– Хватит.

– Она бежала из своего местечка, потому что знала, что «должна что-то сделать». Она знала. Ее сестра пошла ее проводить, отдала твоей бабушке свою единственную пару туфель и сказала: «Тебе так везет, что ты едешь». Это же просто другой способ сказать: «Возьми меня с собой». Возможно, ее сестра была слишком молода для такого путешествия, и взять ее с собой означало гибель для них обеих. Возможно, в то время вера твоей бабушки была вовсе не настолько сильной, какой мы ее теперь считаем. Но ты грезишь о том, как ходил бы от дома к дому в ее местечке, хватал бы каждого оставшегося и кричал ему в лицо: «Ты должен что-нибудь сделать!» Почему твоя бабушка не крикнула им в лицо?

– Потому что это за пределами человеческих возможностей.

– Согласна. Это за пределами человеческих возможностей.

– Так зачем ты задала этот вопрос?

– Потому что договориться о том, чего от человека нельзя требовать, напоминает нам о том, чего требовать можно. Мы можем расходиться во мнении о том, что именно мог бы сделать Франкфуртер, но мы согласны в том, что он мог бы сделать больше, чем сделал.

– Да.

– Теперь представь, как ты ешь гамбургер у себя в номере.

– Я чувствую себя посмешищем…

– Перестань говорить мне, что ты чувствуешь. Скажи, что ты можешь сделать.

– Конечно, я могу есть меньше животных продуктов. И, конечно, мне не стоит оставлять попытки из-за страха оказаться непоследовательным. Прямо сейчас я чувствую настоящую надежду, но…

– Перестань говорить мне, что ты чувствуешь.

– Но это из-за нашего разговора. С воспоминаниями об исторических травмах и на фоне такого пристрастного допроса моя нужда в маленьких каждодневных изменениях и моя способность их осуществить просто очевидны. Но я знаю, что будет дальше: пройдет время, я потеряю ориентиры, перестану оценивать свои жертвы в масштабе мировой катастрофы и снова начну сравнивать свою жизнь с ней самой. И не важно, что я знаю и чего хочу, я окажусь там, откуда начинал.

– Не надо так.

– Не надо сдаваться?

– Заострять внимание на надежде.

– Но это мотивирует.

– Конечно, когда у тебя есть надежда. Но если ты не полный невежда по части изменения климата и не питаешь никаких иллюзий, то чаще всего надежды у тебя нет. И что тогда? Если твой основной стимул – надежда, то тебе предстоит двигать яхту веслами в штиль, смотреть на поникший парус и ждать, пока он наполнится ветром и освободит тебя от бремени, которое кажется несправедливым. У Ноева ковчега не было паруса, и у нашего тоже нет. Легче прилагать усилия, зная, что никто и ничто нам не поможет.

– Я не уверен, что у меня хватит энергии продолжать это всю свою жизнь. Дело не только в гребле, а в том, что приходится грести против течения. Я думаю о тысяче завтраков и обедов, которые мне предстоят, и о том, что ни один из них не получится съесть бездумно, без борьбы с искушением, без риска вызвать косые взгляды.

– Вместо того чтобы думать о будущих завтраках с обедами, сосредоточься на ближайшем из них. Не отказывайся от гамбургеров навсегда. Просто в этот раз выбери что-нибудь другое. Трудно менять многолетние привычки, но поменять один обед вовсе не трудно. Со временем твой выбор станет новой привычкой.

– Так почему же за тридцать лет мне не стало проще соблюдать вегетарианство? Почему стало только труднее? Сейчас меня тянет на мясо больше, чем когда-либо с тех пор, как я стал вегетарианцем.

– Это так ужасно?

– Да, когда я поддаюсь искушению.

– Сколько раз ты ел мясо за последние десять лет?

– Не знаю. Раз двадцать?

– Это больше, чем ты предположил в начале книги.

– Тогда это было для разогрева.

– Давай скажем, что ты ел мясо сто раз.

– Столько раз нет.

– Хорошо, значит, ты ел его двести раз. За последние 10 950 завтраков, обедов и ужинов ты оплошал всего двести раз. Общий уровень твоего успеха равен 98 %.

– Я не ел его почти двести раз.

– Спрашиваешь, почему не стало легче? А я спрошу, почему было так легко.

– Потому что я говорю с тобой.

– Это как в той предсмертной записке, в «Споре с душой», только нам надо постараться, чтобы этот разговор никогда не кончался.

