Линда Плант

Лучшая половина мафии

(Крестная мать)

«Народ нельзя покорить, если сердца женщин хранят его корни. И пока это так, не важно, насколько сильны завоеватели и мощно их оружие». Из фольклора индейцев шайеннов
Пролог

Арест Томазо Бускетты — одного из хорошо осведомленных членов мафии, который оказался доносчиком, — повлек за собой не только облаву в высоких кругах трех нью-йоркских семей, уходящих корнями в Палермо, но и величайший в истории судебный процесс над мафией.

Предполагаемый глава семьи Гамбино, Пол Кастеллано, со дня на день ожидавший ареста по подозрению в вымогательстве, был убит при входе в закусочную на Манхэттене.

Энтони Коралло по прозвищу Дакс, Кармин Персисо и Энтони Салерно, Толстый Тони, были приговорены к ста годам заключения каждый. Обвинители считали, что лишь такой срок может положить конец всемогуществу донов, которые обычно ухитрялись вести свои дела даже из-за решетки. Если у дона был хотя бы малейший шанс выйти на волю, его власть сохранялась, приказы беспрекословно выполнялись и он продолжал представлять угрозу для общества. Пожизненное заключение кардинально меняло ситуацию.

Впервые появилась реальная надежда на то, что бессмертная и непобедимая мафия доживает последние дни. С этой минуты считаться членом семьи стало не только опасно, но и невыгодно. Если даже главари оказались бессильными перед правосудием и не смогли избежать заключения, отделавшись штрафом, то что говорить о мелкой сошке! В таких условиях мало кто захочет связать себя «семейными узами».

Бускетта стал первопроходцем, за которым последовала вереница тех, кто был готов нарушить омерту — кодекс молчания, существующий в мафии. В Соединенных Штатах арестовали множество так называемых новичков — американцев во втором-третьем поколении, получивших прекрасное образование. Боссы подвергли сомнению состоятельность показаний новичков, в результате чего трещины, наметившиеся в структуре этой мощной Организации, углубились и привели к расколу.

Правительство США установило, что в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году прибыль Организации от игорного бизнеса составила пять миллиардов, а от мошенничества с госзаймами — семьсот миллионов долларов. И это не считая прибыли от торговли наркотиками, которая не подлежала исчислению, но предположительно превышала указанную сумму вдвое. Причем эта отрасль деятельности Организации контролировалась из Италии и непосредственно с Сицилии — родины мафии. Палермо всегда сохранял контроль над торговлей героином в США.

В то время когда Бускетта давал в Нью-Йорке свои показания, на Сицилии произошла катастрофа местного значения — арест Леонардо Каватайо, Ленни. Он недавно занимался торговлей наркотиками, но обладал бесценной для правоохранительных органов информацией о наркобаронах.

В Штатах стремились обезглавить своего дракона, а итальянцы и сицилийцы, опираясь на показания Бускетты и Каватайо, мертвой хваткой вцепились в своего. Тысяча полицейских была спешно выслана морем в Палермо. В результате облавы четыреста шестьдесят восемь мафиози были арестованы по обвинению в ста десяти убийствах, ограблениях, торговле наркотиками, вымогательстве, мошенничестве, взяточничестве и содержании публичных домов. Сотни тех, кого не удалось арестовать, были объявлены в розыск. Следователи добились разрешения на отмену тайны банковских вкладов и получили таким образом доступ к счетам мафии.

Палермо стал похож на разворошенный муравейник. На стенах железобетонной, неприступной, как средневековая крепость, тюрьмы, в которой содержались подозреваемые, пока шло судебное разбирательство, появились надписи: «Долой мафию».

На улицах города веселились и танцевали люди, атмосфера напоминала всенародный праздник по поводу окончания Второй мировой войны. Воодушевление росло; казалось, деспотической власти, правящей на Сицилии на протяжении столетий, пришел конец.

И тут оно не заставило себя ждать: жестокое, кровавое возмездие. Празднование оказалось преждевременным, а ликование незаметно превратилось в панический ужас. Два крупных полицейских чина были застрелены в результате вооруженного нападения неизвестных. Пятеро мировых судей, необходимых для проведения процесса, один за другим исчезли, суды отчаялись собрать нужное количество присяжных. Свидетели либо отказывались от показаний, либо как сквозь землю проваливались в самый неожиданный момент. Показательный суд над мафией напоминал скорее публичное ее оправдание.

Новая волна воодушевления прокатилась по Италии, когда Пол Каролла, называвший себя Il Papa — Папа, — которого разыскивала полиция обоих побережий Атлантики, чтобы привлечь к суду за торговлю наркотиками, был схвачен в своем тайном убежище в сицилийских горах. Благодаря везению, а также умению добывать нужную информацию любыми средствами, включая пытки, ему удавалось на протяжении долгих месяцев оставаться неуязвимым для американского правосудия. На арест Кароллы косвенно повлияли показания Ленни Каватайо; последнему были известны его тайные убежища, местонахождение заводов по переработке сырья, а также сведения о нераскрытом убийстве, в котором Каролла обвинялся двадцать лет назад.

Арест Кароллы повлек за собой массовое исчезновение свидетелей. Его власть распространялась далеко за пределы тюремной камеры. Опасность становилась очевидной не только для обвинителей, но и для адвокатов. Судьи боялись за свою жизнь и за жизнь своих близких. Кроме того, вести процесс в отсутствие свидетелей было крайне затруднительно. Начало, положенное Бускеттой, ни к чему не привело, так как перепуганные свидетели один за другим отказывались от собственных показаний. Следствие зашло в тупик в тот момент, когда главного свидетеля против Пола Кароллы застрелили. Жестокая смерть постигла и Ленни Каватайо. Как только леденящие душу подробности его гибели просочились в прессу, пропала еще часть свидетелей.

Судебное разбирательство было приостановлено по просьбе магистрата. В десять часов вечера двое суток спустя после перерыва в заседаниях в доме одного из главных обвинителей, Джулиано Эммануэля, раздался телефонный звонок. Джулиано очень устал и хотел было отказаться от разговора, но взял трубку, узнав, что это Марио Домино, адвокат, с которым он в прежние времена часто сталкивался на процессах. Домино давно отошел от дел, но по-прежнему пользовался авторитетом в юридических кругах, и его мнение Джулиано ценил очень высоко.

Домино не стал тратить время на любезности. Он просто сказал, что хочет встретиться с Джулиано частным образом и чем скорее состоится эта встреча, тем лучше будет для него.

Дом Эммануэля охранялся на совесть. Домино встретили у подъезда к главным воротам и проводили до входной двери. Старые знакомые крепко пожали друг другу руки. Домино отказался от выпивки и уселся на диван. Открыв кейс, он поинтересовался, уверен ли хозяин в том, что комната не прослушивается, в том числе полицией. Он настаивал на строгой конфиденциальности и не хотел, чтобы каким-нибудь образом произошла утечка информации. Эммануэль очень удивился и заверил гостя, что тот может говорить совершенно свободно.

Домино протянул ему фотографию.

— Если вы узнаете этого человека, просто кивните. Я не хочу, чтобы его имя прозвучало. Никогда ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным.

При взгляде на черно-белую фотографию у Эммануэля волосы встали дыбом. Этого человека в Палермо знал каждый: дон Роберто Лучано, которого народная молва нарекла титулом Папа в отличие от Кароллы, присвоившего себе это звание самолично. Это был «Босс из боссов», герой войны, могущественный властелин и импозантный мужчина, который сохранил свое влияние с тех пор, когда мафия была реальной непреодолимой силой. Некоторые считали, что такая сила необходима на благо бедных людей, которые не в состоянии сами отстоять свои права. Он стоял во главе Организации уже более пятидесяти лет, но никто не знал, у дел ли он и поныне. Теперь ему было около семидесяти, он пользовался уважением и всеобщей любовью в Палермо.

Эммануэль вернул фото Домино, признавая, что безусловно узнал дона Лучано.

— В таком случае вам должно быть известно, что на протяжении многих лет этот человек является моим близким другом. Я довольно часто вел дела от его имени. Он хочет встретиться с вами, но отдает себе отчет в опасности, которой подвергает себя и свою семью в случае, если об этой встрече кто-то прознает.

Эммануэль испытывал сильнейшие сомнения.

— Неужели вашему клиенту действительно так необходимо со мной встретиться? — спросил он, облизав пересохшие от волнения губы.

Домино кивнул:

— Я сказал по телефону, что эта встреча станет для вас очень полезной. Для моего клиента в ней нет ни малейшей финансовой выгоды. Единственное, на чем он настаивает, — чтобы вы обеспечили полную безопасность для него и его семьи. Кроме того, он не хочет обнаруживать себя до тех пор, пока в этом нет крайней необходимости.

Пожимая гостю руку на прощанье, Эммануэль с трудом сдерживал воодушевление. Они договорились, что дополнительно уточнят время и место встречи при условии, что имя клиента Домино будет сохранено в тайне.



Через два дня между ними состоялся еще один телефонный разговор. Встречу назначили в маленьком неприметном ресторанчике в Сан-Лоренцо. Следуя инструкции, Эммануэль трижды менял автомобили, чтобы добраться до места незамеченным. В какой-то миг ему почудилось, что за ним следят, однако после третьей смены машины он мог быть совершенно спокоен. Эммануэль чувствовал себя не в своей тарелке без охранника, но старался не подавать виду.

Официант поставил на стол бутылку хорошего местного вина, завернутую в накрахмаленную салфетку. Внутри салфетки оказалась записка. На подгибающихся от страха ногах Эммануэль встал из-за стола, вышел через арку в холл и поднялся по лестнице, ступени которой были застланы линолеумом.

Из дверного проема вышел средних лет мужчина, учтиво поклонился ему, попросил поднять руки и позволить обыскать себя. Не обнаружив ничего подозрительного, охранник предложил Эммануэлю следовать за ним и провел его выше этажом в небольшую уютную столовую, задрапированную красным.

К ужасу и недоумению Эммануэля, в комнате никого не оказалось, хотя стол был накрыт на троих. Седовласый охранник усадил его за стол, налил ему бокал вина и вышел за дверь.

Эммануэль прождал пятнадцать минут, после чего услышал чьи-то тихие неспешные шаги в коридоре. На звук открывающейся двери он инстинктивно обернулся. Домино снял пальто, поклонился Эммануэлю, пожал ему руку и сел рядом. Затем взял со стола бутылку вина, внимательно изучил этикетку и наполнил свой бокал.

В следующий момент портьеры раздвинулись, и в столовой появился официант с подносом, уставленным серебряными блюдами. Официант тоже был немолод, его движения отличались спокойной, уверенной неторопливостью. Он поклонился обоим мужчинам и поставил поднос на сервировочный столик. Эммануэль посмотрел на часы, потом на Домино. Он сгорал от нетерпения и уже собирался завести разговор, когда портьеры снова разошлись в стороны.

В комнату вошел дон Лучано. Фотография не могла передать ауру этого человека. Даже в свои семьдесят лет он производил неизгладимое впечатление: высок, строен, широк в плечах. Его седые волосы были великолепно пострижены и уложены; темные глаза, густые ресницы и слегка крючковатый нос придавали его внешности особый колорит.

Официант бросился вперед, чтобы снять бежевое кашемировое пальто, небрежно накинутое на плечи дона Лучано. Под пальто оказались желтовато-коричневый льняной костюм, кремовая шелковая рубашка и темно-синий шелковый галстук с алмазной булавкой. Эммануэль заметил, как сверкнули золотые запонки на его манжетах. Лучано не произнес ни слова, но тем не менее в комнате живо ощущалось его присутствие. Эммануэль испытывал благоговейный трепет перед этим человеком.

Лучано подошел к Домино, положил ему руки на плечи и расцеловал в обе щеки. Затем повернулся к Эммануэлю, протянув руку. Рукопожатие дона было крепким, и Эммануэль тут же отмел свои предположения о его старческом слабоумии. Этот человек излучал невероятную силу и энергию, отчего Эммануэль вдруг почувствовал себя неловко.

Казалось, Лучано не интересовало ничего, кроме ужина: он обсуждал с официантом меню и словно ожидал похвалы со стороны Эммануэля. Наконец он засунул салфетку за воротник и стал с удовольствием поглощать моллюсков в изысканном соусе. Это было действительно вкусно, и Лучано время от времени бормотал что-то одобрительное, отламывал кусочки от свежей булочки и макал их в соус. В течение ужина они поддерживали обычный застольный разговор. Лучано выразил восхищение тем, как Эммануэль провел несколько последних дел в суде, затем коснулся проблем общего знакомого в беседе с Домино. Эммануэль пристально наблюдал за доном Лучано, стараясь составить мнение об этом человеке.

Его большие сильные руки не скупились на жесты, которые прямо-таки приковывали к себе взгляд. На мизинце левой руки он носил перстень — круг и полумесяц, выгравированные на голубом камне. Ногти на его руках были ухоженны и отливали перламутром. Такие руки не могли быть у старика.

