, когда Дэвид тянется мимо нее взять стакан из кухонного шкафчика. И все же у нее не было уверенности, что именно происходит, она никогда не видела никаких синяков, а у них с дочерью не такие отношения, когда можно задавать подобные вопросы. Патрисии никогда не нравился Дэвид, и не стоит начинать доверять ему сейчас.
Бруклин, наконец, вылезает из своей комнаты, грустная, все еще розовая и с мокрым лицом.
— Бабушка, можно завтрак?
— Есть хлопья. — Патрисия указывает на шкаф.
Бруклин смотрит на нее с таким видом, как будто ей предложили решить пример по тригонометрии.
— Можно мне немножко?
— Могу я взять немного?
— Могу я взять немного?