– А я хочу, чтобы он закончился. Хочу решить это раз и навсегда, как решил не убивать, не красть и не мусорить. Некоторые становятся веганами и больше об этом не думают. Для некоторых это так же просто, как не быть поджигателями – настолько очевидно и правильно, что не требует даже мыслей, не говоря уже о борьбе. Но когда дело касается еды, я всегда возвращаюсь к тому, с чего начинал.

– Ты слышал кое-что про акул?

– Что им нужно непрерывно двигаться или они умрут?

– Именно. Но это правда только в отношении некоторых видов акул. Большинству из них не нужно постоянно плыть, чтобы дышать.

– Неправда про страусов, неправда про акул.

– Но, может быть, как акула ты не относишься к большинству. Может быть, некоторым людям будет просто уменьшить потребление животных продуктов или полностью перейти на веганство, и им не придется всю жизнь спорить с собой на эту тему. Тебе просто нужно смириться, что твои ум и сердце устроены по-другому. Готов поспорить, что большинство людей в качестве акул не относятся к большинству.

– Так что мне делать, когда я возвращаюсь к тому, с чего начинал? Открыть документ в Word и написать тебе, какое я ничтожество?

– Нет, тебе просто нужно признать, что вернуться в начало – не значит вернуться в прежнее состояние. «Обнаружить себя» где бы то ни было – хороший знак, он подразумевает самоосознавание. Если бы ты пробежал половину марафона и вдруг всерьез задумался о том, что тебе бежать еще двадцать километров, тебе, вероятно, захотелось бы сойти с дистанции. Но разве отправная точка не находится еще дальше – там и тогда, когда ты решил пробежать марафон? И разве это решение не сопровождается целеустремленностью и некоторой долей радости? Именно поэтому люди повторяют обряд бракосочетания, чтобы вновь прикоснуться к краеугольному камню своего брака. Необходим определенный баланс, потому что есть вещи, которые нам нужно делать, даже если мы не чувствуем к этому желания – мы не можем ждать, пока наши чувства совпадут с необходимостью. Но иногда движущей силой может стать напоминание о том, почему нам изначально было так важно это сделать. В чем для тебя основополагающая истина?

– Не понял.

– Ну, мысль или фраза, на которой строится все остальное?

– Наша планета – это животноводческая ферма.

– Расскажи мне об этом.

– Так я же уже рассказал.

– Расскажи снова. Повторный рассказ не менее важен, чем самый первый.

– Мы ошибаемся насчет того, чем является наша планета, и поэтому ошибаемся в том, как ее спасти.

– Расскажи по-настоящему. Я не тороплюсь.

– Наша сосредоточенность на ископаемых видах топлива вынуждает нас представлять мировой кризис в виде дымовых труб и белых медведей. Не то чтобы эти вещи не имели значения, но в качестве эмблемы нашего кризиса они создают у нас впечатление, что наша планета – это фабрика, а к изменению климата наибольшее отношение имеют дикие животные, обитающие в отдаленных местах. Это впечатление не просто ошибочно, оно катастрофически контрпродуктивно. Нам никогда не справиться с изменением климата, никогда не спасти свой дом, пока мы не признаем, что наша планета – это животноводческая ферма. Это и есть моя отправная точка.

– Я думал, что мы не справляемся с изменением климата из-за отрицания, нет?

– Это предположение содержит в себе более злонамеренный вид отрицания, чем то отрицание, о котором в нем говорится.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи.

– Но ты уже знаешь.

– Расскажи еще раз.

– Оно отделяет тех, кто согласен с научными данными, от тех, кто не согласен.

– Но ведь эта разница и так существует?

– Существует, и нет ничего банальнее. Единственная разница, имеющая значение, – это разница между теми, кто действует, и теми, кто нет. Франкфуртер сказал Карскому: «Я не способен поверить в то, что вы мне рассказали». Но представь, если бы все было не так. Представь, если бы он сказал: «Я вам верю». Представь, если бы он пообещал сделать все, что было в его силах, чтобы помочь спасти европейских евреев: собрать группу влиятельных людей, чтобы те выслушали Карского, убедить Конгресс инициировать официальное расследование немецких зверств, использовать свой голос, чтобы сделать эти не терпящие отлагательств вопросы достоянием общественности. И так далее.

– Звучит неплохо.

– Но потом, пообещав все это и, может быть, даже получив выгоду от полученного в результате ореола праведности, он ничего не сделал. Ни групповых слушаний, ни убеждения, ни воззваний. Еще хуже, он даже отказался сражаться в тылу: объедался продуктами, которые другие получали по карточкам, разъезжал на автомобиле сколько заблагорассудится и с такой скоростью, какая ему нравилась, и его дом был единственным на всей улице, где всю ночь горел свет. Знай мы это, имело ли бы значение то, как он ответил на проведенный в 1943 году опрос с целью выяснить отношение населения к войне в Европе?