После ужина подали бренди в пузатых бокалах и сигары. Лучано с наслаждением выпустил сизый дым, который заклубился у него над головой. Официант исчез за портьерой с грязной посудой, и Эммануэль услышал, как щелкнул замок. Он напрягся и инстинктивно вытянулся в струну, но Лучано с улыбкой похлопал его по руке.

— Я готов выступить главным свидетелем на вашем процессе, если вы гарантируете безопасность мне и моей семье. Мне необходимо ваше обещание, прежде чем я доведу до вашего сведения информацию, которая, уверяю вас, обеспечит Полу Каролле смертный приговор. Разумеется, мои показания заденут и других людей, но мне лично нужен Каролла. Я делаю это по одной-единственной причине — можете назвать ее местью, если хотите, или финалом двадцатилетней вендетты… Эта информация действительно будет означать то, что так преждевременно пишут на стенах тюрьмы: «Долой мафию»…

В столовой повисло напряженное, гнетущее молчание. Домино как ни в чем не бывало стряхнул пепел сигары в пепельницу и сказал:

— Возможно ли обеспечить полную конфиденциальность моему клиенту и не открывать его имени на процессе? Мы не уверены в том, что правительство и полиция не подвержены коррупции, поэтому нам нужна гарантия, что никто не узнает имени моего свидетеля до тех пор, пока ему не придется выступить публично с показаниями. Это в интересах не только его самого и его семьи, но также и в ваших. Вы можете гарантировать безопасность ему и себе?

Эммануэль был в растерянности. Ему ли не знать, что ни за что нельзя поручиться! В полном отчаянии от того, что такая возможность ускользает у него из рук, он завел речь о том, что ему нужны доказательства ценности показаний дона Лучано.

Дон рассмеялся низким, гортанным смехом и покачал головой. Затем задумчиво потер висок пальцем и склонился к Эммануэлю.

— Неужели вы и вправду считаете, приятель, что я поставлю свою подпись на бумаге в подтверждение своего предложения? За кого вы меня принимаете? Перед вами семидесятилетний человек, который не дожил бы до своего возраста, если бы раздавал автографы направо и налево.

Чтобы смягчить растущее нетерпение дона, Домино предложил Эммануэлю проверить информацию, которую тот сообщит следствию, и таким образом получить подтверждение его словам. Но Эммануэль продолжал настаивать на том, что ему нужно какое-нибудь свидетельство серьезности намерений дона Лучано. Его упорство рассердило дона: прежняя теплота исчезла, глаза гневно засверкали. Лоб у Домино покрылся испариной. Эммануэль почувствовал, что ступил на зыбкую почву. У него на крючке оказалась крупная рыба, и подвергать сомнению ее весомость было по меньшей мере глупостью.

— Прошу вас, встаньте на мое место, — не сдавался Эммануэль. — Я прихожу к властям и прошу круглосуточной охраны, беспрецедентных мер безопасности для человека, чье имя я не могу открыть. Я могу обеспечить безопасность вам, вашей семье и себе самому — иными словами, гарантировать жизнь, если хотите, — в том, и только в том случае, если буду обладать несомненным доказательством ценности показаний моего свидетеля.

Лучано пристально посмотрел на него, потом на Домино. После чего медленно поднялся и положил руку на плечо Эммануэля. Его рука легла на Эммануэля мертвым грузом.

В комнате воцарилась неестественная тишина. Лучано внимательно рассматривал лицо Джулиано. Выразительные глаза дона потемнели, но рука не дрогнула, не напряглась, уверенно покоясь на плече молодого прокурора. Эммануэль сделал все, чтобы не показать, как он напуган, но этот миг навсегда запечатлелся в его памяти. Он испытал самый настоящий ужас и облегчение, когда рука дона вдруг стала легче и медленно отпустила его плечо.

— Ленни Каватайо дал показания по поводу смерти одного сицилийского мальчика. Он собирался обвинить Пола Кароллу в подстрекательстве к убийству, — произнес дон Лучано, не мигая глядя на Эммануэля. — Так вот, этот мальчик был моим старшим сыном.

Ни в его голосе, ни во взгляде не отразилось то чувство, которое он испытывал. И тем не менее глубина его потрясла Джулиано. Лучано продолжал в своей обычной спокойной манере:

— Но, друг мой, довольно об этом. Я уже сказал, что у меня есть основания поступить так. Теперь вы знаете — какие. В вашем распоряжении неделя. Держите со мной связь через Домино. Моя внучка собирается выйти замуж, и вся наша семья — дети, внуки, правнуки — вскоре соберется под одной крышей, чего не было уже очень давно. Если вы примете мое предложение, я доведу это до их сведения. Потому что вместе нам всем будет спокойнее. Они, разумеется, не одобрят меня, но я не изменю своего решения. Всего неделя… Я благодарен вам за то, что вы согласились встретиться со мной. Мы прекрасно провели вечер.

Дверь отворилась словно по волшебству, и дон Лучано исчез за ней, оставив после себя едва уловимый запах цветущей липы.

Домино осушил бокал и с тяжелым вздохом поставил его на стол.

— Не стоит недооценивать того, что он вам предложил. Вы сделаете себе карьеру на этом процессе. Вы станете великим человеком… или погибнете.

— По-вашему, я этого не понимаю? — усмехнулся Эммануэль. — Он хочет защиты для своей семьи. Господи, а что будет с моей! При том, как обстоят дела сейчас, они заартачатся и не дадут мне круглосуточной охраны. А Лучано нужна не просто охрана, а целая армия, — армия, готовая на кровопролитие ради его защиты.

— Вам тоже понадобится такая армия, если станет известно, что ваш главный свидетель — Лучано. А если вам придет в голову шепнуть его имя кому-нибудь до суда — просто шепнуть, — он не доживет до него.

— Почему? — В голове у Эммануэля была сумятица. — Объясните, почему он хочет сделать это. Назовите хотя бы одну весомую причину.

Домино, который уже направился к двери, задержался. Он ткнул ее носком английского ботинка так, что она закрылась, и засунул руки в карманы пиджака.

— Вы слышали, что он назвал это вендеттой, концом кровной мести? Лучано почти не погрешил против истины. Он безумно любил Майкла, своего первенца. Они пытали его, изуродовали так, что даже гробовщик не смог привести его лицо в порядок перед похоронами. Для отца это смертельная травма. Он не простит тех, кто столь жестоко надругался над его сыном. Он никогда не забывал и не забудет об этом. Он ни о чем другом не может думать. Вы спросите, почему он так долго ждал? Человек, у которого трое юных сыновей, легко уязвим. Теперь они взрослые, и у него появилась возможность отомстить. Лучано верит в справедливость, поэтому он не хочет обращаться за помощью к наемному убийце, а прибегает к правосудию. Что ж, позвольте откланяться. У меня был тяжелый день, сейчас поздно. Будет лучше, если мы уйдем отсюда поодиночке. У вас есть машина? Прекрасно, в таком случае желаю вам спокойной ночи.



По возвращении Эммануэль застал одного из своих охранников за тем, что тот мыл порог у двери дома. На тряпке отчетливо виднелись красные следы. Эммануэль вздохнул:

— Снова кошка? Если так дальше пойдет, то в округе ни одной не останется.

Охранник пожал плечами. Он плохо понимал, отчего так получается, но раз или два в неделю ему приходилось соскребать останки кошки с порога: внутренности вывалились, задние ноги окоченели, словно кошку распяли.

— Нынче другое дело, — мрачно вымолвил охранник.

— Да? — Эммануэлю вдруг стало дурно.

— Да, это ваша кошка.

Часть I

Глава 1

Грациелла Лучано ждала, когда вернется муж. Она видела, как он вылез из «Мерседеса» и тряхнул головой, оправляя воротник пальто. Он курил сигару и о чем-то говорил с шофером.

Незадолго до этого он вошел в прохладную спальню с опущенными жалюзи на окнах. Она улыбнулась ему, глядя в зеркало, и он улыбнулся в ответ. В приглушенном свете спальни ее волосы казались золотистыми, седых прядей почти не было видно. При таком освещении она вполне могла сойти за молодую златокудрую красавицу, в которую можно влюбиться с первого взгляда. Белоснежная ночная рубашка лишь подчеркивала округлость некогда упругих форм. Он склонился, чтобы поцеловать ее в шею, она поприветствовала его улыбкой. Однако ее некогда сияющие голубые глаза теперь были уставшими, а в голосе слышалась тревога.

— Ну что?

— При том, в каких условиях я нахожусь, хорошо. Мы ничего не скажем семье до свадьбы. Дополнительная охрана — не более чем мера предосторожности накануне бракосочетания. Они признают, что…

Она продолжала расчесывать волосы, но рука ее предательски дрожала. Она больше ничего не сказала, не осыпала его упреками, не спорила, и его сердце наполнилось любовью к этой женщине, которая была рядом на протяжении долгих сорока лет. Он снова поцеловал ее и сказал, что у него есть дела и что он еще поработает у себя в кабинете.

Однако у двери он задержался, чувствуя необходимость сказать что-то еще, аргументировать свое решение.

— Я не могу позволить себе умереть до тех пор, пока смерть моего сына… висит на мне. Я должен освободиться, очиститься от этого.

— К сожалению, это не вернет его, — прошептала Грациелла в ответ. — Ничто не может вернуть его. Теперь я это понимаю, и если мне придется потерять еще и тебя…

Но он уже ушел. Расчесывая волосы, она бросила взгляд на фотографию своего сына Майкла, вставленную в серебряную рамку. Она не сняла ее со стены, не поцеловала, не благословила мысленно так, как делала это постоянно. Вместо этого она твердо посмотрела в лицо своему мертвому сыну, набросила на плечи шаль и спустилась вниз.

Прежде она всегда стучала в дверь его кабинета. Несмотря на то что он был ей мужем, у него могли быть частные дела и встречи, которые не имели к ней никакого отношения. На этот раз она решительно вошла внутрь и плотно прикрыла за собой дверь.

Она скрестила на груди руки и, приподняв подбородок, прямо взглянула ему в глаза.

— Мы должны это обсудить вдвоем. Я хочу знать все, что ты задумал. Я никогда не просила тебя об этом, однако сейчас на карту поставлена не только твоя и моя жизнь, но и жизни твоих детей и внуков.

Раздражение, вызванное ее неожиданным вторжением, тут же погасло под воздействием ее отчаянной бравады. Круглое лицо жены казалось детским в стремлении продемонстрировать твердость и решительность. Ему захотелось обнять и успокоить ее, но она с самым независимым видом уселась за стол. Он видел ее натруженные руки и обручальное кольцо, впившееся в распухший палец.

— Они обещают полную безопасность мне и моей семье в течение судебного разбирательства, — вздохнув, сказал он. — Никто не узнает, что я буду выступать свидетелем, до дня суда. А к тому времени уже будет поздно мстить. Пятнадцать человек приставят охранять нас круглосуточно. Машины станут каждый день проверять. На церемонии в церкви и здесь, на вилле, будут присутствовать только близкие друзья.

— Ты собираешься поведать обо всем семье на свадьбе?

Лучано пожал плечами и мрачно усмехнулся:

— Может быть, не на самой церемонии… Но это подходящий момент сказать своим сыновьям, что мы вместе, что мы сильны. Покуда мы разрознены, нас легко…

Ему не удалось закончить фразу. Она схватила его за руки, не давая возможности договорить опасное предсказание. Она понимала, что у нее нет средств, чтобы разубедить его. По крайней мере сейчас.

На протяжении последних нескольких недель он ушел в себя, отдалился от нее. Ей хотелось вернуть его, приблизить к себе, как прежде. Каждое утро она наблюдала за ним, когда он читал свежие газеты, интересуясь ходом процесса. Свидетели либо исчезали, либо отказывались от своих показаний. Она видела, что это злит его. Вспышки ярости, к которым она привыкла с молодости, повергали ее в ужас и отчаяние. Она не могла избавиться от предчувствия надвигающейся трагедии. Однако его решение стать свидетелем на этом процессе явилось для нее полной неожиданностью. Теперь, когда он утвердился в своем намерении, переубедить его было невозможно. Время упущено.

Она склонила голову, не выпуская рук мужа, и проговорила:

Жан де Кар

— На тот случай, если с тобой что-то произойдет, я должна быть в курсе твоих дел. Я буду молить бога, чтобы все обошлось, но мне нужно быть готовой…

Вена. Роман с городом

Он улыбнулся и приподнял бровь:

Jean des Cars

Le roman de Vienne

— Скажи на милость, разве ты когда-нибудь не была в курсе моих дел? Ты, со своим университетским дипломом и тремя языками, можешь припомнить, когда это было?



Директор издательства Ольга Морозова

Он подшучивал над ее образованностью с тех пор, как они познакомились. Дочь процветающего торговца с университетским дипломом и перспективой работы в крупной юридической фирме имела мало общего с Роберто Лучано, парнем из трущоб Неаполя, который в лучшем случае мог стать членом воровской шайки.

