— Ты не заплачешь, — сказал он, пытаясь проникнуть в ее пространство.

— А если заплачу, будет плохо?

— Не знаю. Наверное, при прочих равных, лучше на них это не изливать. Изливать — немного не то слово. Я имею в виду… Ну, ты знаешь, что.

— Знаю.

Ее знаю удивило и еще сильнее встряхнуло Джейкоба.

— Мы это обсудим не один десяток раз, и оно будет восприниматься по-другому.

— Но не перестанет меня убивать.

— А адреналин момента поможет удержать слезы.

— Наверное, ты прав.

Наверное, ты прав. Прошло немало времени — казалось, что прошло немало времени, поправил бы доктор Силверс, — с тех пор, когда Джулия тем или иным образом соглашалась с эмоциональными суждениями Джейкоба, а не противилась им на уровне рефлекса. В этих словах была доброта — наверное, ты прав, — которая разоружила его. Ему не нужно было оказаться правым, но нужна была эта доброта. Что, если каждый раз, когда на уровне рефлекса отвергала или просто не замечала его точку зрения, она говорила бы наверное, ты прав? Под сенью этой доброты ему было бы так легко признать себя неправым.

— А если ты заплачешь, — продолжил Джейкоб, — то плачь.

— Хочется, чтобы они перенесли это легче.

— Тут без шансов.

— Ну, насколько можно легче.

— Какой-нибудь выход мы найдем в любом случае.

Найдем выход. Какое странное заверение, подумала Джулия во время репетиции разговора, главный смысл которого в том, что выхода они не нашли. И вместе не найдут. И все-таки заверение прозвучало в объединяющей форме: мы.

— Пожалуй, выпью воды, — сказала Джулия. — Тебе принести?

— Я подойду к двери и поскулю, когда по-настоящему захочу.

— Ты считаешь, детям станет хуже? — спросила Джулия, удаляясь на кухню.

Джейкоб подумал, не была ли вода лишь предлогом, чтобы не смотреть ему в лицо при этом вопросе.

— Я включу телевизор на секунду. Без звука. Не могу не видеть, что происходит.

— А как же то, что происходит здесь?

— Я не отвлекаюсь. Ты спросила, станет ли, по-моему, детям хуже. Да, я думаю, это единственно верная формулировка.

Карта Ближнего Востока, хищные стрелы, показывающие продвижение различных армий. Происходят боевые столкновения, в основном с сирийцами и \"Хезболлой\" на севере. Турки берут все более враждебный тон, а новообразованная Трансаравия накапливает войска и самолеты на территории бывшей Иордании. Но это все пока управляемо, улаживаемо и в нужной степени сомнительно.

— Не сомневайся, я буду плакать, — сказал Джейкоб.

— Что?

— Я бы тоже глотнул воды.

— Я не слышала, что ты сказал.

— Я сказал: даже если ты не увидишь, как я плачу, я буду плакать.

Это было то — казалось тем, — что он должен был сказать. Джейкоб всегда знал — ему всегда казалось, — что, по мнению Джулии, ее эмоциональный контакт с детьми глубже, что поскольку она мать, женщина, и просто, что это — она, ей удалось создать такую связь, какую отец, мужчина, или Джейкоб, создать не в силах. Она все время давала это понять — казалось, что дает понять, — и время от времени говорила вслух, хотя каждый раз это маскировалось разговором о тех возможностях, которые дети находили только в общении с отцом, например, весело проводить время.

В ее представлении их с Джейкобом родительские роли, в общем, так и различались: глубина и веселье. Джулия вскармливала детей грудью. Джейкоб заставлял хохотать, искрометно изображая ложкой самолет, идущий на посадку в рот. У Джулии была глубинная, неподвластная разуму потребность проверять, хорошо ли они спят. Джейкоб будил их, когда в бейсбольном матче объявляли дополнительные иннинги. Джулия учила их таким словам, как ностальгия, экзистенциальный и меланхоличность. Джейкоб любил говорить: \"Нет плохих слов, есть неудачное словоупотребление\", чтобы оправдать якобы удачное употребление таких слов, как \"чмо\" или \"сраный\", которые Джулию бесили не меньше, чем радовали мальчиков.