– По крайней мере, Карский ушел бы со встречи с надеждой…

– Мы чрезвычайно переоцениваем роль отрицателей науки, потому что это позволяет согласным с наукой чувствовать свою праведность без необходимости действовать на основании признаваемых нами знаний. Всего 14 % американцев отрицают изменение климата, что намного меньше процента[279] тех, кто отрицает эволюцию, или что Земля вращается вокруг Солнца[280]. Шестьдесят девять процентов американских избирателей[281], включая большинство республиканцев, говорят, что Соединенным Штатам не следовало выходить из Парижского соглашения. Либералы могут перенять риторику и научиться создавать нужное впечатление, но нет ничего консервативнее, чем стремление «консервировать» – сохранять что-то в неизменном виде, будь то уклад жизни или природа.

– Как ты объяснишь, что все те люди, которые не отрицают, что планета в опасности, не встревожены тем, что она в опасности?

– Наверное, я назвал бы их глупыми или злонамеренными, если бы сам не был одним из них.

– Ты не встревожен?

– Хотел бы, но нет. Я говорю, что да, но нет. И чем тревожнее становится ситуация, тем тревожнее растет моя способность игнорировать эту тревогу.

– И как ты это объяснишь?

– Не знаю.

– Постарайся.

– Люди обладают необыкновенной способностью приспосабливаться.

– Звучит хреново.

– Так и есть.

– Значит, постарайся получше.

– Мы…

– Не надо говорить за всех. Скажи за себя.

– Когда я писал «Как предотвратить великое вымирание», самые информационно насыщенные страницы в этой книге, моей стратегией было уделять как можно больше внимания своим собственным реакциям, а не подражать публицистическому стилю статей и книг, которые я прочел, собирая информацию, и ни одна из которых – не важно, насколько она была глубока по смыслу, хорошо написана или злободневна – так и не подвигла меня что-нибудь сделать. Я был готов обменять полноту изложения и даже в какой-то степени профессионализм на форму, которая стала бы для меня движущей силой.

– Сработало?

– Я точно убедил самого себя.

– Разве это не здорово?

– Я убедил себя в том, в чем уже был убежден, и это никак не повлияло на то, как я живу.

– Так, может, ты ничем не лучше того своего друга, а? Ты написал книгу и не веришь в то, что в ней написано; он же отказывается ее читать, потому что верит.

– Крайне прискорбно, что, вместо того чтобы не быть климатическими атеистами, большинство из нас стали климатическими агностиками.

– Но ты же сказал, что большинство американцев хотели, чтобы США не выходили из Парижского соглашения?

– Они так сказали в ответ на заданный вопрос. Я бы тоже так ответил. Плохо, что такие мнения, всего лишь селфи, а не поглотители углерода.

– Значит… у тебя нет надежды?

– Нет. У меня полно знакомых, умных и отзывчивых, не таких, для кого защита окружающей среды – повод к самолюбованию, а хороших людей, которые тратят время, деньги и силы, чтобы сделать этот мир лучше, но которые никогда не изменят своих пищевых привычек, как бы они ни были убеждены в необходимости это сделать.

– И как эти умные и неравнодушные люди объясняют свое нежелание питаться по-другому?

– Их никогда об этом не спросят.

– Но если бы спросили?

– Возможно, они сказали бы, что животноводство представляет собой систему с серьезными недостатками, но людям нужно питаться, а в настоящее время продукты животного происхождения дешевле, чем когда-либо раньше.

– И как бы ты на это ответил?

– Я бы сказал, что нам нужно питаться, но нам необязательно есть продукты животного происхождения – чем больше растительной пищи входит в наш рацион, тем мы здоровее – и нам совершенно точно не обязательно поглощать их в сегодняшних исторически беспрецедентных количествах. Но правда и то, что это вопрос экономической справедливости. Нам нужно обсуждать его, а не пользоваться неравенством в качестве способа избегать разговора о неравенстве.

Богатейшие 10 %[282] населения земного шара несут ответственность за половину всех углеродных выбросов; беднейшая же половина несет ответственность за 10 %. И те, кто в меньшей степени отвечает за глобальное потепление, зачастую являются теми, кому оно наносит самый жестокий ущерб. Взять, к примеру, Бангладеш – страну, которая, по всеобщему мнению, наиболее уязвима перед изменением климата. Природные катаклизмы вроде штормового ветра, тайфунов, засухи, наводнений уже заставили около шести миллионов бангладешцев[283] покинуть свои дома, и, по прогнозам, в ближайшие годы эта цифра вырастет еще на несколько миллионов. Ожидаемый подъем уровня моря[284] может затопить треть всей страны, превратив в беженцев от двадцати пяти до тридцати миллионов человек.