Редактор Александра Финогенова

Корректор Светлана Воинова

Художественное оформление Андрей Бондаренко

Грациелла пристально смотрела на мужа, пока тот размышлял над ее словами. Орлиный профиль, густая седая шевелюра… Как не похож он на того мальчика, которого она полюбила много лет назад! Тогда волосы у него отливали синевой, он носил кричащие дешевые костюмы, его манеры были вызывающи, а смех — нахален и раскатист. Они познакомились в ресторане — вернее, они случайно оказались в одном ресторане в одно и то же время. Грациелла обедала с родителями и не обратила никакого внимания на столик в углу, за которым сидели шестеро молодых людей. Роберто — тогда еще простой шофер — вошел в зал, чтобы переговорить с одним из них.

Верстка Владимир Дёмкин



Проходя мимо Грациеллы, Роберто нечаянно задел ее стул, отчего она опрокинула на себя бокал вина. Он извинился и заказал им еще бутылку вина, но отец отказался и вынудил семью немедленно покинуть ресторан. Он заметил, как этот мальчик посмотрел на его дочь. А с теми людьми, к которым он подошел, ни ему, ни его близким нечего было иметь дело. Отец не хотел, чтобы Грациелла задумывалась о парне с горящим взором карих глаз, который вышел из ресторана вслед за ними и остановился, щурясь на солнце и из-под ладони разглядывая их лимузин.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Анастасии Лестер за помощь в приобретении прав на перевод произведения



Друзья посмеялись над Роберто, когда он, вернувшись, стал расспрашивать их о семье Грациеллы. Они и представить себе не могли, насколько самоуверен и решителен молодой шофер.

© Издательство Ольги Морозовой, 2017

© М. Троицкая, перевод, 2017

Как у большинства светлых сицилиек, у Грациеллы были ясные голубые глаза, но ее волосы потрясли Роберто более всего. Они напоминали расплавленное золото. Грациелла завладела сердцем юноши, и он стал следовать за ней повсюду, где только мог. Она даже не подозревала о его безрассудной страсти; если бы она догадывалась о ней, то, возможно, испугалась бы, а так Роберто Лучано для нее просто не существовал. Часто по воскресеньям после церковной службы Грациелла ездила с семьей за город на пикник, и Роберто неизменно сопровождал ее, если хозяину не требовались его услуги в это время. Он полировал новенький «Бьюик» Джозефа Кароллы до тех пор, пока тот не начинал сиять на солнце, и частенько убеждал шефа, что машине необходим осмотр механика. Дон Джозеф снисходительно улыбался. Он догадывался, что у Роберто на уме, но не возражал, чтобы почти каждое воскресенье его машина проходила «профилактику».

Наконец — это случилось жарким июньским днем тысяча девятьсот тридцать третьего года — Роберто улыбнулась удача. Грациелла была одна. Она прогуливалась под кисейным зонтиком от солнца, который уберегал от палящих лучей ее прекрасную белоснежную кожу. Роберто внезапно оказался у нее на пути с охапкой цветов в руках.

Заранее подготовленная речь вылетела у него из головы, когда Грациелла рассмеялась. Роберто вспыхнул от смущения, пробормотал несколько слов и сунул букет ей в руки. После чего развернулся и бегом бросился к хозяйскому «Бьюику». Он захлопнул за собой дверцу и вцепился в руль в припадке бессильной ярости. Через минуту он пронесся мимо нее на бешеной скорости, оставив после себя столб сизого дыма.

В течение следующих трех недель он даже не пытался искать встречи с ней, а затем Каролла предложил ему работу в Чикаго. Роберто не мог отказаться от такого шанса, которого ждал всю жизнь, и с облегчением воспринял возможность уехать. Незадолго до отъезда он столкнулся с Грациеллой на площади возле отеля «Эксельсиор».

© А. Бондаренко, оформление, 2017

* * *

Роберто представился и покраснел до корней волос, когда Грациелла сказала, что надеялась увидеть его снова, чтобы поблагодарить за цветы. Она позволила ему проводить себя, он взял у нее связку книг, и они вместе направились к колледжу. У дверей колледжа он набрался смелости и пригласил ее на чашку кофе. Выслушав ее вежливый отказ, Роберто погрустнел. Тогда она объяснила, что сейчас сдает экзамены и учеба отнимает у нее все время. Грациелла видела, какие косые взгляды бросают в их сторону студенты, торопящиеся мимо на занятия. Роберто выглядел ужасно в своем ярком костюме и двухцветных ботинках. Она еще раз поблагодарила его и развернулась, чтобы уйти, но он удержал ее за руку. Грациелла отозвалась на эту фамильярность таким взглядом, что Роберто тут же выпустил ее. Она заспешила вверх по лестнице.


Издательство выражает благодарность литературному агентству Анастасии Лестер за помощь в приобретении прав на перевод произведения


— Может быть, в другой раз? Я уезжаю ненадолго в Америку. Может быть, когда я вернусь?..


Издательство благодарит за финансовую поддержку Лео Ширнхофера, а также выражает признательность за помощь в подготовке издания Андрею Полякову


Его слова странным образом взволновали ее. Грациелла не имела ни малейшего намерения встречаться с ним снова, однако эта новость оказалась для нее сюрпризом.

* * *

— Я напишу тебе, хорошо? — Он улыбнулся своей обаятельной белозубой улыбкой.

Грациелла тоже улыбнулась ему на прощанье и скрылась за дверью колледжа.

Перед отъездом…



В первый раз я приехал в Вену осенью 1967 года. Меня, журналиста, редакция Marie-Claire направила специальным корреспондентом для, как это принято называть, освещения съемок фильма «Майерлинг» с Катрин Денёв и Омаром Шарифом. Для меня составили целую программу… Но прежде всего это была моя первая командировка за пределы Франции. Одних встреч с Катрин Денёв и Авой Гарднер (о нет! это уже похоже на сказку!) хватило бы, чтобы объяснить мое восторженное возбуждение! Но, в полной мере исполнив свои увлекательные профессиональные обязательства, я… влюбился в Вену. Я и сейчас в нее влюблен. Между тем столица Австрийской империи, уменьшившейся по сравнению с прошлым в девять раз, выглядела не лучшим образом — темная, печальная, словно погруженная в воспоминания о своих лучших и своих самых черных днях. Дома, памятники и дворцы — немые свидетели былого величия, погибшего в 1914 году, — еще не вернули себе того блеска, что восхищает в них сегодня; повсюду виднелись следы Второй мировой войны, особенно бомбардировок союзнической армии 1945 года; улицы почти не освещались, и на всем лежала печать тоски. Город играл грустный вальс. Играл тихо, под сурдинку.

Письма с кричащими американскими марками стали прибывать с завидной регулярностью — всегда на адрес колледжа и никогда домой.

Любезный владелец книжного магазина, расположенного неподалеку от Грабена — бывшего оборонительного рва, ставшего красивой улицей, — на старательном французском объяснил мне:

Немного детские, с орфографическими ошибками, они даже отдаленно не напоминали любовные послания. Это были краткие остроумные заметки о том, что Роберто видел, об американском образе жизни, который пришелся ему по душе.

Уже в двадцать лет Роберто зарекомендовал себя верным «солдатом» семьи. Его босс, Джозеф Каролла, боролся за влияние в Чикаго. Роберто зарабатывал кучу денег и тратил их не скупясь. Он часто писал Грациелле, что, если она хочет получить от него какой-нибудь подарок, ей стоит только написать какой. Грациелла не отвечала ему, тем не менее письма от Роберто продолжали приходить с периодичностью раз в месяц. И вдруг их поток прекратился. В последнем постскриптуме Роберто намекнул, что дела у него пошли в гору и, возможно, он никогда не вернется на Сицилию.

— Не забывайте, что не так давно здесь были советские танки. А еще солдаты — американские, английские и ваши. Они разъезжали в джипах командами по четыре человека — патрулировали город… Вену оккупировали победители, которые разделили ее, как и всю Австрию, на четыре зоны. Нам твердили, что в сорок пятом году нас освободила Красная армия, но это было вранье. Мы находились под контролем союзников, наглей страны больше не существовало! Пересмотрите фильм «Третий человек»[1], и вы всё поймете. Окончательно мы освободились только в пятьдесят пятом, когда во дворце Бельведер был подписан Государственный договор, признававший новое государство — Австрийскую Республику. Мы провозгласили нейтралитет и наконец-то обрели свободу. Оккупационные войска ушли. Да-да, для нас война длилась на десять лет больше. Долгое наказание… Но потом Вена пробудилась!

Он действительно приобретал все больший авторитет в семье, в основном благодаря своей безграничной преданности Каролле. Довольно скоро он стал личным телохранителем босса и сопровождал его повсюду. Роберто обожал старика и заботился о нем, ревнуя его даже к Полу, сыну и наследнику дона. Впрочем, Роберто открыто не выказывал своих чувств.

Эти слова коренного венца навсегда остались в моей памяти.

После продолжительного застоя бандитские группировки вновь активизировались и стали искать способы делать деньги. Семья взялась за бизнес игровых автоматов, или «одноруких бандитов», как их еще называли. В то время еще не существовало федерального закона против них, и из Иллинойса потянулись караваны грузовиков с автоматами. Каролла стал главным дистрибьютором, а в обязанности Роберто вменялось обходить контролируемые семьей районы и «убеждать» владельцев маленьких магазинчиков, баров и клубов установить у себя машины. Им гарантировалось тридцать процентов с выручки. Многие не хотели ввязываться в это дело, привлекать в свои заведения толпы подростков с карманами, набитыми пяти- и десятицентовиками. Их появление означало увеличение числа мелких краж, кавардак и толкотню в и без того ограниченном торговом пространстве. Однако у них не было выбора.

С тех пор я бывал в Вене много раз — то по заданию редакции, то собирая материал для своих исторических книг, — и каждая встреча наполняла меня новой радостью. Возрожденная столица — город, любимый Талейраном и ненавидимый Гитлером, — постепенно возвращала себе подобающую роль. Во времена холодной войны Восток и Запад по каким-то неясным и пугающим причинам обменивались здесь шпионами. В 1961 году в Вене встретились Никита Хрущёв и Джон Кеннеди — не в силу случая, а по необходимости. Тогда впервые заговорили о разрядке… А потом вернулась мода на искусство, в том числе на искусство жить. Шоколад, Сисси, вальсы, тихие или шумные кафе, уютные кабачки, светские развлечения, венгерские и турецкие рестораны, величественное после реконструкции здание Оперы, фантастическое богатство картинных галерей, ар-нуво и даже доктор Фрейд, наконец-то получивший свой музей, — все это переживало второе рождение. США и СССР снова пытаются найти общий язык, и в 1979 году Леонид Брежнев и Джимми Картер подписывают в Вене договор об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2). Как мы знаем, проблема остается актуальной до сих пор.

Рэкетиры боролись за территорию, совершали бандитские нападения на заведения соперников, используя те же методы, что и в торговле спиртным. Каролла стал мишенью для киллеров; Роберто несколько раз, рискуя собой, спасал ему жизнь. Он был неутомим и решителен, относясь к своим обязанностям всерьез, словно речь шла о безопасности его родного отца. Босс не скупился на награды, а разногласия между Роберто и Полом Кароллой углублялись. Сыну не нравились слишком тесные отношения отца с телохранителем. Дон, однако, умел охладить воинственный пыл своего шестнадцатилетнего отпрыска и заявил, что не желает слушать ни слова против Роберто, которому с каждым днем доверял все больше.

Роберто оправдал доверие босса. Он был сообразительным, легко обучался и умел держать язык за зубами. Все понимали, что Роберто ждет большое будущее. Кроме того, он был бесстрашен и оставался спокоен в любой ситуации. В этом юноше чувствовалась какая-то надменность и холодность, что казалось странным, если принять во внимание то, что он уже успел побывать за решеткой и познать унижение нищенского существования. Теперь у него были собственные апартаменты, в которые он частенько приглашал девушек, — словом, жил в свое удовольствие. Роберто имел свои взгляды на жизнь и формировал самого себя в соответствии с ними. Этого никто не мог отнять у него.