Был и другой взгляд на это противопоставление глубины и веселья, и на его обсуждение с доктором Силверсом Джейкоб тратил бесконечные часы, — тяжесть и легкость. Джулия всему добавляла тяжести, распахивала закоулки самых интимных переживаний, на любое вскользь брошенное замечание наворачивала подробный разговор, постоянно внушала, как ценно грустить. Джейкобу и беды-то, в большинстве своем, не казались бедами, а те, что казались, лечились отвлечением, едой, физической активностью или временем. Джулия неизменно хотела придать мальчикам серьезности: культура, зарубежные путешествия, черно-белые фильмы. Джейкоб не видел ничего дурного — даже видел благо — в более живых, легкомысленных занятиях, таких как походы в аквапарки, бейсбол, дурацкое кино про супергероев, доставлявшее море удовольствия. Джулия понимала детство как время, когда формируется душа. Джейкоб — как единственный момент в жизни, когда можно чувствовать себя счастливым и защищенным. Они видели друг в друге миллион недостатков и понимали, что друг другом живут.

— Помнишь, — спросила Джулия, — как не знаю сколько уж лет назад моя подруга Рейчел пришла к нам на седер?

— Рейчел?

— Из архитектурной школы. Да помнишь, она пришла со своими близнецами?

— И без мужа.

— Точно. У него случился сердечный приступ в спортзале.

— Поучительная история.

— Ты помнишь?

— Конечно, позвали из жалости.

— Я думаю, в детстве она ходила в ешиву или еще в какое-то строгое еврейское учебное заведение. Тогда я этого не понимала и потому в конце концов почувствовала себя так неловко.

— Отчего?

— Оттого, какие мы неграмотные евреи.

— Но ей понравилось с нами, ведь так?

— Понравилось.

— Так и забудь свою неловкость.

— Это было столько лет назад.

— Неловкость — это тушенка в мире эмоций.

Реплика Джейкоба вызвала у Джулии заливистый — ему показалось так — смех. Неудержимый смех во время столь серьезного тактического планирования.

— Почему ты о ней вспомнила?

Молчание может быть таким же неудержимым, как и смех. И оно может накапливаться, как невесомые снежинки. И проломить потолок.

— Сама не знаю, — ответила Джулия.

Джейкоб попытался столкнуть этот снег с крыши разговора:

— Может, ты вспомнила, каково это, когда тебя судят.

— Может быть. Я не думаю, что она судила. Но я чувствовала себя, как на суде.

— Ты боишься этого чувства? — спросил Джейкоб.

За несколько дней до этого Джулия вдруг проснулась среди ночи, как от кошмара, хотя не могла вспомнить, что видела во сне. Она отправилась на кухню, нашла в \"ящике со всякой ерундой\" список учеников Джорджтаунской средней школы и убедилась, что Бенджи будет единственным в своем классе ребенком с двумя домашними адресами.

— Я боюсь, что нашу семью будут осуждать, — сказала она.

— А ты себя осуждаешь?

— А ты нет?

— В этом году из жалости пригласят меня, верно?

Джулия улыбнулась, благодарная за смену темы:

— Ну а почему этот год должен отличаться от других?

Впервые за несколько недель посмеялись вместе.

Джейкоб отвык от такой теплоты и теперь растерялся. Он не ожидал подобного, готовясь к репетиции этого разговора. Скорее ждал некоторой пассивной агрессии. Он думал, придется глотать от нее гадость за гадостью, и у него никогда не хватало духу — не оправдывались примерные расходы на самозащиту — прибегнуть к заготовленному набору ответных ходов.