Эту цифру очень просто услышать и остаться к ней безучастным. Каждый год «Всемирный доклад о счастье» приводит рейтинг пятидесяти самых счастливых стран в мире, который определяется через оценку участниками опроса своей жизни от «наилучшей из возможных» до «наихудшей из возможных». В 2018 году тремя самыми счастливыми странами в мире стали Финляндия, Норвегия и Дания[285]. Сразу после публикации результаты рейтинга на пару дней стали главной темой Национального общественного радио и упоминались чуть ли не в каждом разговоре. Население Финляндии[286], Норвегии и Дании, вместе взятых, составляет примерно половину от прогнозируемого количества климатических беженцев в Бангладеш. Но эти тридцать миллионов бангладешцев, жизни которых вот-вот станут худшими из возможных, никогда не попадут на радио.

Углеродный след Бангладеш – один из самых маленьких в мире, и это значит, что эта страна меньше всего ответственна за ущерб, который является основным источником его роста. На среднего бангладешца[287] приходится 0,29 метрической тонны СО₂-эквивалента в год, в то время как средний финн выбрасывает примерно в тридцать восемь раз больше – 11,15 метрической тонны. К тому же Бангладеш[288] одна из самых вегетарианских стран в мире, где средний житель съедает девять фунтов мяса в год. В 2018 году средний финн[289] счастливо поглощал это количество почти каждые восемнадцать дней – и это без учета морепродуктов.

Миллионы бангладешцев платят за изобилующий природными ресурсами образ жизни, который сами никогда не вели. Представьте, что вы никогда в жизни не притрагивались к сигарете, но вас заставили взять на себя все издержки для здоровья заядлого курильщика на другой стороне земного шара. Представьте, что курильщик остается здоровым и занимает вершину рейтинга счастья – каждый год выкуривая все больше сигарет, утоляя свою зависимость, – а вы страдаете от рака легких.

Больше восьмисот миллионов человек[290] по всему миру недоедают, и почти шестьсот пятьдесят миллионов страдают ожирением. Более ста пятидесяти миллионов детей[291], не достигших пятилетнего возраста, отстают в физическом развитии из-за недостатка питания.

Вот еще одна цифра, над которой стоит задуматься. Представь, что все жители Великобритании и Франции – дети младше пяти лет, которым не хватает еды для нормального развития. В год от недоедания умирают три миллиона детей, не достигших пятилетнего возраста. В холокосте погибло полтора миллиона детей[292].

Земля, которая могла бы накормить[293] голодающие народы, вместо этого отводится для скота, чтобы кормить народы переедающие. Когда мы думаем о пищевых отходах, нам нужно перестать представлять тарелки с недоеденным обедом или ужином, а сосредоточиться на отходах, образующихся до того, как еда попадет на тарелку. Чтобы получить одну-единственную калорию мяса, требуется скормить животному целых двадцать шесть. Бывший специальный докладчик ООН[294] по праву на продовольствие, Жан Зиглер, писал, что в мире, где почти миллиард человек страдает от голода, перевод ста миллионов тонн зерна и кукурузы на биотопливо – это «преступление против человечества». Это преступление можно назвать «непредумышленным убийством». Он не уточнил, что ежегодно на животноводство переводится еще в семь раз больше зерна и кукурузы – этого количества хватило бы, чтобы накормить всех голодающих на планете до единого, – идущих на откорм скота, который съедят обеспеченные люди. Это преступление можно назвать «геноцидом».

Так что нет, промышленное животноводство не «кормит мир». Промышленное животноводство заставляет мир страдать от голода и разрушает его.

– Надо полагать, на этом данному контраргументу конец.

– Я часто слышу параллельный аргумент: пропагандировать вегетарианство – это элитизм.

– В каком смысле «элитизм»?

– Не у каждого есть ресурсы на то, чтобы отказаться от продуктов животного происхождения. Двадцать три с половиной миллиона[295] американцев живут в «продовольственных пустынях», и почти половину из них составляют люди с низким доходом. Никому не приходит в голову отрицать, что бедняки должны оплачивать образ жизни богачей наводнениями, голодом и так далее. Но просить их оплачивать дорогую еду для самих себя?

– И?