Я был в Вене в ноябре 1982 года — готовил по заданию редакции репортаж о триумфальном возвращении в город последней австрийской императрицы Циты Бурбон-Пармской. Я был здесь незадолго до падения Берлинской стены и своими глазами видел, как один министр разрезал — в буквальном смысле — «железный занавес» в виде колючей проволоки на границе с Венгрией. Я был здесь и зимой 1999–2000 года, когда социалисты, 13 лет находившиеся у власти, по результатам демократических выборов утратили большинство и передали бразды правления страной в руки коалиции, именуемой ультраправой, а на самом деле исповедующей националистические идеи, на что во Франции всегда смотрели и продолжают смотреть косо. Предпочтения австрийских избирателей вызвали здесь шумное неодобрение, переходящее в негодование. Но и Вене вмешательство Европейского союза во внутренние дела страны совсем не понравилось. Венцы не желали выслушивать чужие нотации, особенно от тех, кто любит поучать других, но, возмущаясь, почему-то действует крайне избирательно. Далее последовали «санкции» — столь же непристойные, сколь и бесполезные, — действие которых продлилось 233 дня. Представители французской интеллигенции бросились в Вену в надежде «образумить» австрийцев. Кое-кто из прибывших пал жертвой галлюцинаций, увидев то, чего не было. Появилось специальное издание знаменитого туристического путеводителя в черной (в знак траура!) обложке, серьезно задевшее венцев — они не понимали, с какой стати их снова обвиняют в отсутствии политкорректности. Я тоже этого не понимал, о чем и написал в двух своих статьях, опубликованных в газете Le Monde 6 и 7 февраля 2000 года. В эти неспокойные дни венские друзья напомнили мне, что австрийцы вообще и жители столицы в частности воздержались от ядовитых комментариев, когда в 1981 году во французском правительстве оказалось сразу четыре министра-коммуниста. Они не считали себя вправе ставить нашему народу «двойку» за неверный выбор. Но некоторые западные демократии, в том числе Франция, упорствовали в убеждении, что венцы допустили ошибку и их следует направить на истинный путь. Как не без цинизма заметил Бертольд Брехт, «если народ заблуждается, надо изменить народ». Бурление умов утихло только после новых выборов. Вена снова стала городом, который не стыдно посещать. Что касается меня, то я посещал ее всегда. Это удивительный, волшебный город, отличающийся невероятным разнообразием и богатством оттенков. Разве это не важнее всех на свете судорог политической жизни и качаний маятника, именуемого общественным мнением?

Мафиозная сеть опутала Америку. Рэкетиры становились все могущественнее, и необходимость в таких людях, как Роберто Лучано, ощущалась все более остро. Каролла планировал распространить свое влияние на Нью-Йорк, и ему нужен был человек, который проторил бы туда дорогу. Он берег своего сына и выбрал Роберто для такого опасного предприятия. Если раньше Пол выказывал к Лучано пренебрежение, то теперь почувствовал себя глубоко оскорбленным. Черт бы побрал его молодость, которая помешает ему ввязаться в большую войну, что, того гляди, разразится! Пол умолял отца, неистовствовал, обвиняя его в том, что ради своего любимчика Роберто он готов унизить сына, свою плоть и кровь. Старик выслушал его и пообещал, что, как только Роберто закончит это дело, он отошлет его обратно на Сицилию для его же собственной безопасности. Когда Лучано возвратится на родину, Пол займет его место рядом с отцом. Однако старик умолчал о том, что собирается перепоручить свои дела на Сицилии Роберто, который станет главой тамошней ветви семьи.

Роберто безупречно выполнил приказание босса. Поговаривали, что он в одиночку расправился с семерыми. Как бы то ни было, его щедро наградили за работу. С тех пор с Лучано стали считаться в высоких кругах семьи, он разбогател, а пять лет жизни в Америке преобразили его. Он по-прежнему предпочитал броские костюмы и бриолинил волосы, но начал курить хорошие сигары и носить дорогие украшения.

Я видел прелестные оперетты — искрометный, чисто венский жанр — в прекрасном театре дворца Шёнбрунн и на больших сценах, видел восхитительные мюзиклы, ничем не уступающие постановкам Лондона или Бродвея; на открытом рынке Нашмаркт, протянувшемся параллельно с линией метро, сталкивался с людьми из самых разных уголков земли. Здешние зеленые деревянные лавчонки притягивают к себе гурманов со всего города. У каждой лавки — своя специализация, и, помню, я долго стоял разинув рот перед витриной, в которой красовалось не меньше ста видов уксуса. Еще здесь есть блошиный рынок, куда со всей Европы свозят всякий забавный китч. Задрав голову, я пытался сосчитать количество украшений на Доме с медальонами и на Майоликовом доме — двух шедеврах архитектуры 1900-x. В кафе «Централь» и в красном зале роскошного ресторана «Захер», куда считается особым шиком ходить на поздний, после театра, ужин, я лакомился изумительным wiener schnitzel — телячьим шницелем в мелкой панировке. Разумеется, я не забыл посидеть на вытертой бархатной банкетке в кафе «Гавелка», основанном в 1939 году. Его владелица фрау Гавелка до последнего дня жизни лично следила за тем, чтобы посетители — цвет артистической Вены — остались довольны обслуживанием. В кафе «Ландтман», где обычно собираются театральные деятели и интеллигенция, меня заверили, что я могу давать их адрес всем своим корреспондентам и мне непременно передадут всю пришедшую на мое имя почту. Под мерный стук лошадиных копыт — на ушах у обеих лошадок были надеты цветные колпачки — я беседовал с добродушным и по-крестьянски лукавым кучером фиакра; все они традиционно носят шляпу-котелок. Я восхищался Карл-Маркс-Хофом — одним из самых величественных архитектурных ансамблей «красной Вены», в 1920–30-е годы возведенным социалистами в качестве муниципального жилья. В парке Пратер я катался на колесе обозрения, и мне казалось, что я вот-вот увижу зловещую фигуру Орсона Уэллса из «Третьего человека» — в ушах у меня настойчиво звучала музыкальная тема из фильма, как будто ее автор, композитор Антон Карас, сидел со своей цитрой рядом со мной.

Настало время покинуть Америку. На хвосте у него давно сидели «федералы», квартира прослушивалась, за ним установили слежку. Надо было лечь на дно и переждать. Каролла пригласил его к себе за несколько часов до отъезда.

В легендарном театре Ан дер Вин я аплодировал Руджеро Раймонди, певшем партию Дон Жуана; в Опере слушал «Кармен» в постановке Франко Дзеффирелли — оркестром дирижировал Лорин Маазель, которого публика, поначалу настроенная более чем прохладно, провожала овациями. Для меня это стало еще одним из проявлений настоящего венского духа — смеси доброго юмора и язвительной насмешки, критичности восприятия и уважения к подлинному мастерству. Я провел немало часов в Техническом музее, расположенном напротив дворца Шёнбрунн, и даже сидел в салон-вагоне Сисси, которая полагала, что путешествует инкогнито, хотя к поезду был прицеплен фургон для коров и коз, чтобы императрица могла пить свежее молоко! В самом Шёнбрунне посетителя не покидает ощущение живого прикосновения к прошлому. Меня особенно тронул скромный экспонат, напоминающий об одном важнейшем эпизоде австрийской истории — отречение Карла I, написанное и ноября 1918 года простым карандашом, что дало некоему политику повод заявить: «Теперь Австрия — это республика без республиканцев». В этом умении кратко и точно выразить мысль я вижу еще одно проявление того самого венского духа.

Старик сидел на кровати, обложенный подушками. Его мучили боли в груди, дыхание было хриплым, но он, как обычно, курил свою любимую «гавану». Хлопнув ладонью по шелковому покрывалу, дон предложил Роберто сесть рядом.

Однажды зимой я проехал через весь город на старом трамвае. В руке у меня был стаканчик целительного глинтвейна — горячего вина с корицей и апельсиновой цедрой; в вагон сели уличные музыканты с аккордеоном, и звуки польки Штрауса перекрывали лязганье колесных пар по железным рельсам. На Кертнерштрассе я обошел все букинистические магазинчики — только здесь можно найти старые газеты и томики мемуаров, ставшие библиографической редкостью.

Лучано обратил внимание, что тяжелый золотой перстень с темно-голубым камнем, который босс носил не снимая, сейчас надет не на безымянный, а на средний палец его правой руки. Старик сильно похудел в последнее время.

Каролла сжал сильную руку молодого человека в своих ладонях.

Я восхищался грацией липицианских лошадей в Зимнем манеже, где императрица Мария Терезия когда-то лично приветствовала мастера верховой езды за безупречное исполнение самых сложных фигур. С тех пор наездники всегда выступают в коричневых с белым камзолах и треуголках с золотым кантом. Я обошел все музеи и выставочные галереи; в частности, в 2004 году присутствовал на открытии Дворца Лихтенштейнов, где собрана поистине бесценная коллекция произведений искусства. В доме, где жил Фрейд — чемоданы, трость и шляпы доктора вернулись из Лондона на родину, — я убедился, что черная кованая решетка перед его квартирой заперта так же надежно, как наше подсознание. Между тем основатель психоанализа утверждал, что сумел подобрать к нему ключи. С 1989 года посетители могут даже присесть на железный диван, хотя он, конечно, далеко не так удобен, как легендарная кушетка, на которой пациенты Зигмунда, в том числе принцесса Мари Бонапарт, делились с ним своими сокровенными мыслями… Между парком Кайзергартен и барочным фасадом галереи Альбертина я с изумлением обнаружил эскалатор, над которым нависает кровля в виде гигантского самолетного крыла. Поистине, в Вене искусство подстерегает тебя повсюду, и его разнообразию нет предела.

— Ты был мне как сын. Я доверяю тебе, ты честен и порядочен. За все эти годы я ни разу не услышал от тебя слова «нет». За это я хочу наградить тебя. — Каролла говорил по-английски с сильным акцентом, хотя теперь редко прибегал к родному языку.

Сегодня, когда столица готовится отметить 250-летие со дня рождения Моцарта (в Вене ему жилось лучше, чем в Зальцбурге, хотя наиболее восторженный прием он встретил в Праге), а Австрия — на полгода возглавить Европейский союз (неплохой реванш!), как никогда ясно понимаешь, что Вена — это живое сердце Европы, которое бьется в такт со всеми ее радостями и горестями. И я полностью разделяю мнение Проспера Мериме — писателя и путешественника, объездившего едва ли не полмира. Находя Париж «смертельно скучным», он в 1854 году записал: «Я пришел к выводу, что после Мадрида самый культурный город Европы, в котором лучше всего жить, — это Вена». На мой взгляд, это по-прежнему так. Добавим к сказанному лишь несколько замечаний Стефана Цвейга. Этот прекрасный писатель оставил нам несравненное описание своего родного города, принадлежащего к «вчерашнему миру»: «Состоящая из множества разнородных элементов, Вена стала идеальной площадкой для зарождения общей культуры» и за два тысячелетия превратилась в «столицу народов». У того же Цвейга читаем: «Без этой любви к культуре, без чувства одновременного наслаждения и контроля по отношению к этому благостному излишеству жизни невозможно было быть истинным венцем». Говорите, все это осталось в прошлом? Ничего подобного. Вена все та же.

— Ты и без того достаточно наградил меня, Папа, — ответил Роберто, целуя руку боссу. — Ты всегда был щедр ко мне.

Каролла задохнулся и закашлялся. Приступ кашля прошел только тогда, когда он затянулся сигарным дымом.

I

— Ты едешь домой, до тех пор пока здесь все не утрясется. Потом ты вернешься, но не раньше, чем я призову тебя. У тебя будет много дел дома, Роберто. Я попрошу тебя приобрести кое-какую собственность для меня и присмотреть за моими делами. Я купил тебе виллу с большой апельсиновой и оливковой рощей. Это мой подарок.

Турецкая угроза

Роберто поцеловал кольцо дона и повторил свою благодарность. Каролла откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Да простит меня господь, но я должен предупредить тебя об опасности. Речь идет о моем сыне… Он пока еще слишком молод, однако в душе у него есть то, что я не могу контролировать, над чем я не властен. Он жаден, Роберто. Он кругами бродит вокруг моей постели и с нетерпением ждет, когда я умру. Пол все приберет к рукам, если смерть моя придет скоро. Но у тебя есть вилла и дело на Сицилии. Я надеюсь, что к тому моменту, когда я оставлю этот мир, ты станешь достаточно сильным, чтобы защититься от него. Я попытаюсь вразумить его, объяснить ему, что ты надежный человек и что я люблю тебя как сына. Храни тебя господь, Роберто.

Вена, 10 марта 2005 года. Многие венцы возмущены или по меньшей мере изумлены и взволнованны. Утром этого дня они обнаружили, что барочный фасад Кунстхалле, расположенного посреди Музейного квартала и прежде служившего императорскими конюшнями, весь завешен красными флагами. Что это, демонстрация ностальгии по коммунизму? Нет, на флагах изображены символы ислама — белая звезда и полумесяц. Значит, это турецкие флаги. Некоторые из них достигают в ширину 2 метров 70 сантиметров, другие доходят до 3 метров 40 сантиметров. Эта неожиданная декорация не осталась незамеченной, что, впрочем, и было целью ее автора — Феридуна Заимоглу, художника и писателя немецкого происхождения, родившегося в Анатолии в 1964 году. Своей акцией он пытался выразить протест против жесткой позиции Австрии по вопросу вступления Турции в Европейский союз, заметно осложнившей отношения стран — членов ЕС с Анкарой. Заимоглу хотел устроить полемику среди соотечественников, но спровоцировал лишь их раздражение: больше 80 процентов австрийцев (и три парламентские партии, кроме «зеленых») враждебно восприняли идею о приеме в ЕС современной Турции — наследницы Османской империи, дважды (в 1529-м и в 1683 году) осаждавшей Вену. Оба раза турецкий натиск заставил дрожать от страха почти всю христианскую Европу. Заимоглу, прекрасно знавший историю, сравнил свою акцию с третьей турецкой оккупацией: «Второе и третье поколения турок, живущих в Европе, больше не обязаны жить скученно и изолированно: отныне они представляют собой могучую силу, не намеренную ограничиваться обороной. Когда варвары победителями входят в чужую страну, они несут впереди свои флаги — символ наступления своей власти». Своей «инсталляцией», получившей название Kanak Attack, что можно перевести как «Третья осада турками», художник призывал венцев турецкого происхождения выбраться из гетто и разрушить привычный имидж города, целиком, по его мнению, обращенный в прошлое, где нет никого, кроме Моцарта и Сисси. Венское культурное наследие, настаивал Заимоглу, гораздо богаче и не сводится к этим двум культовым фигурам.