Доктор Силверс убеждал его, что нужно просто присутствовать, сидеть со своей болью (а не отбрасывать ее от себя) и удерживаться от стремления к какому-то определенному исходу. Однако Джейкобу казалось, что ситуация потребует совершенно невосточной отзывчивости. Он постарается не говорить такого, что можно будет когда-либо позже обернуть против него, поскольку все сказанное будет подшито и сохранено навечно. Ему нужно будет изобразить отступление (скромно признавая ее правоту и демонстративно принимая мнения, которых втайне придерживался давно), не отступив ни на дюйм. Придется быть настолько коварным, что коварство самураев в сравнении показалось бы детской игрушкой.

Но по мере того как разговор обретал форму, Джейкоб понимал, что нет необходимости его как-то направлять. Выигрывать было нечего — следовало только уменьшать потери.

— \"Бывают самые разные семьи…\" — начала Джулия. — Подходящий вариант?

— Наверное.

— \"В одних по два папы. В других по две мамы\".

— \"Некоторые семьи живут в двух домах\"?

— Тут Макс решит, что мы покупаем летний домик, и обрадуется.

— Летний домик?

— Домик на побережье океана. \"Некоторые семьи живут в двух домах: один в городе, другой на берегу океана\".

Летний домик, подумала Джулия, сознательно обманываясь так же безоглядно, как обманулся бы Макс. Они с Джейкобом когда-то это обсуждали: не дом на берегу океана — такого они не могли бы себе позволить, — но что-то уютное, где-нибудь. Это и была важная новость, которую Джулия собиралась сообщить Марку в тот день, пока он не показал ей, насколько ее жизнь бедна новостями. Летний домик — это было бы здорово. Может быть, даже настолько здорово, что на время спасло бы положение или создало видимость крепкой семьи, пока не найдется следующий костыль. Видимость счастья. Если бы их могла устроить видимость — не ради других, а ради самих себя, — могло бы выйти достаточно близкое подобие настоящего счастья и получилось бы все удержать.

Они могли бы больше путешествовать. Планирование поездки, поездка, вспоминания — это помогло бы выиграть немного времени.

Они могли пойти на терапию для семейных пар, но Джейкоб выказывал странную привязанность к доктору Силверсу, и поход к другому психотерапевту расценивался бы как грех (очевидно, более тяжкий, чем просить фекального эякулята у женщины, которая тебе не жена); и когда Джулия представляла, что придется все открыть и тратить время и деньги на два сеанса в неделю, которые обернутся то тяжким молчанием, то бесконечными разговорами, то не могла наскрести в себе должного оптимизма.

Они могли предпринять именно то, чему она посвятила себя в своей профессии, но всячески противилась в жизни: обновление интерьера. У них дома столь многое можно было обновить: переоборудовать кухню (как минимум, трубы и электропроводку, но почему бы и не столешницы, не технику, а в идеале вообще все перепланировать ради большей обтекаемости и красоты); главную ванную; одежные шкафы; раскрыть заднюю часть дома в сад; прорубить пару окон в крыше над душевыми в верхнем этаже; закончить подвал.

— \"Один дом, где будет жить мама, один дом, где будет жить папа\".

— Ладно, — сказал Джейкоб, — давай я минуту побуду Сэмом.

— Давай.

— Вы хотите переехать одновременно?

— Да, хотим попробовать.

— А мне придется каждый день таскать вещи туда-сюда?

— Мы планируем жить в нескольких минутах ходьбы друг от друга, — сказала Джулия. — И это не будет каждый день.

— А ты это действительно можешь обещать? Я — сейчас я.

— Думаю, в этой ситуации можно и пообещать.

— И как мы будем делить время?

— Я не знаю, — сказала Джулия, — но не через день.

— А кто будет жить здесь? Я опять Сэм.

— Надеемся, хорошая семья.

— И мы хорошая семья.

