Пока мы с Джолли рубили ветки и связывали их наподобие салазок, на равнине появился волк. Мы знали, что он где-то поблизости, потому что и ты, и Сеид вели себя беспокойно, а через некоторое время и увидели его. То справа, то слева от нас мелькала его серая шкура. Потом он снова нырнул в заросли сухой травы, но лишь для того, чтобы чуть позже вернуться с двумя или тремя своими сородичами. Волки уселись на опушке жалкого леска и стали за нами следить.

А мы впрягли тебя, Берк, в эти довольно неуклюжие салазки и двинулись по следу, оставленному Джорджем. Примерно через две мили мы снова услышали волков – сперва, правда, они только шуршали в траве, но потом и запели. Помнится, ты сразу разозлился: хвостом молотил как бешеный и фыркал, как локомотив. И все пытался развернуться, чтобы как следует их рассмотреть. А когда один из волков метнулся через тропу прямо у тебя перед носом, ты тут же рванул за ним, и я лишь с огромным трудом тебя удержал, иначе ты бы наверняка перевернул салазки, на которых лежал Мико. У него, бедняги, лицо стало совершенно серым, и он почти ничего не говорил, разве что все повторял: «Мне холодно».

– Он выживет? – напрямик спросил я у Джолли.

– Наверное, – ответил он. – Если эту ночь продержится, то выживет.

Наконец мы добрались до какой-то заброшенной фактории и забаррикадировались внутри пустого склада с весьма тонкими стенами. Обнажившиеся стропила пересекались у нас над головой под какими-то странными углами, и между ними виднелись звезды. Под дверью была здоровенная щель, а из стен кое-где выпали саманные кирпичи, и в дыры заглядывала ночная тьма. Снаружи доносилось пение волков. Самый отчаянный из них то и дело бросался на длинные тени, отбрасываемые нашим костром и мелькавшие в щели под дверью. Наверное, тени казались ему живыми людьми. Время от времени мы стреляли вслепую, но волки лишь отбегали ненадолго и вскоре опять возвращались.

Шоу сидел у костра, весь в поту, и бубнил:

– Небось хотите уйти, а меня тут бросить им на съедение?

– Нет, – кратко ответил Джолли.

– Я тебе не верю.

– Да не уйдем мы!

Мы с Джолли сели спиной к спине, и дула наших винтовок почти касались дыр в саманных стенах. Шоу был настолько бледен, что казался почти зеленым, и изо всех сил старался не уснуть. Видимо, опасался, что, если уснет или хоть на минуту потеряет сознание, мы его попросту прикончим. А еще он непрерывно говорил, даже пары минут помолчать не мог:

– Какое-то время я работал с одним траппером неподалеку от Медисин Боу^[45]. Так он часто сам снимал с виселиц повешенных индейцев сиу, чтобы использовать их тела как наживку для волков. А когда мы с ним в одной горной долине обнаружили целую кучу зверски убитых мормонов, он ни одного из них взять для наживки не захотел. Я тогда решил, что он грех на душу брать не хочет. А он, знаете, что мне сказал? «Дело не в том, что я этим мормонам зла не хочу – дело в самих волках. Волки три недели голодать будут, но даже волоска на теле белого человека не тронут. В этом отношении индейцы куда страшнее волков».

– Ты уверен? – сказал Джолли. – Что-то не похоже, чтобы волки долго думали, сожрать им тех четверых, что на нас напали, или не сожрать.

Он положил голову Мико к себе на колени и пытался влить ему в рот сквозь стиснутые зубы хоть несколько капель воды. Я протянул Джолли свою фляжку, и Мико вдруг сам стал пить и пил так долго, что мне пришлось фляжку отобрать.

– Богом клянусь, Мисафир, – сказал он. – Это был самый лучший напиток на свете.

Потом он вдруг сел, огляделся и сказал Джолли:

– Али, я просто поверить не могу, в какой заднице мне умирать придется. – А через пару минут он уже снова впал в забытье.

Шоу пристально наблюдал за ним, потом изрек:

– Не похоже, что и ему выкарабкаться удастся.

Через некоторое время один из волков стал нагло скрестись в дверь, да с такой силой, словно вот-вот прорвется внутрь. Джолли выстрелил, но волк лишь на мгновение затих, а потом принялся скрестись еще более ожесточенно. Из-под двери так и летела земля, а потом мы увидели и его быстро мелькающие лапы. Лапы работали вовсю, и Шоу в ужасе пробормотал: «Господи!» А ты, Берк, все раскачивался взад-вперед, злобно плевался и, если б я тебе позволил, наверное, вмиг бы разнес и собственную упряжь, и всю эту жалкую постройку. Я лег на живот и выстрелил под дверь прямо в быстро мелькающие волчьи лапы. Но волк продолжал копать. Потом к нему присоединился второй. А вокруг их собралось уже так много, что казалось, будто весь мир заполнен их воем.

– Я ужасно рад, – сказал вдруг Шоу. – Да, ужасно рад, что вы, ребята, сейчас со мной. – А потом вдруг повернулся и ударил Мико каблуком сапога прямо в грудь.

Вой, который исторг Мико, был более всего похож на волчий. Джолли вскочил. А я так и остался лежать на животе, целясь под дверь. Мико обливался кровью, он буквально утопал в крови, и тут я увидел, что дуло винтовки Джолли уперлось Шоу в шею под подбородком. Да, я отчетливо помню, как Шоу валялся на спине, раскинув ноги, и содрогался всем телом, тщетно пытаясь сесть.

– Господи, – приговаривал он, – возьми меня к себе! Возьми меня, Господи!

– Ни к какому Господу ты не пойдешь, а пойдешь ты прямо в зубы к этим дьяволам за стеной! – рявкнул Джолли.

– Возможно. Но теперь у них, по крайней мере, работы хватит, прежде чем они до меня доберутся.

Берк… ты и сам там был. Помнишь, как Джолли застыл, глядя вниз, на распростертого Шоу? Я и сам тогда не успел понять, что делаю. Я мгновенно повернулся к ним и один раз выстрелил Шоу в голову. И сразу все вокруг – даже волки – затихло.



* * *

Мы завернули Мико в одеяло и похоронили его прямо там, под полом этого маленького склада. Там он и сегодня спит. В последующие годы мы с тобой только один раз туда возвращались – помнишь? – и долго стояли, прислушиваясь, но Мико так и не появился. Я этому даже рад был, ибо это означало, что никто его покой не нарушил.

А вот тело Шоу мы оттуда выволокли и тащили еще, должно быть, миль восемь. И только тогда бросили на съедение волкам. Я даже ни разу не обернулся после того, как мы его там оставили, чтобы его душа меня не коснулась, не вселила в меня свое желание.