Они расцеловались на прощанье, и Роберто ушел только тогда, когда старик заснул. Но даже во сне кашель не оставлял его.

В начале ноября тысяча девятьсот тридцать седьмого года Грациелла работала поверенным при муниципальном суде Палермо. Ей едва исполнилось двадцать лет, она была помолвлена с молодым адвокатом Марио Домино. Как-то раз они договорились позавтракать вместе.

В течение нескольких часов дирекция Кунстхалле получила сотни звонков. Одни звонившие благодарили руководство музея, другие его проклинали. Мусульманская молодежь — дети иммигрантов — хвалили директора за смелость, коренные венцы возмущались «османизацией» общественного здания и напоминали, что его содержание финансируется из их налогов. Особенно кипятились представители правой Австрийской партии свободы (АПС), а глава ее венского отделения Хайнц-Кристиан Штрахе, в котором многие видели нового Йорга Хайдера, воспользовавшись предлогом, запустил свою кампанию, вывесив на улицах Вены баннеры со слоганом «Вена не должна стать Стамбулом!». Настроения подогрелись еще больше, когда выяснилось, что инсталляцию не демонтируют до 28 марта, то есть только через две с лишним недели. Для АПС это было последней каплей, и в британском еженедельнике The Observer появилась статья, в которой говорилось: «Если мы, австрийцы, согласимся с происходящим, это будет означать, что мы готовы поставить под угрозу свою безопасность и сохранение своей культурной идентичности». На следующий день газета Heute сообщила читателям: «Кунстхалле отныне превращен в турецкую хижину». Директора музея Геральда Матта, на чьей отставке безуспешно настаивали националисты, поднявшаяся шумиха нисколько не смущала: в преддверии Литературного фестиваля «Ислам и Запад» она оказалась как нельзя более кстати. В залах Кунстхалле, обычно посещаемых туристами и респектабельной интеллигенцией, собрались писатели, обитающие в народных кварталах; они организовали читку произведений мусульманских авторов — палестинских, боснийских, ливанских, иракских, египетских, афганских и даже ливийских. Здесь же 16-летняя школьница демонстрировала искусство каллиграфии, выписывая немецкие слова арабской вязью. Директор Матт, искренне радуясь всплеску интереса к музею, в ответ на критику заявил: «Эта выставка — тест для обмещанившегося венского общества. Мы утратили привычку к социальному разнообразию. Можно подумать, мы живем во Франции!»

Грациелле пришлось подождать Марио несколько минут, потому что он был занят с клиентом. Когда дверь его кабинета открылась, она увидела этого клиента. Медленно поднявшись с кресла, Грациелла онемела от неожиданности. Это был Роберто Лучано.

Он узнал ее сразу же, но, когда Марио познакомил их, Грациелла не подала виду, что помнит его. Она протянула ему руку для рукопожатия, однако Роберто поднес ее к губам и поцеловал.

Почему же художественное событие 2005 года вызвало такой шквал откликов, как позитивных, так и негативных? Дело в том, что для Вены «турецкий вопрос» всегда был болезненным. Вена — единственная из западных столиц, пережившая и, к счастью, сумевшая отразить угрозу османского завоевания. Эта угроза была вполне реальной, свидетельством чему может служить Будапешт, просуществовавший под османским владычеством почти полторы сотни лет. Впрочем, и ниже мы об этом еще поговорим, нельзя сказать, что обе турецкие осады оставили по себе в Вене исключительно дурную память. Ислам — третья в Австрии по распространенности религия, которую исповедуют 300 тысяч человек. Большинство из них (200 тысяч) проживает в Вене — сегодня достаточно прогуляться по Грабену или зайти в любой музей, чтобы своими глазами убедиться, что число женщин в хиджабах значительно увеличилось, во всяком случае, за последние десять лет. Мало кто помнит, что в 1912 году, во времена бессменного правления Франца-Иосифа, был принят закон, по которому ислам признавался одной из официальных религий Австро-Венгерской империи. После аннексии Боснии и Герцеговины в 1906 году в армии Габсбургов появились военнослужащие имамы.

— Если ты не возражаешь, дорогая, мистер Лучано присоединится к нам за завтраком.

В декабре 2004 года федеральный канцлер Австрии Вольфганг Шюссель, политик консервативного направления, пообещал организовать референдум по вопросу присоединения Турции к Евросоюзу. Но прежде чем продолжить эту тему, давайте вспомним, чему нас учит история, тем более что ее следы буквально впечатаны в венские стены. Если вы отправитесь к дворцу Шёнбрунн с кем-нибудь, кто действительно хорошо знает город, он обязательно покажет вам застрявшее в стене одного дома пушечное ядро, выпущенное из османского орудия. Такими точно ядрами 29 мая 1453 года турецкая артиллерия разрушила крепостные стены Константинополя, что привело к падению Византии. Сохранились и другие ядра, навсегда вбитые в уличные мостовые, — еще одно доказательство того, какой опасности подвергся город. Но, пожалуй, самым ярким символом турецкой угрозы остается пушечное ядро, вмонтированное в шпиль собора Святого Стефана. Тот, кто еще не понял, что оно означает, может осмотреть украшающую епископскую кафедру фигуру святого Франциска, попирающего поверженного турка…

Она приветливо улыбнулась в ответ и направилась впереди мужчин к выходу из офиса.

Лучано держался непринужденно, и Грациелла постепенно соотнесла его с тем мальчиком, который пять лет назад писал ей трогательные, полулитературные письма. Он сильно изменился: волчьи черты, всегда просматривавшиеся в его характере, обозначились четче; кроме того, к ним добавилось ощущение самоуверенности и жесткости, граничащей со звериной жестокостью. Он произвел на нее неизгладимое впечатление, и Грациелла искренне понадеялась, что ее жених не предложит Роберто пообедать вместе с ними на следующий день.

Чтобы поразмыслить над героическим прошлым, лучше всего устроиться за столиком кафе — в Вене их множество, и каждое встретит вас уютом. Самых знаменитых — примерно два десятка. В зависимости от времени суток и «профиля» заведения вы попадете в спокойную или оживленную атмосферу. Как заметил один хроникер: «В венских кафе сидят люди, которым хочется побыть в одиночестве, но для этого им нужна компания». Впрочем, у всех кафе есть общая черта: вы можете провести здесь хоть целый день, заказав всего одну чашку кофе и прочитав все газеты, которые к услугам посетителей выложены на деревянной подставке. Ни один официант не подойдет к вам через час-другой и не станет интересоваться, не желаете ли вы заказать что-нибудь еще. Если вам не хочется выглядеть невеждой-туристом, никогда не просите принести вам «кофе». В Вене это будет воспринято примерно так же, как если вы, зайдя в мясную лавку, потребуете просто «мясо». Кофе — это понятно, но какой именно? Здесь его подают как минимум в пятнадцати видах, от эспрессо до капучино, включая знаменитый кофе по-венски — со взбитыми сливками, причем кофе может быть как черным, так и с молоком. К кофе вам непременно подадут стакан воды, а по желанию — изумительные, тающие во рту пирожные с кремом или, если вы голодны, какое-нибудь простое и сытное блюдо, например тафельшпиц — отварную говядину с картофелем, приправленную петрушкой, соусом из зеленого лука и хреном; им особенно любил лакомиться супруг Сисси, отличавшийся крепким здоровьем и презиравший любые диеты… Франц-Иосиф также был большим поклонником тафельшпица, и в 1890-e годы в лучших венских домах появился обычай готовить это блюдо — вдруг император, решив поужинать у кого-нибудь из подданных (такое и правда случалось), нагрянет без предупреждения? Известно, что он охотно пускался в рассуждения о необходимом количестве приправ: сколько надо класть в тафельшпиц перца, лаврового листа, ягод можжевельника и мускатного ореха…

Не обнаруживая своего давнего знакомства с Роберто, Грациелла попыталась предостеречь Марио от его нового клиента, но тот и слушать ничего не хотел. Лучано предлагал крупную сделку: составление нотариальных актов о передаче имущества на баснословную сумму, и к тому же у него были грандиозные планы развития сети больших магазинов, которые он скупал. Сицилия переживала тяжелые времена в преддверии войны, и найти такого клиента было совсем непросто. Домино попытался выяснить, откуда у Лучано такие деньги, однако его собственное финансовое положение было настолько плачевным, что он предпочел закрыть глаза на прошлое своего клиента. Домино хотел стать криминальным адвокатом, но ему нужны были время и деньги. Бизнес Лучано мог помочь ему в достижении цели.

Итак, для начала устроимся в одном из венских кафе и закажем кофе, а к нему — что-нибудь из фирменной продукции заведения, например круассан. Вы всерьез полагали, что круассан — это парижское или, шире, французское изобретение? Так вот, вы ошибались! Родина круассана — это Вена. И сказать за это спасибо надо как раз туркам. Это не единственный в истории случай, когда иноземные солдаты оставляли о себе добрую память. В 1814 году, когда в Париж вошли русские казаки царя Александра I, многие из них разместились на Елисейских Полях. Времени у них было мало, и, заходя в кафе перекусить, они приговаривали: «Быстро, быстро!» Так на свет появилось знаменитое французское «бистро». Казаки уехали домой, а бистро осталось, хоть сегодня его вытесняют другие рестораны. Примерно то же самое случилось и в венских кафе, только вместо русских здесь были турки.

Домино был потрясен интерьером роскошного отеля «Эксельсиор», куда Лучано пригласил их с Грациеллой на обед. Они заняли столик с видом на площадь. Лучано был щедр и обворожителен. Он развлекал своих гостей рассказами об американской жизни, ни словом не обмолвившись о роде своих занятий. Его смешило то, как Грациелла пыталась исподволь выспросить у него, каким образом ему удалось так преуспеть. Роберто уклончиво ответил, что занимался экспортно-импортными операциями, а его босс оказался талантливым дельцом и научил его всему, что умел сам.

Так что же здесь происходило почти пятьсот лет назад? Когда вся Европа затаив дыхание с тревогой следила за событиями в Вене, — точнее говоря, почти вся — король Франции, красавец Франциск I, активно искал согласия с тем, что тогда называлось Высокой Портой, и рассматривал султана не как врага, а скорее как союзника. Пусть временного, но все же союзника.

Оркестр заиграл популярную американскую мелодию, которая нравилась Домино. Он извинился перед Лучано и повел Грациеллу танцевать. Она двигалась медленно, как бы нехотя, и не проронила ни слова за весь танец. Домино поинтересовался, хорошо ли она себя чувствует.

Город Вена, выросший на месте древнего кельтского поселения Виндобона, ставшего римским форпостом, всегда притягивал к себе алчные взгляды завоевателей. О присутствии здесь римских легионов говорят сохранившиеся античные развалины, древний форум, сегодня превратившийся в старейшую городскую площадь, а также результаты недавних раскопок вокруг дворца Хофбург. Расположенный на высоте 171 метра над уровнем моря, город стоит на пересечении двух важнейших дорог. Первая тянется с востока на запад параллельно течению Дуная, представляющего собой естественное средство сообщения. Вторая, известная как «Янтарная», идет с севера на юг, от Балтийского моря до Италии. Виндобона находилась к востоку от Альп, там, где начинаются просторы Восточно-Европейской равнины, почти на самой северной границе Римской империи, по-латински именовавшейся limes (от этого слова происходит «лимит», то есть «граница»). Именно здесь в 180 г. новой эры погиб Марк Аврелий, отражавший во главе своего войска набеги германцев. Здесь же в эпосе о Нибелунгах, положенном на музыку Рихардом Вагнером, празднуют свадьбу Аттила и Кримхильда. В конце и века благополучно забытый император Пробий позволил легионерам, желавшим осесть в Виндобоне, заняться разведением винограда. Отсюда берет начало традиция, отголоски которой до сих пор слышны в народных песнях, что любят распевать хором посетители местных кабачков…

— Я бы хотела уехать. У меня разболелась голова.

— Почему же ты сразу не сказала? Конечно, если ты нездорова, мы немедленно уедем.