— Да, конечно.

— У кого-то из вас был роман?

— Джейкоб.

— Что?

— Он такого не спросит.

— Во-первых, может и спросить. Во-вторых, это одна из тем, где, как бы маловероятны ни были вопросы, у нас должны иметься заготовленные ответы.

— Ладно, — сказала Джулия. — Тогда теперь я Сэм.

— Давай.

— У кого-то из вас был роман?

— А я кто? — спросил Джейкоб. — Я? Или ты?

— Ты.

— Нет. Дело совсем не в этом.

— Но я видел твой телефон.

— Стой, он видел?

— Не думаю.

— Не думаешь? Или не видел?

— Почти уверена, что не видел.

— Почему же сказала?

— Потому что дети знают такое, о чем мы и не подозреваем. И когда он помогал мне его открыть…

— Он помогал тебе его открыть?

— Я не знала, чей он.

— И он видел?..

— Нет.

— Ты сказала ему…

— Нет, конечно.

Джейкоб вернулся в образ себя самого:

— То, что ты видел, — это переписка с одним из сценаристов нашего сериала. Мы пересылали друг другу реплики для сцены, в которой два человека говорят друг другу довольно непристойные фразы.

— Убедительно, — признала Джулия, выйдя из роли.

— А у тебя, мама? — спросил Джейкоб. — У тебя ничего не было?

— Нет.

— Даже с Марком Адельсоном?

— Нет.

— Ты не целовалась с ним на модели ООН?

— Джейкоб, это что, правда нужно?

— Вот, теперь я буду тобой.

— Ты будешь мной?

— Да, Сэм, я целовалась с Марком на конференции. Это не было предумышленно.

— Никогда бы не использовала этого слова.

— Это было непреднамеренно. И даже не было приятно. Это просто случилось. И мне жаль, что это случилось. Я просила вашего отца принять мои извинения, и он принял. Ваш отец очень хороший человек…

— Мы получили представление.

— А ведь и правда, — сказал Джейкоб, — как же мы объясним причину?

— Причину?

Они ни разу не произнесли слова \"развод\". Джейкоб мог бы заставить себя произнести его, потому что развода не должно было быть. Но Джейкоб не хотел вытаскивать его на поверхность. Джулия не могла его произнести, потому что не была так уверена. Она не знала, куда его вставить.

Если бы пришлось говорить абсолютно честно, Джулия не смогла бы четко сказать, почему они делают то, что не могут назвать. Она была несчастлива, но не могла бы точно сказать, что подобную несчастливость какой-нибудь другой человек не счел бы счастьем. У нее были неисполненные желания — целое море, — но понятно, что они есть у каждого человека, состоящего или не состоящего в браке. Она хотела большего, но не знала, можно ли это большее где-нибудь найти. Когда-то это незнание вдохновляло. Вселяло веру. Теперь оно стало ничем. Просто незнанием.

— Что, если дети захотят знать, не планируем ли мы новые браки? — спросила Джулия.

— Я не знаю. А ты?

— Определенно нет, — сказала Джулия. — Этого не будет.

— Ты удивительно уверена.

— Ни в чем не уверена сильнее.

— Ты прежде во всем проявляла неуверенность, в хорошем смысле.

— Наверное, все было недостаточно очевидно для меня.

— Единственное, что для тебя очевидно, — это что наш конкретный образ жизни не подошел конкретному человеку, тебе.

— Я готова к следующей главе.

— Соломенная вдова?

— Может быть.

— А что насчет Марка?

— Ну и что насчет него?

— Он милый. Симпатичный. Почему не попробовать?

— Как ты можешь так легко отдать меня кому-то?

— Нет. Нет, ну просто у тебя с ним, похоже, есть какая-то общность, и…

— Не стоит за меня волноваться, Джейкоб. Я не пропаду.

— Я не волнуюсь за тебя.

Это прозвучало ужасно.