Следы, оставленные Джорджем, ветер уже успел занести пылью, так что мы довольно долго шли почти наугад. Да еще приходилось чуть ли не силой тащить за собой бедную Салех, потерявшую ездока, потому что она то и дело останавливалась и ждала Мико. Только через три дня мы наконец нашли воду – мелкий узенький ручеек, который, сверкая, как зеркало, бежал по пыльной равнине. К этому времени ты, Берк, уже прямо весь исплевался и даже стал немного пошатываться, да и горб твой совсем обвис без воды.

Мы с Джолли опустились рядом на четвереньки, как звери, и пили, пили, пили, чувствуя на лицах чудесное теплое отражение солнечного света и испытывая невероятное безмолвное облегчение.

Потом Джолли помолился и вдруг сказал:

– Представь, что мы с тобой обратно ко всем остальным не вернулись.

– Представляю!

– Я серьезно, Мисафир. Мы ведь могли бы притвориться, будто тоже здесь погибли. А сами пошли бы куда-нибудь искать свою судьбу и удачу. Разве нас кто-то хватился бы? Разве кто-то стал бы по нам тосковать?



* * *

Знаешь, Берк, иногда мне кажется, что Джолли и в самом деле хотел так поступить. Хорошо, что он все это мне высказал, потому что я сразу увидел в нем душу вечного скитальца, почувствовал в нем ту неистребимую потребность, от которой он за всю жизнь так и не смог избавиться. Должен признаться, что и я тогда испытывал искушение все бросить и уйти – что, не сомневаюсь, ничуть тебя не удивило бы. Но потом я вспомнил Джорджа и Лило, которые ждут нас у костра, и в кои-то веки убежать не решился. Вот почему поздним октябрьским вечером мы вновь присоединились к каравану Била, догнав его на восточном берегу реки Колорадо, где она, покинув каньоны, успокаивается и неторопливым широким потоком спускается вниз, до самой Юмы.

Нед Бил несколько раз был вынужден разворачивать караван и искать возможность переправиться через реку, но моста в те времена еще не было, из воды у берега торчали лишь верхушки базальтовых скал, которые постепенно скрывались в глубокой воде. Вверх и вниз по течению были посланы разведчики, но никаких утешительных сведений они раздобыть не сумели: никаких мелководий, где можно было бы вброд переправиться на тот берег, обнаружено не было, и нам стало ясно, что придется как-то переплыть через реку вместе с верблюдами.

– Ну, они же, разумеется, умеют плавать? – неуверенно спросил Бил, и все поняли, что он с таким нетерпением ждал нашего возвращения, чтобы задать Джолли именно этот, мучивший его вопрос, прежде чем направить людей и животных в воду и, не дай бог, утопить всех верблюдов, принадлежащих военному министерству.

Но оказалось, что и Джолли этого не знает. Он в задумчивости мерил шагами берег, высматривая наиболее пологий спуск к воде, и я спросил у него:

– Ты когда-нибудь видел, чтобы верблюд плавал?

– Где же это я мог увидеть плавающего верблюда?

А вокруг уже стали собираться индейцы из племени мохаве, вернувшиеся со своих полей; женщины с темными татуировками на лицах что-то шепотом втолковывали детям; долговязые юноши собрались в кучку и осторожно улыбались, явно сомневаясь в наших возможностях.

К полудню все повозки тем не менее были переправлены на тот берег; при переправе, правда, утонули мул и лошадь. Теперь нам оставалось только связать верблюдов вместе и первым направить в воду их вожака. Джолли, оскальзываясь, спустился к самой воде, но Сеид не сразу последовал за ним. Некоторое время он сопротивлялся, но каменистая осыпь на берегу сама тащила его вниз, и он решил сдаться и все-таки вошел в воду. Вода словно расступалась перед ним, обтекая его шею и горбатую спину, а его длинные ноги бледными белыми пятнами мелькали в мутной глубине.

Все наши радостно закричали, приветствуя решительность Сеида, а вот индейцы мохаве молчали, один за другим отворачиваясь от нас и глядя вниз по течению реки, где возникло еще одно невероятное явление: корма серого огромного корабля, который медленно преодолевал последнюю излучину реки. Это был колесный пароход «Генерал Джезап». Когда он повернулся к нам боком, весь его великолепный корпус стал хорошо виден, и я по сей день не уверен, Берк, кто тогда больше удивился внезапно увиденному: индейцы, впервые узревшие столь великолепное судно в водах Колорадо, ранее недоступных для навигации, или люди на борту этого судна, с изумлением рассматривающие верблюдов, которые спокойно переплывали реку.

К сожалению, эта переправа стала первой и последней для бедной Салех, силы которой без того были подорваны и долгим мучительным путешествием к растерзанному каравану переселенцев, и гибелью Мико. Нед Бил хотел просто оставить верблюдицу на том берегу, надеясь, что она сама сумеет о себе позаботиться, но Джолли сказал, что это вряд ли будет истинным проявлением милосердия, и Бил с ним согласился. «Делай, как сочтешь нужным, – сказал он, – только мне потом ничего не рассказывай».

Он даже в дневник свой не стал записывать, как Джолли прямо на берегу Колорадо перерезал Салех горло, выпустил из туши кровь и разделал ее под внимательными взглядами стоявших вокруг мохаве. Потом Джолли разрубил тушу верблюдицы на большие куски и по одному передал их ждущим индейцам.

К вечеру от Салех остался только ее горб, и Эб, испытывая определенные сомнения, долго жарил его на вертеле, пока он не покрылся черной коркой. Потом мы еще долго сидели у костра, глядя, как тот пароход подплывает все ближе и ближе, и говорили о Мико, о том, какой он был нетерпеливый и храбрый, как плохо понимал шутки, как всегда заботился о своей одежде, и наши сердца были полны памятью о нем. Вокруг, в кустах с серебристой листвой шуршали какие-то мелкие ночные твари. А на некотором отдалении от нас и на противоположном берегу разожгли свои костры индейцы мохаве.

Когда все остальные наконец улеглись спать, мы с Джолли еще долго сидели рядышком у костра, и сна у нас не было ни в одном глазу.

– Слушай, – сказал Джолли, – а ведь эти индейцы, похоже, довольно спокойно отнеслись к появлению такого большого судна?

– Да, пожалуй.

– Они, по-моему, даже не особенно удивились.

– Мне тоже так показалось.

– И наши верблюды на них, похоже, особого впечатления не произвели.

Это, по всей видимости, его беспокоило, и он все пытался решить эту головоломку.

– Наверное, для них все одно – что корабль, что верблюд, – рассуждал он. – Действительно, какая разница-то? Никакое это для них не чудо. Просто некие новые способы, чтобы окончательно их добить, прогнать с их собственных земель.