Само собой разумеется, этот политический и торговый перекресток не мог остаться в стороне от Великого переселения народов. Первыми сюда вторглись гунны, затем, в VI веке — лангобарды. Город, лишенный какой бы то ни было естественной защиты, захватывали то одни, то другие: грабили, рушили, жгли, и всякий раз он отстраивался заново. Лишь после 800 года, когда Карла Великого короновали в Риме императором Запада и он твердой рукой навел порядок в своих владениях, жители Вены перестали постоянно дрожать от страха. Само слово Вена, по всей видимости, славянского происхождения и обозначает «река». Дунай не пересекает Вену (в отличие от Будапешта или Белграда), но дунайский порт, как и в более древние времена, оказался граничной точкой франкской экспансии в Центральной Европе. В конце X века Вена, освободившаяся от венгерского владычества, присоединилась к Священной Римской империи германской нации и стала вторым после Кёльна крупнейшим городом к северу от Альп, где говорили на немецком языке. Примерно двести лет спустя первый герцог Австрийский по просьбе императора Фридриха I Барбароссы перенес свой двор в местечко Ам-Хоф («При дворе»). Именно тогда Восточная марка (то есть восточная граница империи) становится герцогством. Площадь — самая древняя в сегодняшнем так называемом Внутреннем городе — сохранилась и сегодня, а совсем рядом с ней высится каланча центральной пожарной части, расположенной в поразительном здании барочной архитектуры, украшенном греческим фронтоном и фресками! Уточним, что вплоть до 1804 года никакой Австрийской империи еще не существовало, а эта территория называлась Австрийским герцогством и входила в состав Германской империи, протянувшись от Эльзаса и Истрии до Каринтии и Фриули.

Они вернулись к столику, и Домино снял со спинки стула накидку Грациеллы.

— Вы уходите? — усмехнулся Лучано. Он предложил им воспользоваться своим автомобилем, вместо того чтобы ловить такси. Сначала они завезли домой Марио, который жил неподалеку. Дом Грациеллы находился на другом конце города. Ей не хотелось оставаться с Роберто наедине, но выбора не было. Лучано назвал ее адрес шоферу во вторую очередь.

В правление Леопольда VI Славного из блестящей династии Бабенбергов Вена стала столицей герцогства. В это время город окружают шестью прочными крепостными стенами с шестью воротами и 19 башнями. Сегодняшние посетители императорского дворца Хофбург могут увидеть сохранившиеся части этих древних защитных укреплений. При дворе герцога регулярно устраивали состязания трубадуров и менестрелей. Около 1200 года началось возведение новых крепостных стен, для которого был найден не совсем обычный источник финансирования. Восемью годами раньше король Англии Ричард Львиное Сердце, возвращавшийся из крестового похода под чужим именем, был опознан и пленен герцогом Австрии, который заточил его в темницу над Дунаем. Выкуп, полученный от английского короля, пошел на строительство крепостных стен и еще нескольких сооружений в центральной части города, в районе улиц Кертнерштрассе, Кольмаркт и Грабен, сегодня привлекающих туристов всего мира. От кого же в XIII веке столь старательно защищалась Вена? От главного из своих тогдашних врагов — Венгерского королевства.

По пути он шутил, что Домино, вероятно, станет в конце концов работать только на него.

Тесные торговые связи между Веной и мадьярами, селившимися на другом берегу реки Лайты, расположенной в сотне километров восточнее и обозначающей австро-венгерскую границу, не мешали соседям время от времени вступать в ожесточенные схватки. В одной из них в 1246 году погиб последний герцог из династии Бабенбергов. Венгры готовились к захвату Вены, но Белу IV опередил король Богемии Пржемысл Отакар II, в 1251 году ставший герцогом Австрии. Отметим, что именно в это время, несмотря на взаимное соперничество, формируется то, что я для себя называю Золотым треугольником Центральной Европы — конгломерат Вена-Будапешт-Прага, причем каждая его «вершина» отстояла от двух других почти на одно и то же расстояние. Иначе говоря, образовался равнобедренный геополитический треугольник. Каждая из «сторон» тянулась примерно на 300 километров, и многие миллионы мужчин и женщин, населявших эти места от Средневековья до начала XX века, образовывали особую общность, позже получившую имя Срединной Европы — Mitteleuropa. Их тесные связи были грубо прерваны сначала в 1918-м, а затем после 1945 года, но начиная с 1989 года успешно восстанавливаются. География всегда найдет способ отомстить истории.

— Сомневаюсь, синьор Лучано, — вмешалась Грациелла тихо, но твердо. — Видите ли, мой жених собирается стать криминальным адвокатом. Я уверена, что ваша деятельность не будет иметь отношения к криминальным структурам и его услуги вам не понадобятся.

Роберто рассмеялся, запрокинув голову, а когда взглянул ей в глаза, она испугалась.

То была бурная эпоха. За герцогство Австрийское шла жестокая борьба. Как мы уже говорили, в ней победил король Богемии Пржемысл Отакар II, который и соорудил крепость Хофбург, сравнимую с вознесшимся на берегах Сены Лувром. Тогда же вокруг центральной части Вены была возведена мощная крепостная стена. Жители под ее защитой чувствовали себя гораздо спокойнее, и не зря — стена просуществовала до 1858 года!

— Да, будем надеяться, что его услуги мне не понадобятся. А, вот мы и приехали… Спокойной ночи, Марио. Надеюсь, вы позволите мне так вас называть? Прекрасно. Мы провели замечательный вечер. Завтра я вам позвоню.

1273 год — важнейшая веха в истории города. Именно тогда на его горизонте появляется фигура правителя родом из швейцарского кантона Аргау, как мы сказали бы сегодня, швейцарского немца, по имени Рудольф Габсбург. Он родился в 1218 году, и к моменту описываемых событий ему исполнилось уже 55 лет, что во времена седьмого (и последнего) крестового похода считалось преклонным возрастом. Рудольф потребовал, чтобы Отакар II принес ему оммаж[2]; тот отказался, и началась война. В 1278 году Отакар погиб в битве у Сухих Крут в Моравии, к востоку от Вены, в которой ему удалось пожить всего два года. Его победитель стал первым из Габсбургов, кто в 1282 году перенес в Вену свою официальную резиденцию. Союз города с династией Габсбургов продлился шесть с половиной веков. Именно Габсбургам Вена была обязана своим расцветом и ростом престижа, но также своими поражениями и страданиями… С переходом власти к сыновьям Рудольфа правящую династию стали именовать Австрийским домом. Рудольф II попытался ограничить привилегии горожан, те восстали — впервые! — и добились для себя муниципальной хартии. Отныне всеми городскими делами здесь станут заправлять бургомистры. В XIV веке Вена пережила подъем городского строительства, что свидетельствовало о политической стабильности — угроза захвата города чужеземцами отступила в прошлое. Как из-под земли выросли церковь Святого Августина, новое здание церкви Святого Стефана, здание университета.

Мужчины пожали друг другу руки, и Домино махнул вслед отъезжающему автомобилю. Грациелла улыбнулась ему с заднего сиденья сверкающего черного «Мерседеса».

Лучано сидел спереди и не обернулся ни разу за всю дорогу. Она откинулась на мягкую кожаную спинку, размышляя о том, откуда Лучано знает ее адрес. Они довольно долго ехали в полном молчании, пока Грациелла не взглянула в окно.

Но в 1356 году в Вену прибывает с юга гонец с тревожной вестью: турки переправились через Босфор! Встревоженный народ собирается на Кольмаркте — бывшем капустном рынке, со временем превратившемся в одну из торговых улиц между Хофбургом и Грабеном. Все понимают, что опасность вполне реальна. За Босфором турецкая армия овладела Фракией — бывшей римской житницей; впоследствии эта территория станет европейской частью Турции, граничащей с Болгарией. Таким образом, турки ступили на европейскую землю, угрожая Византийской империи с ее великолепной столицей Константинополем. Справедливости ради напомним, что именно византийцы, сражаясь с сербами, призвали себе на помощь турок! В 1389 году в битве при Косово сербы были разбиты. Многие балканские области стали данниками султана. После вытеснения генуэзцев с Черного моря османская экспансия продолжилась с удвоенной силой. Для жителей Вены — города, который на протяжении последних 75 лет служил официальной резиденцией Габсбургов, было очевидно, что турки намерены продвигаться дальше на север вдоль русла Дуная. Христианский мир, и без того расколотый вследствие Великой схизмы, столкнулся с новой угрозой. Что нужно было делать? Рудольф IV ограничился тем, что приказал укрепить городские стены, расставил часовых и продолжил возведение католических церквей. Он выжидал. Отметим кстати, что в 1421 году в результате каких-то загадочных событий в Вене был уничтожен первый еврейский квартал; это выглядит тем более странно, что Габсбурги всегда демонстрировали похвальную, а в ту эпоху — уникальную религиозную терпимость.

— Мы едем неправильно, синьор Лучано. Мой дом в другой стороне.

— Я хочу показать вам кое-что. Мне интересно, понравится ли вам это.

Позиции Вены значительно усилились после 1437 года, когда герцог Австрийский Альбрехт V в 33 года стал королем Богемии и королем Венгрии, а немного позже был избран императором Священной римской империи под именем Альбрехта II. Нам сегодня непросто разобраться в этом калейдоскопе имен и титулов, которым изобиловала Европа времен Габсбургов. Путался в нем и Наполеон, который в 1806 году просто взял и росчерком пера упразднил Священную Римскую империю германской нации, хоть и утратившую влияние, но все же имевшую 844-летнюю историю. Его будущий тесть, отец эрцгерцогини Марии-Луизы, король Германии Франц II стал императором Австрийским Францем I. Но, анализируя события, имевшие место до 1806 года, следует с настороженностью относиться к именам властителей и их порядковым номерам, ибо это может ввести нас в заблуждение. Как бы то ни было, до 1806 никакой Австрийской империи официально не существовало. Вспомним, что в 1792 году охваченная революцией Франция, выступая против Габсбургов, объявила войну королю Богемии…

— Пожалуйста, остановите машину. Я возьму такси. Прошу вас, остановите машину.

Для нас во всех этих событиях интересно то, что в середине XIV века Вена стала политическим центром «золотого треугольника». К несчастью, соперничество братьев Альбрехта IV и Фридриха III вызвало в городе мятеж. Добрую службу монарху сослужил дворец Хофбург (его макет есть в экспозиции сегодняшнего музея), где укрылась королевская семья. Вынужденное заточение продолжалось долгие два месяца. Наверное, это было унизительно, чувствовать себя осажденными в родном городе, но затворники могли утешаться мыслью, что после падения в 1453 году Константинополя их наследники будут носить титул эрцгергоцов — просто потому, что они так решили. Почему это было так важно? Потому что это означало усиление Австрийского дома в рамках империи. До сих пор герцоги австрийские не входили в число лиц, участвовавших в выборах германского императора (это звание не передавалось по наследству). Так на свет появился уникальный в истории титул эрцгерцога, и мы можем только гадать, не случилось ли это в результате обиды, нанесенной одним герцогом другому…

Он оглянулся и пристально посмотрел на нее, после чего хлопнул шофера по плечу. Машина резко затормозила, развернулась и на большой скорости помчалась обратно в город.

— Остановитесь! Прекратите это!

Фридрих III уделял огромное внимание возвышению Вены и в 1469 году добился учреждения здесь епископства, но недооценил угрозы, исходящей от соседней Венгрии. В 1485 году после четырехмесячной осады в город вторгся венгерский король Матьяш I Корвин. Оккупация продлилась до 1490 года. Матьяш занял Хофбург, но счастья ему это не принесло — 6 апреля 1490 года он скончался. Но, хотя его мечте о Великой Венгрии без Габсбургов не суждено было сбыться, он успел сделать немало хорошего: объединив вокруг себя немецких и итальянских ученых, заложил великолепную библиотеку и основал университет в Пресбурге (венгерское название — Пожонь; ныне — город Братислава). В Вене воцарился сын Фридриха III — Максимилиан Габсбург. Он правил Австрией с 1493 по 1519 год и прославился многими славными делами. Его портрет работы Дюрера, с которым он дружил, лег в основу богатейшего собрания произведений искусства династии Габсбургов, и сегодня мы можем восхищаться ими в венских музеях. Этому человеку, которого называли «последним рыцарем», предстояло сыграть важнейшую роль. Именно он в результате заключения политических и матримониальных союзов (что в те годы часто было нераздельно) стал подлинным основателем могущества Габсбургов. Можно сказать, что он в своей деятельности руководствовался двустишием, сочиненным Матьяшем Корвином (в оригинале — на латыни):

Тормоза заскрипели, Лучано качнуло в сторону, и он схватился за ручку двери. Он укоризненно взглянул на шофера, затем снова повернулся к Грациелле.



Иные заняты войной, лишь ты, о Австрия,
устраиваешь браки
И царства получаешь не от Марса,
но щедрым даром от Венеры.



— Извините, он переусердствовал в своем стремлении услужить. Не хотите выйти и пройтись немного? Это помогает от головной боли.

— У меня не болит голова. Я просто хочу домой.