– Это правда, что здоровая традиционная диета дороже нездоровой[296], примерно на $550 долларов в год. И каждый должен иметь право на доступ к здоровой еде по средствам. Но здоровая вегетарианская диета[297] в среднем на $750 долларов в год дешевле, чем здоровая мясная. (Чтобы понимать, медианный доход американца[298], работающего на полную ставку, составляет $31 099 долларов.) Другими словами, здоровое вегетарианское питание стоит примерно на $200 долларов в год дешевле, чем нездоровое традиционное питание. Не говоря уже о деньгах, сэкономленных на профилактике диабета, гипертонии, сердечных заболеваний и рака, которые все связаны с употреблением продуктов животного происхождения. Поэтому – нет, не существует никакого элитизма в том, чтобы считать, что более дешевое, более здоровое, больше отвечающее интересам окружающей среды питание, лучше всякого другого. Знаешь, что кажется мне элитизмом? Когда кто-нибудь использует существование людей, не имеющих доступа к здоровой пище, в качестве оправдания оставлять всё как есть, а не в качестве побуждения помочь тем людям.

– Еще контраргументы?

– Как насчет миллионов фермеров, которые потеряют источник дохода?

– А что насчет них?

– Сегодня в Америке фермеров меньше[299], чем во времена Гражданской войны, несмотря на то что американское население с тех пор увеличилось почти в одиннадцать раз. И если голубая мечта промышленного животноводческого комплекса исполнится, скоро никаких фермеров вообще не будет, потому что «фермы» будут полностью автоматизированы. Я был приятно удивлен, когда обнаружил среди фермеров-животноводов самых преданных поклонников своей книги «Мясо. Eating Animals» – промышленное животноводство ненавистно им так же глубоко, как и борцам за права животных, пусть и по другим причинам.

В результате глобального кризиса выращивание скота станет труднее и дороже, поскольку засухи будут сокращать урожаи зерновых, а экстремальные погодные явления – ураганы, лесные пожары и аномальная жара – убивать животных. Изменение климата уже причиняет потери животноводческим фермам по всему миру. В долгосрочной перспективе переход на возобновляемые источники энергии, вегетарианское питание и устойчивые практики в сельском хозяйстве создадут намного больше рабочих мест, чем сократят. Кроме того, этот переход спасет планету, ведь разве есть какой-то смысл в том, чтобы спасать фермеров, оставив планету на гибель?

– А еще?

– Не все продукты животного происхождения вредны для окружающей среды.

– И это чушь собачья, потому что?…

– Это не чушь собачья. Нет ничего невозможного в том, чтобы выращивать относительно небольшое количество скота экологически приемлемым способом. Именно таким и было фермерство до прихода промышленного животноводства. Курить без вреда для здоровья тоже можно. От одной сигареты не будет никакого вреда.

– Ага, но кто же выкуривает только одну сигарету?

– Те, кому не нравится курить, или те, что понимают, что к чему, и бросают до того, как у них разовьется физическая зависимость. Очень редкий человек не любит продукты животного происхождения. Большинство, как и я, их любит. Поэтому естественно, что нам хочется еще. Я понимаю, что к чему, но зачастую мои желания берут верх. Как и большинство американцев, я вырос на мясе, молочных продуктах и яйцах, поэтому у меня не было возможности отказаться от них до того, как разовьется физическая зависимость.

– Но в целом продукты животного происхождения наносят окружающей среде вред?

– Больше, чем в целом, и больше, чем вред. По данным ООН, животноводство является «одним из двух или трех наиболее значительных факторов в наиболее серьезных экологических проблемах[300] в масштабе от местного до общемирового… Именно на этом нужно сосредоточить внимание при разработке стратегии решения проблем истощения почвы, изменения климата, загрязнения атмосферы, нехватки водных ресурсов, загрязнения вод и потери разнообразия биологических видов. Доля животноводства в экологических проблемах огромна».

– Тогда чего ради вообще писать, что есть такая штука, как «хорошая ферма»?

– Потому что крайне велико искушение упростить этот сложный как с научной, так и с философской точки зрения вопрос: подобрать удобные статистические данные, отбросить «нелогичные» убеждения, проигнорировать неясные случаи. И если нам так трудно просто переосмыслить, насколько для нас важно то, что мы едим – когда даже самые умные и неравнодушные люди ищут прорехи, сквозь которые можно было бы проскользнуть, дабы сохранить привычный для себя образ жизни, – неточности могут показаться обманом.

Кстати, это еще один контраргумент: цифры расчетов приблизительны до такой степени, что практически не заслуживают доверия. Я привел данные о том, что доля животноводства в выбросах парниковых газов составляет 14,5 %. Потом я привел данные о том, что эта доля составляет 51 %. И автором меньшего подсчета была не корпорация «Тайсон-фудз», а автором большего – не Организация по борьбе за права животных. Это, пожалуй, самая важная часть статистики, связанной с изменением климата, и верхняя оценка больше чем в три раза превышает нижнюю. Если я не могу дать более точных значений, зачем кому-то верить моим словам?