– Вполне возможно.

– Знаешь, Мисафир, моя бабушка часто рассказывала, что, когда турки впервые появились в ее родном городе, они первым делом стали строить большой мост. Но никто из местных так и не смог себя заставить относиться к этому мосту как к чему-то замечательному и очень полезному, хотя туркам очень этого хотелось; им хотелось, чтобы жители города поверили, что этот мост – настоящее чудо. Только у них ничего не вышло: люди прекрасно понимали, что это чудо не для них создано.

– А ты сам разве не турок?

Он провел ладонью по глазам.

– Мне иногда теперь кажется, я должен был бы им стать.

– Ну, так тебе повезло, что ты это понимаешь и можешь считать себя либо тем, либо другим, а не кем-то непонятным, как я.

– По-моему, ты ошибаешься, Мисафир: ведь ты такой же, как я. И по твоему языку, и по самому твоему нутру – ты такой же.

Не стыжусь признаться тебе, Берк, от этих слов у меня потеплело на душе; мне казалось, будто Джолли только что взял да и обнял меня. Некоторое время я молчал, пытаясь справиться со своими чувствами, потом все же сказал:

– Ну, это уже кое-что. Спасибо тебе.

«Генерал Джезап» пришвартовался, и всю ту долгую и удивительную ночь вплоть до утра мы наблюдали, как на берег сходят пассажиры, грубые немытые торговцы и охотники-трапперы. Они явились, вторглись на эту землю, несмотря на наше горе, с добытыми шкурами, чемоданами, сундуками, скрипками и бочонками с виски, а также со своим весельем по случаю завершения долгого плавания.

Мы уже завтракали, когда я заметил, как по сходням протопала еще одна пара сапог – это были очень знакомые пятнистые сапоги из телячьей кожи. Как ты думаешь, Берк, кто был в этих сапогах? Впрочем, ты уже догадался. Кто еще в этом странном диком мире мог надеть сапоги из телячьей кожи, сходя с парохода в южном течении реки Колорадо? Разумеется, только старый волчище шериф Джон Берджер!

Я бы, наверное, счел, что он давно уже среди мертвых, если бы он не прошел так решительно сквозь толпу и не угодил прямо в объятия Неда Била.

– Интересно, что этому человеку здесь нужно? – спросил я у Джорджа.

Тот навел кое-какие справки и сообщил:

– Он, похоже, какой-то юрист. Старый друг нашего лейтенанта.

Ладно. Я тут же спрятался в палатке, а потом весь день старался держаться подальше от лагеря, да еще и голову закутал. Но уже вечером Берджер отыскал меня у костра и сказал, схватив за руку:

– По-моему, я тебя знаю.

Поскольку я весь день думал только о нашей с ним последней встрече, я тут же подтвердил это:

– Конечно. Мы с вами еще в Форт-Грин встречались. – Увы, я слишком поспешил. Лучше б мне было чуть помедлить с ответом, перевести дыхание. Едва эти слова сорвались с моих губ, как брови Берджера грозно сошлись на переносице – ясное дело, он пытался вспомнить, уж не тот ли я человек, которого он подозревает в стародавнем преступлении, иначе с какой стати мне, черт возьми, вспоминать какой-то ничем не примечательный вечер в Форт-Грин, да еще и говорить об этом так уверенно? Конечно же, я тогда сам себя выдал.

– Да, наверное, – сказал наконец Берджер, – только я, черт побери, совершенно этого не помню.



* * *

Ты вряд ли можешь упрекнуть меня, Берк, что я тогда так поступил – хотя с тех пор я много раз размышлял о том, как все могло бы для тебя повернуться, если бы я решил действовать иначе. Но прежде чем начать действовать, я заглянул в свою фляжку, слегка ее наклонив, и увидел какую-то мерзкую пивную с серыми стенами, чьи-то покрытые веснушками руки, миску с недоеденным супом. По-моему, именно это видение и придало мне мужества. Должно быть, решил я, мне привиделся я сам в прежние времена. В общем, в последний раз лежа в палатке вместе с другими погонщиками верблюдов, я представлял себе, как буду идти на север, пока хватит сил, пока не паду, измученный жаждой или сраженный пулей.

Мы ведь уже столько прошли вместе – разве мог я просто оставить тебя и уйти?

Джолли уже ждал нас, когда я вывел тебя в лес.

– Кто этот человек? – спросил он.

– Какой человек?

– Тот, от которого ты бежишь?

– Никто.

– Никто? И из-за него ты крадешь верблюда, принадлежащего военному ведомству?

Я ответил не сразу, но все же ответил:

– Он тот самый человек, который, если помнишь, три года назад искал Лури Мэтти.

Джолли довольно долго молчал, курил, и в свете раскуренной трубки я видел часть его лица.

– Мне бы следовало пристрелить тебя, – наконец сказал он. – Мне бы следовало прямо сейчас тебя пристрелить. – Затем он снял свою шляпу и, выставив челюсть, повернулся ко мне боком: – Бей сюда. – И он ткнул пальцем, в какое место надо бить. – Только уж постарайся меня не прикончить.

Часть 6




Полдень


Амарго

Территория Аризона, 1893 г.

Примерно в миле от дома Нору настиг пылевой смерч. Сперва она приняла его за бегущую антилопу, но, когда смерч свернул в ее сторону, она увидела, что это всего лишь Док Альменара едет по дороге на своей новенькой рессорной бричке – бричка была чудесная, черная, сверкающая. Она была почти оскорбительно хороша, как, впрочем, и та пара лошадей, что была в нее впряжена. Приподняв шляпу, Док, этот бывший кастилец, а ныне мексиканец, уже издали кричал, привстав на козлах: «Привет, привет, привет! Привет этому дому!»

В свои шестьдесят – так, по крайней мере, слышала Нора – Гектор Альменара Вега неизменно занимал первое место в соревнованиях пильщиков твердой древесины, а спать ложился последним в доме. Высокий, гибкий, прямой, как гвоздь, он в любом обществе выделялся своей неукротимой энергией паука-сенокосца. Густая с проседью борода украшала его подбородок точно напоминание о том, что и шевелюра у Дока некогда была великолепной. Нора никогда не видела, чтобы Альменара был одет неподобающим образом; он всегда был в некой «униформе»: в шляпе, защищавшей его от солнца, во фраке, в галстуке, в начищенных до ослепительного блеска башмаках и в мягких перчатках для верховой езды, способных вызвать почтение у любой из антилоп, хотя их сестра и пожертвовала жизнью ради создания этих перчаток. Док уже лет двадцать служил врачом-терапевтом в Амарго, где часто стояла жара под пятьдесят градусов, но одевался всегда так, как, по его мнению, должны будут одеваться в том Амарго, каким этот город непременно станет в недалеком будущем. Он видел его деловым, шумным, с настоящим железнодорожным вокзалом, полным людей, которые склонны иметь те же воззрения, что и сам Док, способны цитировать оперную музыку, со знанием дела рассуждать о военных кампаниях и цене на золото и вообще быть представителями того общества, что Альменара загадочно именовал «рыночным». Пока что подобных людей здесь найти было трудно. Эммет насмешливо именовал их «любителями устриц».