Красиво сказано. Эта тактика действительно приносила свои плоды, правда, не всегда. Для начала Максимилиан женился на Марии Бургундской, дочери и единственной наследнице герцога Бургундии Карла Смелого. Верный своим принципам, он, действуя под влиянием любви (мы так надеемся!) и из государственных интересов (кто бы сомневался!), сумел в ущерб королю Франции Людовику XI, бывшему врагу своего тестя, присоединить к своим владениям Франш-Конте и Нидерланды. Заметим при этом, что, несмотря на богатое приданое невесты, само герцогство Бургундское Максимилиану заполучить не удалось. Не забывал он и Вену, основав здесь университет. Кроме того, он создал постоянную армию, что во времена наемничества было новинкой, и учредил Канцелярию и Верховный суд, тем самым заложив основы современного централизованного государства. Канцелярия приняла постановление, согласно которому символ политической власти — королевская печать, доверенная особо назначенному вельможе, — должна была храниться в Вене. Точно так же было объявлено, что суд отныне будет преимущественно происходить в одном и том же месте, за исключением случаев, когда это невозможно по причине отсутствия в городе верховного правителя. Иначе говоря, власть окончательно оседает в Вене.

Лучано приказал шоферу оставить машину и не возвращаться до тех пор, пока он его не позовет. Шофер заколебался, когда Грациелла стала умолять его остаться, но Лучано вышвырнул его вон. Он достал из кармана маленькую коробочку и протянул ее Грациелле.

А что же турки? Они захватили Морею[3], южную часть континентальной Греции и каблук итальянского «сапога» и в 1480 году подошли к Отранто. Правда, здесь они задержались всего на год, но пугающая слава об их быстроходных судах, позволявших им перемещаться по морю и маневрировать, и об их закаленной в боях коннице летела впереди них.

— Возьмите. Я купил это для вас.

Максимилиан тем временем продолжал строить матримониальные союзы. В 1496 году его сын Филипп Красивый женился на дочери «католических монархов» — испанских королей Хуане Кастильской, она же Хуана Безумная, наследнице Кастилии и Арагона. Это был первый брачный альянс Габсбургов, заключенный на Иберийском полуострове. Двумя годами позже Максимилиан I основал придворную капеллу — предшественницу знаменитого Венского хора мальчиков, которая сегодня каждое воскресенье поет на утренней мессе в капелле Хофбурга. Тот, кто хочет услышать эти ангельские голоса, должен приходить заранее, не то не достанется места.

— Мне ничего не нужно. Отвезите меня домой.

— Сначала откройте коробочку.

Как подлинный стратег, Максимилиан стремился расширить семейные связи на всю Европу (точно так же будет действовать императрица Мария Терезия). За четыре года до смерти он присутствовал в перестроенном кафедральном соборе Святого Стефана на венчании своих внука и внучки с внуком и внучкой короля Венгрии и Богемии Ладислава и короля Польши Сигизмунда. Монохромная кровля собора выделялась на фоне темного камня. Надо иметь в виду, что в те времена площадь вокруг собора была тесно застроена лепившимися друг к другу лавчонками. Здесь же располагалось и кладбище, где погребали жертв чудовищных эпидемий, в первую очередь чумных, свирепствовавших в Европе в XIV веке. Лишь через триста лет люди осознали опасность заражения от небрежных массовых захоронений. Вспомните об этом, когда будете прогуливаться по пешеходной зоне близ собора, где современные «артисты» с большим или меньшим успехом развлекают публику, нарядившись средневековыми шутами… Старшим из сыновей Филиппа Красивого и Хуаны был не кто иной, как будущий Карл V. Именно он, уступив младшему брату Фердинанду австрийскую часть империи, де факто отделил от нее испанскую ветвь. На землях Габсбургов никогда не заходит солнце…

Она рассердилась, наклонилась вперед и вырвала у него из рук коробочку. В ней оказалось кольцо с бриллиантом весом по меньшей мере в десять карат. Грациелла в недоумении смотрела на него, будучи не в силах вымолвить ни слова.

Так что же турки? Кажется, венцы о них забыли. И напрасно. 25 августа 1526 года османская армия, оснащенная мощными пушками, в битве при Мохаче (на Дунае, в южной части современной Венгрии) нанесла поражение венгро-чешско-хорватскому войску. В этом бою пал отважно сражавшийся король Венгрии и Богемии. Победа открыла туркам дорогу на венгерскую равнину и Будайский холм. Турецкое владычество продлилось полтора столетия. Еще и сегодня можно видеть сохранившиеся турецкие бани на месте многочисленных термальных источников, которыми с удовольствием пользовались уже древние римляне. Возглавлял турецкое войско султан Сулейман I, которого перепуганные христиане поспешили назвать Великолепным. Четырьмя годами раньше этот человек-легенда (считается, что ему было всего 30 лет) завоевал Белград и теперь получил контроль над всей придунайской территорией. Подданные именовали его Сулейманом Справедливым. Успех его армии обеспечили в первую очередь пушки, проделавшие путь в сотни километров. Сулейман выиграл тринадцать крупных сражений. Где он остановится?

— Вам нравится?

Грациелла закрыла коробочку и протянула ее Лучано.

Жители Вены были охвачены страхом, и их можно понять. Многочисленное войско Сулеймана уже успело изгнать с Родоса рыцарей-госпитальеров (они же иоанниты), которым пришлось укрыться на Мальте; впоследствии он возьмет еще и Багдад. Единственным, кто мог бы противостоять султану, был европейский монарх Карл V. Монарх-христианин. 27 сентября 1529 угроза из скрытой переходит в реальную: Сулейман осаждает Вену. В австрийских официальных источниках об этом говорится так: «В XVI веке на страну напали свирепые и жадные до добычи турки». Сегодня об этом событии напоминает Турецкий парк, разбитый на месте бывших турецких военных укреплений, на северо-западе города, в двух его округах — Веринге и Дёблинге (18-м и 19-м соответственно). К нему ведет улица, которая также носит название Турецкой, — здесь расположена неоготическая церковь обета Вотивкирхе. Войско Сулеймана насчитывало 120 тысяч человек. По легенде, первыми подняли тревогу венские булочники. Именно они, привыкшие подниматься до зари, чтобы успеть разжечь печи, услышали подозрительные звуки — это турки рыли подземные ходы, пытаясь проникнуть в город. Булочники предупредили стражу. Оборону Вены возглавил граф Зальм, собравший 20 тысяч воинов. Добавим, что защитникам восточного бастиона империи Карла V пришли на помощь обрушившиеся на город ливневые дожди, предвещавшие раннюю зиму. 15 октября Сулейман снял осаду, продлившуюся 18 дней. Кому-то может показаться, что это не так уж много, но венцы придерживались другого мнения: никогда еще вражеские солдаты в столь странном облачении, в легких шлемах с султаном, едва прикрывающих макушку, вооруженные длинными кривыми саблями, не подступали так близко к собору Святого Стефана. Горожане еще долго будут вспоминать эти страшные дни. Фердинанд I, брат и наследник Карла V, отблагодарит булочников, предоставив им привилегию выпекать новое изделие из подсоленного слоеного теста в виде полумесяца — символа ислама. Так на свет появился круассан, которым сегодня можно полакомиться в любом венском кафе…

— Красивое.

— Это вам, — ответил он.

Угроза турецкого нашествия так напугала жителей Вены, что сразу после снятия осады они принялись за возведение новой крепостной стены, на строительство которой потребовалось 20 лет. И — практически все ресурсы, чем объясняется, почему в Вене относительно немного сооружений ренессансной архитектуры. Защитить город было важнее, чем воздать дань уважения художественному течению, пришедшему из Италии. В 1525 году, после сокрушительного разгрома в битве при Павии, король Франции Франциск I (главный вдохновитель и меценат французского Ренессанса) был захвачен в плен своим противником Карлом V. «Потеряно все, кроме чести и жизни», — писал он из плена. Действительно, Франции пришлось уступить императору почти четверть своих территорий. И тогда Франциск решил вступить в союз с Сулейманом — разумеется, временный, лишь бы отомстить Карлу. В Вене эта новость вызвала шок и была расценена как измена христианскому миру. Добавим, что в то время, когда французский король позволил себе подобное вероломство, в немецкоязычных странах наметился страшный раскол. Мартин Лютер начал проповедовать в 1517 году; в 1535-м Жан Кальвин опубликовал свое «Наставление в христианской вере».

Она положила коробочку ему на колени и беспокойно оглянулась на шофера, который стоял неподалеку спиной к машине.

— Боюсь, что не смогу принять от вас это кольцо, синьор Лучано. Но я буду вам очень благодарна, если вы все-таки отвезете меня домой. Вы дали слово, что сделаете это, если я открою коробочку. Прошу вас…

Народ пребывал в смятении: после того как Лютер разоблачил торговлю индульгенциями, организованную католической Церковью, ее авторитет сильно пошатнулся. Результаты оказались самыми неожиданными: так, император Максимилиан II примкнул к протестантам! К концу его правления, в 1590 году, выяснилось, что 80 процентов венцев исповедуют протестантизм. Что будет, если османы снова попробуют осадить Вену? Заручившись поддержкой французов на западе, они могут взять город в кольцо. Но и это было еще не все. Рудольф II, правивший Австрией на стыке XVI и XVII веков, в 1582 году перенес свою резиденцию из Вены в Прагу. К тому же он горел желанием заложить новый город, что шло вразрез с намерениями его предшественника, десятью годами ранее основавшего в Вене Испанскую школу верховой езды. Представим себе, как были удручены венцы, когда их мудрый, блестяще образованный и преисполненный грандиозных планов монарх покинул город. Действительно, при нем столица Богемии Прага быстро стала маяком европейской цивилизации. Скромная Влтава — небольшой приток Эльбы — вступила в соперничество с полноводным Дунаем. Вена чувствовала себя несправедливо обиженной, и это «наказание» продлилось долгие 30 лет…

Лучано пересел за руль, и машина сорвалась с места. Грациелла откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно. Неожиданно он остановил машину и, вцепившись в руль так, что хрустнули костяшки пальцев, сказал, глядя прямо перед собой:

— Простите… Простите… Я просто хотел показать вам свой новый дом.

В 1563 году завершил работу Тридентский собор, положивший начало процессу Контрреформации, но после заключения Аугсбургского религиозного мира лютеранство распространилось на все немецкие государства. Вернуть Вене ее угасший было блеск попытались монашеские ордены. Битву против «ереси» возглавил кардинал Клесль, и в 1590 году был принят указ об изгнании протестантов. Духовной «реконкистой» занялись несколько конгрегаций, в том числе кармелиты ордена братьев Пресвятой Девы Марии (сегодня штаб-квартира ордена находится в народном квартале Леопольдштадт, во 2-м округе, на севере Вены, между каналом и Дунаем) и августинцы, построившие церковь Святого Роха. Францисканцы, доминиканцы и, разумеется, иезуиты выступили сторонниками обновления католицизма и привлекли к архитектурным и строительным работам итальянских мастеров. Вскоре городской ландшафт украсила первая барочная церковь. Город готической, если можно так выразиться, вертикальной архитектуры, постепенно «округлялся», а церкви заполнялись статуями святых и изображениями пухлых ангелочков; ярким примером перемен стала реконструкция фасада Шотландского монастыря. Стиль барокко с его волютами, позолотой и обилием декоративных элементов был призван образумить мятежные души. В 1612 году император Фердинанд II, разочаровавшись в протестантизме, возвращает Вене статус имперской столицы. Яростный противник Лютера, он негодовал против так называемого Восстания чешских сословий, в 1618 году переросшего в Тридцатилетнюю войну. Религиозная вражда подорвала авторитет Австрийского дома в Богемии. В 1619 году восставшие чехи двинулись на Вену, а еще через год состоялась битва на Белой Горе, в которой католики сошлись с протестантами. Последние проиграли и были изгнаны из региона. Впрочем, Швеция не смирилась с поражением: королева Кристина не только приказала разграбить собрание произведений искусства Рудольфа II, но и несколько раз посылала войска под стены Вены.

Он вылез из машины, отошел на несколько шагов и закурил. Когда вспыхнула спичка, Грациелла увидела его лицо, которое тут же снова погрузилось во мрак. Он отшвырнул потухшую спичку в сторону и услышал, как открылась дверца машины. Через мгновение Грациелла уже стояла около него.

Наконец в 1648 году был подписан Вестфальский мир, доказавший утопичность идеи религиозного единства. Снова вспомнили древнеримский принцип: «Каждому суверену — своя религия», что означало: император — хозяин на своей земле и волен выбирать веру себе по вкусу. В Вене подвели итоги кампании. Габсбургам удалось вернуть себе большую часть украденных шведами сокровищ: Фердинанд II получил назад все работы Дюрера и унаследовал от брата великолепное собрание картин Брейгеля Старшего. В скором времени — впервые в истории династии — обладателем шедевров из галерей Вены, Инсбрука и Праги стал один-единственный человек — Леопольд I. Правда, монарху пришлось признать некоторые свободы за германскими подданными Священной империи, отныне расколовшейся на множество княжеств. Хуже того, Вена потеряла Эльзас, перешедший под власть французов, и Габсбурги с горечью констатировали, что Людовик XIV и другие европейские монархи все чаще пытаются вмешиваться в дела империи. После Вестфальского мира соотношение сил в Европе изменилось, и Леопольд I, утративший влияние на западе, был вынужден укреплять свою власть на востоке. В конце концов, он с 1655 года носил титул короля Богемии и Венгрии! Между тем едва его избрали императором (в 1658 году), как над Венгрией вновь нависла османская угроза. Турки расширили свои владения за пределы Буды и захватили Трансильванию, навязав ей вассалитет.