– И зачем же?

– Я могу дать более точные значения. В Приложении в конце книги описана методология, с помощью которой получены эти цифры, и объясняется, почему я считаю, что 51 % больше соответствует истине. Но системы, о которых идет речь, сложны и взаимосвязаны, и их оценка требует значительных допущений. С этой проблемой сталкиваются даже самые политически нейтральные ученые.

Вот, например, переход на автомобили с электроприводом. Как нам просчитать относительную экологическую чистоту электрической сети, которая приводит их в движение? В Китае[301] 47 % электричества вырабатывается на угле; переход на автомобили с электроприводом привел бы к климатической катастрофе. Как нам учесть тот факт[302], что для производства электрического автомобиля требуется в два раза больше электроэнергии, чем для производства обычного? И как насчет других форм[303] экологического ущерба, например добычи редких металлов для аккумуляторов – энергоемкого процесса, в результате которого из добытого используется лишь 0,2 %, а остальные 99,8 % выбрасываются обратно (теперь уже в виде токсичных отходов) и загрязняют окружающую среду?

Притворяться, что нам известно больше, чем известно на самом деле, опасно. Но еще опаснее притворяться, что нам известно меньше, чем известно на самом деле. Разница между 14,5 и 51 % огромна, но даже наименьшее значение из двух совершенно ясно дает понять, что, если мы хотим остановить изменение климата, нам нельзя игнорировать тот вклад, который вносят в него продукты животноводства.

Франкфуртер спросил Карского о высоте стены варшавского гетто. Если бы Карский ответил, что ее высота составляет от восьми до двадцати пяти футов, что бы это изменило? Для евреев, которые не могли ее преодолеть? Для Франкфуртера, когда он решал их судьбу? Для нас, когда мы судим Франкфуртера?

– Но, не зная высоты стены, мы не можем рассчитать, как ее преодолеть.

– Разные исследования предполагают разные изменения пищевых привычек в связи с изменением климата, но в итоге получается примерно одно и то же. Наиболее подробный разбор влияния животноводства на окружающую среду был опубликован в журнале «Nature» за октябрь 2018 года. Проанализировав системы производства продуктов питания всех стран в мире, авторы пришли к выводу, что пусть голодающие бедняки по всему миру и могли бы, как это ни странно, немного увеличить потребление мясо-молочных продуктов, для того чтобы предотвратить катастрофический, непоправимый вред окружающей среде, среднему жителю планеты необходимо перейти на питание растительной пищей. Средний житель[304] США или Великобритании должен потреблять на 90 % меньше говядины и на 60 % меньше молочных продуктов.

– И как это контролировать?

– Никаких продуктов животного происхождения на завтрак и обед. Возможно, это не снизит их потребление до точно рассчитанного уровня, но это будет уже кое-что, и такой подход легко запомнить.

– И это будет легко сделать?

– Зависит от акулы. Было бы и лицемерно, и контрпродуктивно притворяться, что отказ от продуктов животного происхождения до ужина не потребует никаких усилий. Но готов поспорить, что если большинство людей задумаются, какой прием пищи за последние несколько лет был им особенно приятен – доставлял наибольшее удовольствие от смакования вкуса и общения, был наиболее значим с культурной и религиозной точек зрения – это практически всегда был ужин.

И нам нужно признать, что перемены необходимы. Мы можем сделать выбор в пользу одних перемен или стать субъектом других – массовой миграции, болезней, вооруженных конфликтов, огромного снижения качества жизни, – но будущего без перемен нам не видать. Роскошь выбирать, какие перемены мы предпочитаем, имеет ограниченный срок действия.

– А тебе?

– Что?

– Тебе было легко измениться?

– Я поставил себе цель отказаться от молочных продуктов и яиц, когда допишу эту книгу.

– Шутишь?

– Нисколько.

– Ты хочешь сказать, что еще не сделал этого?

– Я еще не пробовал.

– И как, черт возьми, ты это объяснишь?

– Единственный контраргумент, который ставит меня в тупик: это фантазия. Научно обоснованная, высоконравственная, неоспоримая. Но фантазия. Существенное большинство людей никогда не изменят свои пищевые привычки, и уж точно не уложатся в нужное время. Цепляться за фантазию так же опасно, как отказываться от выполнимого плана.

– И как бы ты на это ответил?

– Раз я – живое подтверждение их аргумента, мне было бы очень трудно это сделать.

– Попробуй.

– Правда в том, что у меня нет надежды.