– Честно говоря, – как-то призналась мужу Нора, – я даже рада, что у Дока такие изысканные вкусы, ведь без этого мне вряд ли довелось бы когда-нибудь черепаший суп отведать. И он, кстати, никогда не угощал нас устрицей.

Эммет стиснул жене руку и, желая ее поддразнить, сказал:

– Не стоит употреблять этих беспозвоночных singularia tantum^[46].

Мальчики в итоге стали называть его Доктор Гектор. А он стал им настоящим другом, и сам во многих отношениях казался ребенком – снисходительный, веселый, способный на неожиданные выходки. Казалось, этот очаровательный человек никогда не станет взрослым. Ничего удивительного, что и теперь Тоби и Джози буквально наперегонки бежали Доку навстречу, и Тоби протягивал ему мертвую растерзанную пустельгу, точно лучший в мире приз. Док самым естественным и вполне узнаваемым жестом выразил свое восхищение, рассмотрел мертвую птицу, а затем его руки в перчатках изобразили настоящую пантомиму, рисуя в воздухе некий прямоугольник. Когда Нора подъехала к ним, наставления доктора уже подходили к концу:

– Вот так, кабальеро, и следует препарировать мертвую птицу.

– Не вздумай ничего такого делать с этой гадостью! – тут же воскликнула Нора. – Господи, Тоби, ты меня слышишь?

Док обернулся:

– Хозяюшка! Вы в город ездили? Как там наш шериф?

Нора с трудом скрыла изумление:

– Я его не застала.

Альменара подбоченился и покачал головой.

– Между прочим, сей молодой человек раздобыл отличный экземпляр пустельги, – сказал он. – Этот дар существенно превосходит мое собственное скромное подношение. – Он взял с сиденья накрытое полотенцем блюдо и церемонно подал Норе. – Pan dulce^[47].

Лучше б он воды привез, подумала она и на всякий случай скользнула взглядом по задку брички, но никакого бурдюка с водой на заднем сиденье, аккуратно застеленном одеялом, разумеется, не было. Ну и ладно – тем более Эммет не любит, когда она принимает «скромные подношения» Дока. Он и так всегда берет с них слишком малую плату за свои услуги и старается заехать без предупреждения, чтобы у них не было повода отказать ему в осмотре ребенка. У Норы даже рука, которой она держала блюдо, вспотела, так долго они обменивались любезностями. Док сообщил, что его сын Алехандро чувствует себя прекрасно и учится в Мехико, а жена его, слава богу, опять стала вполне прилично спать по ночам благодаря тому, что жара в последнее время несколько спала, и чувствует себя неплохо, даже весьма неплохо, – это была самая сдержанная оценка семейных обстоятельств, какую Норе когда-либо доводилось от него слышать. Помнится, она с изумлением наблюдала, как на рождественском празднике высоченный доктор и его маленькая коренастая супруга весьма посредственно, но самозабвенно танцуют польку, словно восставая против трудностей времени и здешней жизни.

Войдя в дом, Док Альменара начал с осмотра того «чуда природы», которое являл собой Тоби со своими оттопыренными ушами, неровными крупными зубами и длинными тонкими конечностями.

– Да ты с каждым днем в росте прибавляешь! Тебя, похоже, дома просто закармливают! – Док ласково поскреб стриженую голову Тоби. – О, прямо настоящий ежик! Вши заели, да? А как давно они перестали кусаться? – Ответ Тоби – «Уже целую неделю!» – показался ему прямо-таки поводом для празднования. Однако, осматривая глаз мальчика, доктор стал серьезным. – Ты свет или огонь как этим глазом воспринимаешь? – Тоби изобразил в воздухе нечто стремительное, зигзагообразное. Док, приподняв мальчику веко, наклонился к самому его глазу. – А в пространстве ты хорошо ориентируешься? Сразу дорогу находишь?

– Да, легко.

– А почему повязку на этом глазу не носишь?

– Жарко очень.

– И по-прежнему ездишь верхом?

– Нет, если можно без этого обойтись.

Док покачал головой:

– Мы же с тобой заключили джентльменское соглашение: никакой езды верхом.

– Но, Док, я же не просто так верхом езжу. Я работу выполняю.

– Я ведь тебе ясно сказал: один раз хорошенько грохнешься с коня на землю – и совсем ослепнешь! – Альменара повернулся к Норе: – Никакой езды верхом, никакой тяжелой работы по дому, никакого ныряния в озере.

– Господи, да где ж тут взять озеро, да еще чтоб там нырять было можно, – вздохнула Нора.

– Ну, я не знаю, может, у него есть какой-то тайный источник, о котором знает только он один. Когда Алехандро был твоим ровесником, Тоби, он вечно искал и находил нечто невозможное. Думаю, он мог бы привести израильтян в землю Ханаанскую меньше чем за неделю. – Он снова провел рукой по ежику на голове Тоби. – Очень надеюсь, что твоя шевелюра скоро отрастет. Что хорошего жить с самым лучшим мастером-парикмахером по эту сторону сторожевой заставы, если нельзя явиться к ней с подходящей компанией? – Упомянутый «мастер» стоял тут же, в дверях, и смущенно крутил свою рыжую косу. – Ну что, Джози, – обратился к «мастеру» Док, – по-прежнему людей подстригаешь?

– Когда людям нужно, конечно, стригу.

Док поскреб сверкающий лысый купол собственной головы:

– А с этим справиться в твоих силах?

– Знаете, Доктор Гектор, у меня папа был когда-то таким же лысым, как вы, так я умащивала его голову маслом, смешанным с соком примулы.

Эти его вечные намеки на растущую лысину были связаны то ли с привычкой, то ли с уязвленным тщеславием. Норе казалось, что причина, скорее всего, в последнем. Доктор был единственным человеком в городе, имевшим настоящую газовую плиту – приобретение которой он даже не попытался представить как подарок жене. Мало того, он даже лично отправился на городской склад, чтобы ее забрать. Везущая плиту упряжка из восьми мулов напоминала похоронную процессию. И Нора, стоя на крыльце типографии «Ларк и сыновья» и наблюдая торжественную встречу плиты – огромной, гладкой, сверкающей, – тогда, помнится, подумала, как думала и сейчас, что Доку легко можно простить подобные пороки, ибо он и тщеславие свое тешит от чистого сердца. Док во всем был искренним. Никто другой, если ему и впрямь не все равно, что о нем говорят, не был способен спровоцировать такое количество сплетен. Но Док всегда оставался самим собой – со всеми.