— В вашем присутствии я почему-то начинаю вести себя как пятилетний мальчишка, — прошептал он. — Я приношу свои извинения за то, как вел себя сегодня вечером, но вы всегда заставляете меня чувствовать себя глупым ребенком — вы одна, и никто больше. Должно быть, в душе вы смеетесь надо мной за все эти идиотские письма.

Прошло много времени, прежде чем она заговорила. Ее голос звучал абсолютно бесстрастно.

Опять эти турки! Правда, их флот был дважды разбит — сначала на Кипре, затем в знаменитом сражении при Лепанто, но это лишь замедлило их наступление. В воздухе отчетливо запахло опасностью. Христианский мир, расколотый схизмами, должен был объединиться. Из Вены во все концы империи отправляются гонцы: пусть имя Сулеймана Великолепного кануло в историю, но его наследники не отказались от амбициозных планов султана. Эмиссары императора приезжали даже в Версаль! Дипломатическая обстановка оставалась сложной. Король-солнце, продолжая близорукую политику Франциска I, заботился лишь об охране своих восточных границ. Одновременно он искал союза со всеми, кто был настроен против Габсбургов — с Польшей, Венгрией и… Турцией! Он надеялся окружить владения Священной империи враждебными государствами, чтобы в итоге заполучить себе императорскую корону. После смерти Фердинанда III кардинал Мазарини, первый министр Людовика XIV, предпринимал попытки объявить Бурбона императором. В Центральной Европе, обескровленной тридцатью годами войн — некоторые области в ней полностью обезлюдели, — обострилось противостояние между Австрийским домом и французской монархией. Положение Габсбурга во многом зависело от финансовых ресурсов империи, которые на момент подписания Вестфальского мира оставляли желать лучшего.

— Почему вы писали их? Читая ваши письма, я не смогла найти ответа.

— Я писал, чтобы вы знали, что я жив и что вернусь.

И вот теперь Людовика XIV призывали на помощь против «врага христианства». Он принял посланцев Габсбургов и даже согласился предоставить войско численностью шесть тысяч человек, но не без задней мысли — его интересовала Рейнская область. Французские солдаты действительно сражались бок о бок с австрийцами, служа живым примером того, что в натянутых отношениях обоих монархов наметилось существенное улучшение. Справедливости ради добавим, что Людовика XIV ужаснул рассказ венцев о султане Мураде IV Кровавом, который был убит по приказу собственной матери — гречанки по происхождению — за то, что утопил в Босфоре 280 своих наложниц!

Она была так близко, что он мог прикоснуться к ней, если бы протянул руку, если бы осмелился сделать это. Он знал, что, если она попытается избежать его прикосновения, он может убить ее. У него в жизни не было никого дороже и желаннее, чем она. И вот теперь она стоит рядом, а он не знает, что делать. У него не хватает сил даже обернуться и взглянуть на нее. Он переступил с ноги на ногу, глубоко вздохнул, словно собирался сказать что-то, но промолчал. Он сжал кулаки, чтобы справиться с растущим внутренним напряжением.

В 1663 году Вена снова оказалась под угрозой. Леопольд во главе 60-тысячного войска двинулся к Бургенланду — области, пограничной с Венгрией. Здесь он соединился со вторым 60-тысячным войском, которым командовал маркграф Леопольд Вильгельм Баден-Баденский. Таким образом, общая численность имперской армии составила 120 тысяч человек. Ее возглавил граф Раймунд Монтекукколи, уроженец Модены, и в битве при Сентготтхарде (местечке в Западной Венгрии, на реке Рааб) она нанесла сокрушительное поражение туркам. Людовику XIV сообщили, что шесть тысяч его воинов покрыли себя неувядаемой славой — особенно по сравнению с остальными частями императорской армии, явно уступавшими им в доблести. Османская империя поспешила заключить с Габсбургами мир, который и был подписан в городке Вашвар спустя несколько дней после битвы. Впрочем, это был не мир, а перемирие сроком на двадцать лет, и Леопольд явно совершил ошибку, принимая подобное условие. Турки честно держали слово… ровно двадцать лет. Произошел даже обмен послами. Отметим такую дипломатическую тонкость: прежде турки не признавали за Габсбургом императорского титула, упорно именуя его «королем Вены». Теперь все изменилось — и в документах появился титул кайзера. В Вену торжественно прибыл полномочный турецкий посол Кара Мехмед-паша, поселившийся в квартале Леопольдштадт. В его свите находился знаменитый османский историк Эльвия Челеби, которому было поручено рассказывать о жизни в Вене всевозможные байки, достойные сказок «Тысячи и одной ночи». Зато переводчик, имени которого история не сохранила, действительно старался понять, чем живут венцы, и составлял подробные планы города.

Она чувствовала, как в нем бушуют страсть, ярость, бессилие, понимала, что это очень опасно, однако почему-то не испытывала страха. Она должна была поговорить с ним, успокоить его. В этом человеке жил дикий, необузданный зверь, но она знала, что обладает властью над ним.

— Ваш дом далеко отсюда?

Османская империя за это двадцатилетие преодолела временное ослабление, возможно, благодаря назначению в 1676 году на пост великого визиря Кара Мустафа-паши. Подстегиваемые Людовиком XIV и при поддержке венгров, недовольных жестокостями Контрреформации, турки готовились к решающему штурму Вены.

Леопольд, всегда мечтавший о церковной карьере и лишь из-за смерти брата Фердинанда оказавшийся во главе империи, проводил политику агрессивного католицизма. Он действовал безжалостно и беспощадно. В 1670 году он издал указ об изгнании из Вены евреев. Парадокс истории заключается в том, что после своего возвращения в город и вплоть до 1939 года евреи займут квартал, носящий имя того, кто подверг их гонениям, — Леопольдштадт.

Он отрицательно покачал головой и издал нечленораздельный звук.

Между тем Вену ждало новое испытание. Не успели закончиться празднества в честь рождения у императора Леопольда I сына, как на город обрушилась эпидемия чумы. Снова чума! Это была катастрофа. На улицах лежали неубранные трупы; жители в панике покидали свои жилища. Лишь немногим хватило мужества попытаться противостоять страшной болезни, и в их числе был князь Шварценберг. Он предпринимал всевозможные меры и призывал горожан пользоваться элементарными средствами гигиены, чтобы снизить риск заразы, но минул целый год, прежде чем эпидемия пошла на спад. В память об этом бедствии на Грабене, на месте чумного рва, воздвигнута колонна, которую можно видеть и сегодня. Ее поставили в 1682 году в благодарность Деве Марии или Святой Троице, по мнению венцев, избавивших их город от чудовищной напасти. Эпидемия унесла жизни 10 тысяч человек.

— Хорошо, коль скоро сейчас еще не слишком поздно и ваш дом неподалеку, мы можем поехать посмотреть его, — тихо продолжала она. — Давайте вернемся и заберем вашего шофера.

Не успела Вена прийти в себя, как грянула новая беда. Стало известно, что посол Людовика XIV дал султану слово, что не станет помогать императору в случае нового турецкого наступления. Франция переметнулась в другой лагерь. Султан ликовал. Король-солнце фактически спровоцировал новую кампанию Османской империи. Вена поняла, что надо готовиться к новой войне.

Он молча кивнул и показался бы ей совсем спокойным, если бы руки не выдавали его. Он направился к шоферскому месту, но задержался и открыл перед ней дверцу. Грациелла забралась в машину, стараясь как-нибудь ненароком не коснуться его, и вежливо поблагодарила. Она наблюдала за ним настороженно и приготовилась к тому, что машина резко сорвется с места. Но он тронулся мягко и аккуратно, хотя это стоило ему невероятных усилий. Она поняла, что возвращаться за шофером он не намерен.

Осенью 1682 года османское войско двинулось от Стамбула к Андрианополю (ныне — Эдирне) на зимние квартиры, откуда 31 марта 1683 года начало поход на запад. Оно насчитывало 100 тысяч воинов. Великий визирь вез с собой гарем, размерами и блеском не уступавший султанскому. Врагу был объявлен джихад — «священная война». Посол императора в Стамбуле и его представитель по особым поручениям тоже участвовали в походе, но, увы, не по своей воле — взятые в плен, они должны были присутствовать при взятии Вены, наблюдая за гибелью родного города, так сказать, из «первых рядов партера»…

— Как давно у вас этот дом?

— Это вилла.

Перед лицом угрозы император Леопольд и король Польши Ян Собеский немедленно заключили оборонительный союз. Папа Иннокентий XI оказал союзникам финансовую помощь — на эти деньги было собрано войско, командование которым поручили герцогу Карлу Лотарингскому. В Вену пришло известие о том, что союзники Турции — боснийцы, славяне, венгры и татары — 13 мая достигли Белграда, чтобы соединиться с османской армией, общая численность которой составила 310 тысяч человек: 250 тысяч воинов и 60 тысяч солдат вспомогательных войск. В обозе двигались огромные стада домашних животных. Сам султан провел торжественный смотр войск. Целью Кара Мустафы-паши были Вена, Прага и Рейнская область. Решалась судьба не только Священной империи, но и всей христианской Европы. Вена, несмотря на скудные ресурсы, спешно организовывала защиту города. Была возведена куртина 12 метров высотой, соединившая между собой 12 бастионов, перед которыми были прорыты контрэскарпы. В принципе этого должно было хватить, но доделывать оборонительные сооружения пришлось наспех, потому что закончились средства, а страны, входившие в состав империи, не спешили финансировать Вену. А ведь еще каких-нибудь десять лет назад некий французский путешественник писал: «Вена — это город удовольствий. Не будь я французом, захотел бы стать немцем. Да, я с радостью остался бы жить в Вене, если бы не Париж…» То есть уже в те времена иностранцы оценили чисто венское умение наслаждаться жизнью!

— Там есть кто-нибудь? Я имею в виду, вы уже поселились там?

— Нет, она пустая.

Защитники города — их насчитывалось 24 тысячи человек — поступили под командование графа Эрнеста Рудигера Штархемберга, человека не слишком здорового и израненного в предыдущих сражениях. Его помощником назначили бургомистра Андреаса Либенберга. Народным ополчением численностью пять тысяч человек командовал особо избранный орган — нечто вроде тайной коллегии под председательством 72-летнего графа Гаспара Зденека Каплира. Ополченцы, не имея никаких боевых навыков, очевидно, не могли участвовать в сражении. Им поручили охрану крепостных стен, тушение пожаров и рытье оборонительных рвов. Еще сформировали так называемый Академический легион — отряд студентов под предводительством ректора Университета Лоренца Грунера. Их вооружили мушкетами с фитильным замком, к каждому из которых был приделан кинжал для рукопашного боя — своего рода предшественник штыка.

Он обернулся к ней и улыбнулся:

Иначе говоря, город собрал для обороны все силы, какие смог найти.

— Я не причиню вам зла. Вы же это понимаете, не так ли?

Вена обладала неплохой артиллерией, насчитывавшей 312 пушек и мортир.

Прежде чем она успела что-либо ответить, он затормозил перед большими чугунными воротами и вышел из машины, чтобы при свете фар открыть замок. Вернувшись за руль, он посетовал, что они не увидят виллу в полном ее великолепии: днем, когда солнце заливает рощу и согревает мрамор, она превращается в настоящий рай земной. Он говорил об этом с таким мальчишеским воодушевлением и гордостью, что в нем трудно было признать того человека, который всего несколько минут назад стоял на обочине дороги как каменное изваяние. Он говорил без остановки, показывал ей свои любимые уголки рощи, пока они медленно ехали по длинной подъездной аллее. Чувствовалось, что он искренне любит это место и собирается приложить все силы, чтобы сделать его еще лучше.

В начале июля турецкая армия подошла к южным предместьям Вены. Ими решили пожертвовать и просто устроили здесь пожары, применив тактику выжженной земли. 14 июля огромное войско Кара Мустафы-паши уже стояло под стенами Вены. Ставка главнокомандующего располагалась в районе современного 7-го округа, там, где сегодня находится церковь Святого Ульриха. Великий визирь и его полководцы и воины устроились не просто с удобством, но и с роскошью — 25 тысяч шатров, окруженных фонтанами, бани и прочие удобства не хуже, чем на Босфоре… На жителей «города золотого яблока», как на протяжении последних полутора веков Вену именовали турецкие легенды, это должно было произвести неизгладимое впечатление, внушив им восхищение и страх. Все говорило о том, что осада продлится столько, сколько нужно — хоть до бесконечности. За шатрами виднелись стада скота, предназначенные на прокорм войску: продвигаясь по австрийской территории, турки безжалостно грабили окрестные деревни и села.

Он порылся в карманах, достал ключи, распахнул перед ней высокие стеклянные двери виллы и стал шарить рукой по стене в поисках выключателя. Отчаявшись, он зажег спичку и поднял ее высоко над головой.