Он попробовал еще раз:

— Я волнуюсь за тебя не больше, чем ты за меня.

Опять не то.

— Марк хороший человек, — сказала Билли, возникнув в комнате.

Что, они сами появляются из обивки мебели, как опарыши из гниющего мяса?

— Билли?

— Привет, — сказала она, протягивая руку Джейкобу. — Мы еще не знакомы, хотя я о вас много слышала.

\"Интересно, что?\" — хотел спросить Джейкоб, но вместо этого взял ее руку со словами:

— А я много слышал о вас. — Ложь. — И кстати, только хорошее. — Правда.

— Я была наверху, помогала Сэму с его извинениями к бар-мицве, и тут мы вдруг поняли, что не знаем, как точно определяется извинение. Требует ли оно недвусмысленного раскаяния?

Джейкоб бросил на Джулию взгляд типа: \"Смотри-ка, какой словарный запас!\"

— Может ли он просто рассказать, что случилось, и объяснить? Обязательно ли там должны прозвучать слова Я сожалею?

— А почему сам Сэм не спросит?

— Он гуляет с Аргусом. И попросил меня.

— Я чуть позже поднимусь и помогу, — пообещал Джейкоб.

— Не уверена, что это нужно или, на самом деле, желательно. Нам как бы просто надо знать, что имеется в виду под извинением.

— По-моему, недвусмысленное раскаяние необходимо, — сказала Джулия, — но слова Я сожалею не обязательны.

— Я так и чувствовала, — сказала Билли. — Ладно. Что ж, спасибо.

Она двинулась прочь из комнаты, но Джулия окликнула ее:

— Билли!

— Да?

— Ты что-нибудь услышала из нашего разговора? Или только то, что Марк милый?

— Даже не знаю.

— Ты не знаешь, слышала ли что-нибудь? Или не знаешь, удобно ли будет ответить?

— Второе.

— Дело в том, что…

— Я понимаю.

— Мы еще не говорили с мальчиками…

— Я правда понимаю.

— И тут много всего в контексте, — вклинился Джейкоб.

— Мои родители развелись. Я все понимаю.

— Мы пытаемся решить, что делать, — пояснил Джейкоб, — просто пытаемся разобраться.

— Твои родители развелись? — спросила Джулия.

— Да.

— Давно?

— Два года назад.

— Я сожалею.

— Я не виню себя в их разводе, и вы себя не должны винить.

— Забавная ты, — сказала Джулия.

— Спасибо.

— Их развод, очевидно, не помешал тебе стать интересной личностью.

— Ну, мы же не узнаем, какой я могла бы стать в ином случае.

— Ты правда забавная.

— И правда спасибо.

— Мы понимаем, что это ставит тебя в неловкое положение, — добавил Джейкоб.

— Все нормально, — ответила Билли и снова повернулась к дверям.

— Билли! — позвала Джулия.

— Да?

— Ты бы могла сказать, что развод твоих родителей — это потеря?

— Для кого?

— Хочу поменять желание, — объявил Бенджи.

— Бенджи?

— Мне пора, — сказала Билли, поворачиваясь к выходу.

— Совсем не обязательно, — сказала Джулия. — Останься.

— Я хочу, чтобы вы поверили Сэму.

— Поверили в чем? — спросил Джейкоб, подхватывая Бенджи на колени.

— Мне пора, — сказала Билли и вышла за дверь.

— Я не знаю, — сказал Бенджи. — Я только слышал, как он говорил с Максом и сказал, что хотел бы, чтобы вы ему верили. И я решил пожелать его желание.

— Дело не в том, что мы ему не верим, — сказал Джейкоб, вновь злясь на Джулию за то, что не смогла принять сторону сына.

— А в чем?

— Хочешь знать, о чем говорили Сэм с Максом? — спросила Джулия.

Бенджи кивнул.