В данный момент он навис над бабушкой:

– А как тут у нас поживает миссис Харриет? Все такая же проворная?

– Она сегодня опять сама по дому передвигалась! – сообщила Джози.

– Мы ведь, кажется, договорились: никаких выдумок? – остановила ее Нора.

– Но это же правда! – Джози повернулась к Доку: – Я сегодня утром завтрак готовила и к ней спиной стояла, но разговаривала громко, как вы велели, и медленно, чтобы она все успела понять. Я ей о Монтане рассказывала – как там на Рождество ярмарку устраивают, и эта ярмарка, как говорят, лучшая в мире, потому что там поблизости много немцев проживает, – только ей, похоже, не очень-то интересно было меня слушать, потому что когда я обернулась, то увидела, как вот этот вот молодой мистер вкатывает нашу бабушку с веранды обратно в кухню. – И Джози, видя удивление доктора, быстро-быстро закивала в подтверждение своих слов. – Сама я, правда, так и не видела, как она со своим креслом управляется, но, богом клянусь, это чистая правда. Вот Тоби спросите. И случается это с ней всегда примерно в одно и то же время: или рано утром, или сразу после заката. Ума не приложу, почему это так, только думается мне, что как раз в это время ее настолько воспоминания о прошлом одолевают – какой она была до того, как у нее мозг повредился, – что она, собрав все свои силы, отправляется искать себя прежнюю.

– Как вы чудесно об этом рассказали, Джози! – Док с горячностью потряс ей руку. – У вас душа поэта.

– Чем зря болтать и понапрасну тратить драгоценное время доктора, – сказала Нора, – ты бы, Джози, лучше показала ему непонятную сыпь, что у тебя на шее высыпала.

А Док, воспользовавшись тем, что Джози испуганно примолкла и даже рот ладонью прикрыла, вновь обратился к бабушке:

– Это правда, миссис Харриет? Вы действительно пытались вырваться из тюрьмы? – Щеки старушки горестно обвисли. Альменара внимательно осмотрел ее, осторожными легкими нажимами обследуя суставы – сперва на одной руке сверху вниз, потом на другой. Затем он постарался вызвать ее улыбку и получил возможность взглянуть на стертые пеньки зубов; незаметным движением приподняв ей губы, он создал полную иллюзию того, что она сделала это самостоятельно. Пока с ней не случился удар, бабушка вела себя с доктором весьма настороженно и всегда хитро уворачивалась от любых прикосновений. Казалось, ее достоинство пострадает, если она выдаст свою неприязнь к нему, а заодно и ко всем остальным мексиканцам. А сейчас лишь ее душа сражалась с ним из последних сил. Это было видно и по ее глазам, и по каждому дюйму ее омертвевшего тела. Он все понимал, разумеется – наверняка, как догадывалась Нора, он не раз сталкивался с подобным отношением со стороны переселенцев, впервые оказавшихся на территории, ранее принадлежавшей Мексике. И чем яростней пациенты Дока ему сопротивлялись, тем более сосредоточенным он становился, стараясь ни в коем случае не позволить им отвлечь его от его дела. Сейчас, стоя с ним рядом, Нора испытывала одновременно и смущение, и некое хищное удовлетворение от того, что старуха явно не в состоянии скрыть свои подлинные чувства.

Наконец Док повернулся к Норе:

– А вы-то как, миссис Ларк?

А она всего лишь страшно хотела пить. Трое мальчишек, никчемная девчонка, увечная старуха – им, конечно, вода была необходима в первую очередь. Вчера она легла спать, умирая от жажды, и сегодня утром проснулась, тоже умирая от жажды; за день горло ее так пересохло, что ей больно было говорить; а смягчить воспаленное горло удалось лишь глотком виски да чашкой горького кофе, так что стало еще хуже. Она уж и вспомнить не могла, когда в последний раз имела возможность пить воду большими глотками. Но Доку она сказала:

– У меня все хорошо, только голова немного болит.

Он пощупал ей лоб.

– Может быть, вы слишком долго пробыли на солнце?

– Да, возможно.

– Нора, – лукаво спросил вдруг он, словно желая ее поддразнить, – признайтесь: вы, случайно, тайком не пьянствуете, нет?



* * *

Они продолжили беседу за маленьким столиком в гостиной. Через окно Нора могла наблюдать за маневрами Тоби и Джози, которые в данный момент во дворе строили склеп для мумифицировавшегося трупика птички. Ей нечем было угостить гостя, кроме куска кукурузной лепешки, и он неловко пристроил тарелку себе на колени с видом человека, который готов принять и такие страдания, если нужно, но ни на секунду раньше, чем это будет абсолютно необходимо.

– Хоть я и рада повидать вас, Гектор, но должна признаться: мы вас к себе в последнее время не приглашали, потому что совершенно выбиты из колеи и в долгу, как в шелку.

Он остановил ее, подняв руку:

– Нора, если б я лечил только тех, кто в состоянии оплачивать каждый мой визит, то мертвых у нас в городе было бы во много раз больше, чем живых.

– Что ж, если верить Джози, их уже и так больше.

Альменара рассмеялся, продемонстрировав все свои зубы, и вытащил потрепанную записную книжку.

– Когда, как вы думаете, вы снова будете платежеспособны? – спросил он. – Десятого? Одиннадцатого?

– Да.

– Я дам вам отсрочку до восемьдесят пятого. – И он начертал что-то в воздухе невидимой ручкой, словно делая пометку в книжке. – Но если и тогда вы не погасите свою задолженность, миссис Ларк, то пеняйте на себя.

– Гектор…

Она не сумела скрыть, что тронута его шуткой, и голос ее дрогнул, за что Док тут же вознаградил ее пожатием руки и с хрустом вгрызся в принесенное угощение, рассыпая похвалы ее кулинарным талантам. Нора его не останавливала, прекрасно зная, что жена Дока, Амада Риос Боррего де Альменара, стоит ей засучить рукава и дать наставления девушкам-служанкам, способна в любой момент подтвердить свою славу лучшей поварихи на всей Территории Аризона. Люди, которых накормили и напоили в ее доме, ели в других местах только для того, чтобы лишний раз себе напомнить: нужно быть благодарным судьбе за то, что после ее великолепного угощения они сумели встать и до дома добраться.