– Хорошо. А теперь скажи мне, как фантазия может оказаться выполнимым планом?

– Мне трудно представить.

– Даже если есть хоть малейший шанс.

– Если это случится, то не благодаря чему-то одному. Осуществление того, что необходимо, потребует инноваций (например, вегетарианских гамбургеров, неотличимых от гамбургеров из говядины), законодательных изменений (например, корректировки фермерских субсидий и привлечения животноводства к ответу за разрушение окружающей среды), низовой поддержки (например, студенты высших учебных заведений потребуют исключить из меню своих столовых продукты животного происхождения за исключением ужина) и поддержки сверху (например, знаменитости будут распространять информацию о том, что мы не сможем спасти планету, не меняя своих пищевых привычек) и…

– Никто не победит изменение климата? Изменение климата победят все?

– Именно.

– Помоги увидеть как.

– Если честно, я сам не вижу.

– У тебя нет надежды.

– Я – реалист.

– И даже если ты думаешь, что мне это уже известно, напомни, почему безнадежность равна реализму?

– Шутишь?

– Скажи это.

– Из-за ущерба, который мы уже причинили, ущерба, который либо нужно исправить, либо исправить будет нельзя. Из-за того, что за один год лесорубы вырубили в бассейне Амазонки территорию, в пять раз превышающую площадь Лондона, экосистему, восстановление которой занимает четыре тысячи лет. Из-за того, насколько трудно будет изменить способ существования для семи с половиной миллиарда человек, жмущих на педаль газа. Из-за того, что в 2018 году выбросы СО₂-эквивалента в США увеличились на 3,4 %. Из-за неточности расчетов, которые зависят от точности, – разница в полградуса может быть разницей, которая все меняет. Из-за оправданного желания развивающихся стран стать такими же, как страны, несущие максимум ответственности за изменение климата. Из-за того, что с ростом температуры[305] увеличится использование кондиционеров и, как следствие, увеличится объем парниковых газов[306]. Из-за тысячи прочих положительных цепочек обратной связи. Из-за того, что в 2017 году[307] было сделано открытие, что выбросы метана от крупного скота как минимум на 11 % выше, чем считалось ранее, а в 2018 году[308] было сделано открытие, что океан нагревается на 40 % быстрее, чем считалось ранее. Из-за того, что у многих из тех, кто больше всего пострадал от изменения климата (и может дать исчерпывающие свидетельства о его ужасах), нет возможности поделиться пережитым и заставить встрепенуться нашу коллективную совесть. Из-за того, что силы, заинтересованные помешать решению этой проблемы, могущественнее, одержимее и умнее, чем силы, заинтересованные ее решить. Из-за того, что по прогнозу в ближайшие тридцать лет[309] население планеты увеличится на 2,3 миллиарда, а общемировой доход утроится, и это значит, что намного больше людей смогут позволить себе питание, богатое продуктами животного происхождения. Из-за мнимой невозможности сотрудничества между странами и внутри самих стран. Из-за того, что очень даже может быть, что уже слишком поздно, и изменение климата превратилось в лавину, которую не остановить. Из-за того, что…

– Понятно.

– Из-за человеческой природы: люди, подобные мне, те, кто должен проявлять озабоченность, иметь активную жизненную позицию и делать огромные изменения, оказываются практически неспособны пожертвовать чем-то малым для великой пользы в будущем. Из-за…

– Хватит.

– Из-за того, что я даже не пытался.

– Не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Почему мы до сих пор разговариваем?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты только что сказал, что даже не пытался, но мы до сих пор разговариваем.

– И что?

– Помнишь «Спор с душой того, кто устал от жизни»?

– Я не пишу предсмертной записки.

– В этом все и дело. И моя несгибаемая надежда.

– Я думал, ты против надежды.

– Я против надежды исподтишка.

– А цена надежды – действие.

– И есть одно действие, которое дает мне надежду.

– Отказ от продуктов животного происхождения?

– Нет.

– Ты меня запутала.

– Вовсе нет. Еще нет. Мы еще разговариваем, поэтому ты еще не запутался.

– О чем ты?

– Предсмертные записки имеют конец. Мы же до сих пор плывем. Именно так выглядит попытка к действию. Ты устал?

– От этого разговора? Да.

– От жизни.

– Нет.

– «Спор с душой того, кто еще не устал от жизни». Однако мы ошибаемся, считая, что с судьбоносными вопросами в судьбоносные моменты судьбы обращаемся к душе: «Как мне следует жить? Кого мне следует любить? Какова моя цель?» Это душа задает эти вопросы, а не отвечает на них. Душа не больше «где-то там, далеко», чем причины изменения климата и способы борьбы с ним. Хуже того, мы трагическим образом ошибаемся насчет того, что имеет судьбоносное значение.