— У Сэма неприятности в Еврейской школе: на его столе нашли листок бумаги с написанными плохими словами. Сэм говорит, он их не писал. Его учитель уверен, что это Сэм.

— А почему вы ему не верите?

— Мы не говорили, что ему не верим, — сказал Джейкоб.

— Мы хотим ему верить, — сказала Джулия. — Мы всегда хотим быть на стороне наших детей. Просто на этот раз нам кажется, что Сэм говорит неправду. Это не значит, что он плохой. И не значит, что мы его меньше любим. Мы его любим. Мы стараемся ему помочь. Люди же все время ошибаются. Я все время ошибаюсь. Папа тоже. И мы все рассчитываем на прощение близких. Но для этого нужно извиниться. Хорошие люди не делают меньше ошибок, просто они умеют извиняться.

Бенджи задумался.

Вывернув шею, он заглянул Джейкобу в глаза и спросил:

— Тогда почему ты ему веришь?

— Мы с мамой считаем одинаково.

— Ты тоже думаешь, он врет?

— Нет, я тоже считаю, что люди ошибаются и заслуживают прощения.

— Но ты думаешь, он врет?

— Я не знаю, Бенджи. И мама не знает. Только Сэм знает.

— Но ты думаешь, он врет?

Джейкоб положил ладони Бенджи на бедра и подождал, пока ангел возгласит. Но ангела не было. И не было агнца. Джейкоб сказал:

— Мы думаем, что он не говорит правду.

— Вы можете позвонить мистеру Шнайдерману и попросить заменить мою записку?

— Конечно, — сказал Джейкоб, — мы можем.

— Но как вы передадите ему мое новое желание, не сказав вслух?

— А почему тебе не написать и не отдать ему?

— Он уже там.

— Где?

— У Стены Плача.

— В Израиле?

— Наверное.

— О, ну тогда не беспокойся. Я уверен, его рейс отменили и у тебя будет возможность поменять желание.

— Почему отменили?

— Из-за землетрясения.

— Какого землетрясения?

— В Израиле на прошлой неделе произошло землетрясение.

— Большое?

— Ты не слышал, как мы о нем говорили?

— Вы говорите много всего, о чем не рассказываете мне. Стена не упадет?

— Конечно, нет, — сказала Джулия.

— Если за что-то и можно не бояться, так это за Стену, — добавил Джейкоб. — Ей ничего не делается уже две с лишним тысячи лет.

— Это да, но было же еще три стены.

— Да, о них есть удивительная история, — сказал Джейкоб, надеясь, что сможет вспомнить обещанную историю. Она спала в его памяти со времен Еврейской школы, где ее рассказывали. Он не помнил, как и кто рассказывал, и вообще с тех пор о ней не думал, однако вот она, часть его самого, — часть, которую нужно передать. — Когда римская армия захватила Иерусалим, им приказали разрушить Храм.

— Это был Второй Храм, — заметил Бенджи, — потому что первый разрушили.

— Точно. Молодец, что знаешь. Ну и вот, три из четырех стен обрушились, но четвертая сопротивлялась.

— Сопротивлялась?

— Сражалась. Отбивалась.

— Стена не может отбиваться.

— Не поддавалась разрушению.

— Ага.

— Она выдержала удары молотов, кирок, дубин. Римляне заставили слонов толкать ее, пытались поджигать, даже специально изобрели подвесной шар-таран.

— Круто.

— Но казалось, ничто не могло обрушить четвертую стену. Солдат, которому поручили снести Храм, доложил командиру, что разрушены три из четырех стен Храма. Но вместо того, чтобы признать — четвертую стену просто не смогли снести, — он предложил оставить ее.

— Для чего?

— В доказательство их мощи.

— Не понимаю.

— Люди, увидев эту стену, смогут представить грандиозность Храма и врага, которого повергли римляне.

— Что?

Джулия пояснила:

— Все поймут, каким огромным был этот Храм.