– Мне почему-то кажется, доктор, что вы здесь не только для того, чтобы простить нам наши долги, – помолчав, сказала Нора.

– Нет, конечно. – Он говорил невнятно, и она догадалась, что сухая лепешка прилипла к нёбу. – Я попросил Эммета о встрече, и он пригласил меня приехать.

– Вот как?

Норе казалось, что она все-таки сумела сделать свою улыбку хоть чуточку шире, но, увы, это ей не удалось. Альменара внимательно наблюдал за ней.

– Ага, – сказал он, – значит, он вас не предупредил. Ну, это ничего, я только рад побыть в вашем обществе, пока он занят.

– А вы… именно сегодня договаривались встретиться?

– Да, мы еще на прошлой неделе об этом условились. – Судя по выражению лица Дока, он с трудом сдерживал раздражение и очень старался не озираться вокруг. – Но, боюсь, Эммет о нашей договоренности просто забыл.

– Не думаю, Док, что он мог об этом забыть. По-моему, забывчивостью он не страдает. Однако нам с вами, видимо, придется какое-то время подождать его возвращения.

– Значит, его и дома нет?

– Он застрял где-то в Кумберленде, пытаясь пополнить наши запасы воды, – сказала Нора. – Вы знаете Пола Григгза?

– Весьма поверхностно.

– Вот он как раз и снабжал нас водой в последние два года. Да только тоже куда-то пропал.

– Боже мой. – Губы его слегка дрогнули – то ли от досады, то ли от огорчения.

– Эммет считает, что либо из-за засухи у них сложности с поставкой воды, либо Пол попросту собирается выжать нас досуха, ведь после отъезда Флоресов ему только один наш участок приходится водой снабжать.

– Вот ведь ублюдок! – Альменара сердито выбил трубку о собственное бедро. – Простите меня, Нора. А вы знаете, какие люди занимаются доставкой воды? Это самая мерзкая и жалкая категория воров, которые знают, на каких участках у людей пересохли колодцы, и мошенническим образом заставляют их покупать то, что должно было бы поставляться бесплатно. И при этом они считаются всего лишь обыкновенными работниками доставки. Надеюсь, Эммет даст ему хорошего пинка. – Док с укором уставился на Нору: – Но почему же, Нора… почему было не прийти ко мне?

– Вы точно так же измучены засухой, как и все остальные.

– Даже если и так. Вы, не колеблясь, должны были просто попросить. Когда вы ожидаете его возвращения?

– Теперь в любой момент, – сказала она. И вдруг призналась, хотя причина этого признания была не совсем ясна даже ей самой, ибо она пребывала в состоянии какого-то мучительного, подвешенного ожидания: – Но, если честно, он еще два дня назад должен был вернуться.

Она легко могла себе представить, каких усилий стоит немолодому Альменаре держаться все так же ровно и спокойно после того, как ее слова ударили ему прямо в солнечное сплетение.

– Значит, он задержался уже на целых два дня?

– На три, по правде говоря. Если считать, что он выехал с утра в понедельник.

– И вы от него ни словечка не получили?

– Нет.

– Нет?

– Но в этом нет ничего необычного.

Док как-то сразу вдруг взъерошился, точно вспугнутый филин. У него даже остатки волос встали дыбом.

– Да, конечно, конечно. Он вполне мог столкнуться с какими-то непредвиденными задержками. Мог задержаться, ожидая выдачи воды. Или его что-то на обратном пути задержало.

– И еще надо учесть, что в моменты сильного волнения мы не очень-то на время внимание обращаем.

– Это верно.

– Хотя до меня, например, не доходило никаких слухов насчет того, что на дороге в Кумберленд неспокойно.

– Неспокойно? Ну что вы. – Док снова сел. – Неспокойно в Пало Верде.

– А что там случилось?

– Разве вы не слышали о Мартине Крусадо?

Нора не слышала, и Док наконец не выдержал:

– За едой о таких вещах не говорят.

Она поспешно принесла два стакана, и Док налил в каждый понемногу из своей фляжки. Однако Нора пить не спешила и опустила свой стакан на колени, подальше от ноздрей. А Док решительно выпил и сказал:

– На прошлой неделе Мартин послал ребятишек за стадом присмотреть. Собственно, это были сыновья его двоюродного брата. И вот они дня три или даже четыре не возвращались. Слишком долго, и Мартина замучили дурные предчувствия. Вы же знаете, какой он. – Нора молча кивнула (она впервые слышала об этом человеке). – И он, послушавшись собственных предчувствий, сел на коня и поехал искать мальчишек. Все склоны облазил, но никаких следов ни людей, ни овец так и не обнаружил. Тогда он привел с собой одного следопыта, команчеро, который сам себя называет Ричардом Найтом. Тот тоже стал искать следы, а потом сказал, что следы все перепутаны – овцы туда-сюда ходили и все затоптали. В конце концов, конечно, птицы-трупоеды им дорогу указали. Привели их к обрыву, и там, на дне каньона, было все стадо Мартина, разбившееся насмерть. – Док позволил себе слегка вздрогнуть. – Только этот Ричард Найт уверенно сказал, что в них стреляли с вершины столовой горы, а потом овцы сами в страхе стали бросаться вниз – знаете, как буйволы иной раз прыгают…

– Боже мой! Неужели никто не выжил? Хотя бы для того, чтобы рассказать об этом?

– Когда Мартин туда добрался, уже никого в живых не осталось. Один из парнишек, правда, сумел выбраться из-под своей убитой лошади. Но далеко не ушел. – Док указал Норе на фляжку, но она только головой покачала. – Этих мальчишек привезли в амбулаторию для бедняков в Пало Верде после того, как они четыре дня пролежали на такой жаре. Вам, Нора, когда-нибудь доводилось видеть приготовленную моей женой жареную утку? – Он выразительно поднял брови и помолчал немного, позволяя своей собеседнице осмыслить сравнение, хотя Нора и не была уверена, что именно она должна себе представить: то ли коричневую поджаристую кожу утки, то ли то, как она блестит от жира. – Бедный Мартин, – продолжал между тем Док. – Воя, как зверь, он вернулся в город. Сказал, что сверху это выглядело так, словно кто-то мокрыми от крови руками вывернул из подушки пух и перья.

– Бедный Мартин!

– Что ж, я рад, что мой рассказ столь глубоко вас тронул, надеюсь, вы проявите милосердие, – сказал Док и вдруг вытащил из кармана какой-то сверток. Разворачивал он его мучительно долго и в итоге извлек самый обыкновенный саманный кирпич, который положил на стол между ними так бережно, словно это был слиток золота. – Вот этим кирпичом он и разбил вчера ночью окно в редакции «Стража Амарго». Он очень сожалеет о своем поступке и просит его простить.