– Как это – ошибаемся?

– Мы спрашиваем душу: «У тебя есть надежда?» Душа же спрашивает нас: «Что на обед?»

– Господин Карский.

– А он здесь при чем?

– Господин Карский, такой человек, как я, в разговоре с таким человеком, как вы, должен быть полностью откровенен.

– Карский – это я?

– Вынужден сказать, что не могу поверить в то, что вы мне рассказали.

– Думаете, что я вам солгал?

– Я не сказал, что вы солгали. Я сказал, что не могу вам поверить. Мой ум, мое сердце устроены так, что я не могу этого принять.

– Кем устроены?

– Простите, меня ждет срочное дело.

– Господин Карский.

– …Да?

– Такой человек, как я, в разговоре с таким человеком, как вы, должен быть полностью откровенен.

– Думаете, я вам солгал?

– Не знаю.

– Чего вы не знаете?

– Какова толщина ледникового щита?

– Двести футов.

– Звучит неплохо.

– Сто футов.

– Не знаю.

– Господин Карский.

– Да?

– Я хочу вам поверить.

– Проблема в масштабе? Колоссальный масштаб трагедии превращает ее в абстракцию? Потому что раньше я солгал.

– Я не сказал, что вы солгали.

– От недоедания умирают всего несколько тысяч детей. Теперь вы сделаете что-нибудь, чтобы их спасти?

– Проблема не в этом.

– Тогда в расстоянии? Я говорил об этом, словно это очень далеко, чтобы не напугать вас, но Верховный суд окажется под водой.

– Проблема не в расстоянии.

– Меня придавило машиной.

– Простите?

– Мне нужно, чтобы вы ее сняли с меня.

– Нет никакой машины.

– Почему вы отказываетесь спасти мою жизнь?

– Потому что совершенно очевидно, что ее не нужно спасать.

– Тогда почему вы отказываетесь спасти жизни, которые очевидно нужно спасать?

– Потому что меня тоже придавила машина.

– Господин Карский, такой человек, как я, в разговоре с таким человеком, как вы, должен быть полностью откровенен.

– Кому сейчас есть дело до откровенности?

– Господин Карский. Я уделил вам время, выслушал вас, сообщил вам свое мнение. Теперь вы должны уйти.

– Я понимаю, что вы мне не верите. Я сам редко себе верю. Мне не нужно, чтобы вы мне верили.

– Уходите!

– Мне нужно, чтобы вы действовали.

– В следующий раз я не пущу вас в эту комнату.

– В следующий раз?

– В следующий раз, когда буду проигрывать в уме этот разговор.

– Ледниковый щит мог бы протиснуться под вашу дверь.

– Разве это большая толщина?

– Господин Карский, почему у вас нет детей?

– Мы не хотели их заводить.

– Почему не хотели?

– Потому, что были счастливы и без них.

– По той же причине, по которой вы тоже обречены вечно проигрывать в уме этот разговор?

– Судья Франкфуртер, почему у вас нет детей?

– Разве это ваше дело?

– Зачем так реагировать на простой вопрос?

– Марион много страдала. У нее было хрупкое здоровье. Она бы этого не вынесла.

– Я не могу вам поверить.

– Думаете, я лгу?

– Я не сказал, что вы солгали. Думаю, вы не можете признаться, даже самому себе, что детей вам помешала завести перспектива осуждения с их стороны.

– Господин Карский.

– Ваш ум, ваше сердце.

– Да. Они устроены так, что я не могу принять то, что вы мне рассказали. Не потому, что они устроены неправильно. Потому что они выполняют свои функции. Если бы я принял то, что вы мне рассказали, я бы сошел с ума.

– Вы бы стали действовать.

– Я бы понял, что никаких действий не хватит.

– Вы могли бы отказаться от еды и питья, умереть медленной смертью на глазах у всего мира.

– Этого было бы недостаточно.

– Вы могли бы собрать группу влиятельных людей, чтобы они выслушали мой доклад, убедить Конгресс начать официальное расследование климатических зверств, использовать свой голос, чтобы сделать эти не терпящие отлагательств вопросы достоянием общественности.

– Этого было бы недостаточно.

– После моего ухода вы могли бы выбрать на обед что-нибудь другое, не то, что обычно.

– Не знаю.

– Господин Карский.

– Я солгал насчет толщины ледяного щита.

– Я не сказал, что вы солгали.

– Но я солгал.

– Ну, и какая у него толщина?

– Вот такая.

– Как стены в этой комнате?