Этот «снаряд» удивил Нору. Она совсем иначе его себе представляла: ей казалось, что это должен был быть довольно большой и тяжелый камень, подобранный где-то на дороге и тем самым выдающий импульсивность решения. Она прямо-таки видела перед собой неясную фигуру человека, в гневе поднявшего с земли этот камень и швырнувшего его в окно. А кирпич… кирпич – это нечто совсем иное. В нем уже таились коварство и тайная угроза. Ведь кирпич нужно было заранее найти. И специально захватить с собой, направляясь к типографии. Так что это, безусловно, было продуманное действие.

– Хорошо еще, что никто не пострадал.

– Да, это хорошо. – Док поерзал на стуле. – Но совсем неудивительно: ведь в типографии уже несколько дней никого не было.

– Но почему все-таки он так поступил?

Док вскинул руки вверх, как бы сдаваясь:

– О, каких только поступков люди не совершают, потом искренне в них раскаиваясь! Виновато, конечно, виски. – И он, словно вдруг вспомнив, прибавил: – И, разумеется, душевная травма и неуверенность.

– Душевная травма и неуверенность?

– Мне кажется, Мартин явился в редакцию «Стража» в первую очередь потому, что жаждал получить объяснения насчет той сдержанности, которую проявила газета относительно положения с выборами.

Нора почувствовала, как жар бросился ей в лицо.

– У нас не хватает людей.

– Конечно. Но именно поэтому он и рассчитывал, что его письма в газету, которые он без конца отправлял, вполне могли бы найти применение и оказаться на первой полосе. Эммет, кстати, обещал ему подумать о публикации его писем. Мартина то есть. Причем не только на английском, но и на испанском. Однако выборы все ближе, а «Страж» по-прежнему хранит подозрительное молчание. Вот Мартин, видимо, и пришел к выводу – и я не уверен, но предполагаю, что таких, как он, немало, – что «Стражу», возможно, безразличны итоги голосования.

– Безразличны?

– Или, что еще хуже, эта газета на стороне Эш-Ривер.

– Но это же просто нелепо!

– Вот как?

– Гектор, – сказала она. – Довольно.

Он помолчал, задумчиво скрестив на груди руки. Потом спросил:

– А вы знали, что я был полевым хирургом у генерала Крука?^[48] – Она знала. Все это знали. – Впрочем, я кое-что вам об этом уже рассказывал, по-моему. Я ездил вместе с ним в одной из карет «Скорой помощи», когда он гонял по всей Монтане, охотясь на индейцев сиу. В общем, однажды в палатку, где мы с ним пили кофе, трое парней внесли на шкуре буйвола какого-то солдата, самым жутким образом оскальпированного. Однако он ухитрился удержать в себе не только жизнь, но и сохранить маленький лоскут кожи с головы, причем вместе с волосами. Этот лоскут я вытащил у него из кулака, и он все умолял меня пришить его обратно. Я попытался это сделать, понимая, что результат, как говорится, будет самым непредсказуемым. Выглядело это так, будто у него на голове лежит разбитый в лепешку голубь. Но он и за это был мне благодарен. Так что у каждого из нас есть свой маленький повод для тщеславия. – И он невольно коснулся собственной сияющей лысины. – А примерно год спустя я как-то зимой застрял на одном складе, и туда случайным ветром занесло парнишку из индейского племени лакота, у которого в теле сидели четыре армейские пули. Оказалось, что его тетка – жена нашего маркитанта, ну и, как вы легко можете себе представить, они все обсудили, обратились ко мне, и пришлось спасать мальчику жизнь. Операция прошла удачно, он быстро поправился, а в благодарность подарил мне высушенный скальп, который разрисовал, украсил бисером и всякими такими штуками. И, скажу вам честно, я был страшно доволен, потому что такими диковинками обычно владеет кто-то другой, а ты даже и не мечтаешь получить нечто подобное. И лишь при ближайшем рассмотрении я узнал в этом скальпе вторую половину того куска кожи с волосами, который год назад был содран с головы пехотинца из армии Крука!

– Великий боже! – вырвалось у Норы.

– Представляете?

– Вы, должно быть, тут же выбросили этот скальп.

– Конечно же нет! Я его сохранил. Он ведь все равно был уже снят – зачем же ему гнить в зарослях? – Нора промолчала, она просто не знала, что на это сказать. – А потом я вновь присоединился к армии Крука, это было как раз перед Слим Баттс, и уже следующим летом обнаружил, что весь его полк принимает ртуть. С ними довольно долгое время таскалась всего пара соответствующих девиц, и мне не нужно вам объяснять, что в таких ситуациях случается. Скажу лишь, что работы у меня было по горло. Вскоре явился и мой прошлогодний дружок с наполовину оскальпированной головой; он мигом вскочил на походный хирургический стол и смирно сидел, пока я делал свое дело и ничего не замечал. Но потом вдруг почувствовал, что с ним что-то не так. Он в ужасе уставился на противоположную стену моей палатки и даже рот от изумления раскрыл. А потом вдруг говорит: «Черт побери, док… я просто не знаю, что с тобой и делать-то. Ты мне честно скажи: на чьей ты стороне?» Только тут до меня дошло, что на стене вместе со всякими индейскими наконечниками для стрел и прочими памятными вещами висит и тот разукрашенный скальп, его скальп. Я совершенно позабыл, что это и есть тот самый человек, с которого скальп был снят! Я понимал, что не стоит реагировать на это чересчур бурно, как не стоит и оправдываться, ибо это приведет к тому, что я вряд ли сумею оправиться от побоев, и в итоге я спокойно обернулся, с ледяным спокойствием глянул на стену и сказал: «Ах, это! Теперь я понял, почему вы так разволновались, мистер Лансбери. Все это просто подделки».

– Отличная история, Гектор – но «Страж» не вывешивал на стене ничьих скальпов.

– Ну, «Страж» ничьих скальпов и к голове снова не пришивал.

Нора невольно рассмеялась.

– Возраст значительно сказался на вашей способности использовать аллегории, – сказала она. – Как там сейчас бедный Мартин?

– Отсыпается в больнице после той ночи, что принесла ему столько разочарований и сожалений. – Доктор чуть наклонился к Норе: – При определенных обстоятельствах, вы, я надеюсь, тоже сочтете это подходящей альтернативой тюремной камере?

– Разумеется. У кого в особо мрачный момент жизни не возникало желания швырнуть кирпичом в чужое окно?

– Приятно это слышать, Нора. Я сердечно тронут. – В том, как Док пожал ей руку, чувствовалась искренняя признательность. Однако Нора подозревала, что на этом их разговор не закончился и вскоре Альменара его продолжит. И оказалась права, ибо Док тут же заговорил снова: – По правде сказать, вся эта история заставила меня задуматься: а каковы, в сущности, намерения «Стража»?

– Что вы имеете в виду? Я что-то плохо вас понимаю.

– Мне это пришло в голову, когда я помогал расчищать помещение после нанесенного типографии ущерба. Дело в том, что печатный станок явно не работает уже больше недели.

Значит, это он подметал там сегодня утром, подумала Нора. Неужели просто взял и пошел? Так, может, он и в ящиках письменного стола позволил себе покопаться? И макет следующего номера почитать?

– Вам вовсе не нужно было там подметать, Гектор.

– Но я чувствовал, что обязан. Я не хотел, чтобы там оставался такой разгром. Ведь ваших мальчиков мы не видели в редакции уже, по крайней мере, несколько дней.

– Правда? – Ее голос слегка дрогнул.

– Полагаю, вам трудно догадаться, что они затевают, если вы здесь, а они в городе.

– Не далее как сегодня утром я сама туда приезжала.

– Впервые об этом слышу.

Как же он действовал ей на нервы! Сплетник! Подсчитывает их приезды и отъезды, точно какая-то торговка рыбой!

– Редакция газеты – это просто дом, Гектор, а не больной дядюшка, которого я должна каждый день навещать с кастрюлькой горячего супа.

– Точнее было бы сказать, что это некое учреждение, имеющее телеграфную связь и полное разнообразной техники, стоимость которой в два раза превышает стоимость самого здания. Между прочим, в Амарго обворовывали и куда более скудные в этом отношении развалюхи. Причем даже в более сытые времена. – Нора молча смотрела, как Док снова раскуривает свою трубку. Что же она у него все время гаснет? То ли потому, что он так судорожно затягивается, то ли он просто не умеет правильно трубку курить? Наконец Альменара продолжил: – Могу ли я говорить с вами напрямик? – Странно. Разве до сих пор он говорил обиняками? – По-моему, это просто чудо, что тот кирпич, влетевший прошлой ночью в окно редакции «Стража», оказался лишь первым ударом, который нанесли газете с тех пор, как началась возня вокруг депутатского места для нашего округа.

– А что, с вашей точки зрения, могло бы послужить причиной для более многочисленных ударов? Нора видела, что Док колеблется. Правда, колебался он недолго, всего лишь секунду, и она поняла, что это его последняя возможность сохранить свою договоренность с Эмметом.

– Говорите же, Гектор.

Он выложил на стол еще один сверток и подтолкнул его к ней. Его вес выдавал то, чем на самом деле являлся этот толстый потрепанный конверт, который явно много раз передавали из рук в руки, много раз вскрывали и снова запечатывали, совали в карман и хранили в письменном столе, пряча отдельные части его содержимого между страницами книг, но со временем этот конверт все равно становился все толще и толще. Некоторое время Нора лишь смотрела на него, но к нему не прикасалась. Если Доку так нравится производить театральный эффект, то почему бы и ей не последовать его примеру? Внутри были письма на английском и на испанском, адресованные Эммету или, точнее, газете «Страж», и в каждом из них она находила слово «опровержение», где-то написанное правильно, а где-то с ошибками.

– Как видите, у разных людей, – снова заговорил Док, – разные причины чувствовать себя обиженными. Одних ранило то, что «Стражу» не удалось – или же его редактор не пожелал – напечатать их письма в защиту Амарго; сюда относится и то, самое первое письмо, которое я послал Эммету две недели назад. Другие чувствуют себя преданными его внезапным выходом из короткой и совершенно недостаточной борьбы с издателями «Горна», которую он все же наконец предпринял на прошлой неделе.

В душе Норы шевельнулось какое-то странное, до сих пор незнакомое ей чувство.

– Этой короткой схватки оказалось вполне достаточно, чтобы разрушить жизнь Десмы Руис, – сказала она. – Теперь даже ее брак поставлен под вопрос, а ее будущее и вовсе уничтожено. Двадцать лет они доказывали свои права на земли вдоль ручья – и теперь она за них ни гроша не получит.

– Такова цена жизни по цивилизованным законам, – пожал плечами Док.

Нора в гневе махнула на него листками бумаги, которые держала в руках:

– Значит, и этих людей ждет такая же судьба?

– И все же они хотят рискнуть. И, безусловно, заслуживают такого правительства, которое способно отдать должное их мужеству.

Как это похоже на нее – продолжать разговор, выдвигая свои возражения, и, разумеется, получить по лбу, хотя это наказание и предназначалось для Эммета. Такова была ее извечная проклятая ошибка: она постоянно оказывалась у распутья: то заодно с Доком и против Эммета, что, в общем, соответствовало ее собственным представлениям, то в отсутствие мужа начинала яростно защищать его абсурдные воззрения.

– Приношу свои извинения за то, что Эммету не удалось исправить все недостатки в управлении нашим округом.

Док невозмутимо возразил:

– Ну, это не так-то просто.

– Но – и вы явились сюда, чтобы мне это сказать, – кто-то же должен будет это сделать.

– Я явился сюда, чтобы спросить, собирается ли Эммет за это взяться. Или же его что-то останавливает.

Нора минутку подумала.

– Ума не приложу, что могло бы его остановить.

– Вот и я, жизнью клянусь, никак не могу понять. – Альменара пожал плечами. – Видите ли, Нора, я умею лечить несостоятельность человеческого тела – но не нашей конституции. Возможно, Эммет пока проявляет нерешительность. А может быть, просто боится. Или думает, что переезд в Эш-Ривер мог бы пойти ему на пользу.

– В каком смысле?

– Ну, вероятно, ему сделали некое предложение и дали обещания на будущее, что и заставило его взять паузу.

До этого Норе еще казалось, что весь их разговор – шутка, по крайней мере, отчасти. Однако, как оказалось, шуткой здесь даже не пахло.

– «Некое предложение»? «Обещания»? Вы что, с ума сошли? Сколько времени вы уже знаете Эммета?

– Знаю давно, – сказал Док, – хотя, пожалуй, не особенно хорошо. Но это связано с его собственным нежеланием искренне общаться.

– Скажите, Гектор, а вас не нервирует то, что вы преспокойно сидите здесь и обвиняете хозяина дома в том, что он оказался сумой переметной?

– Мне действительно нелегко об этом говорить. Однако род деятельности Эммета неизбежно связан с той или иной зависимостью. И он был бы далеко не первым газетчиком, который, согласившись быть кому-то обязанным, в результате сделал большой рывок в развитии своего бизнеса.

– Он никакого «большого рывка» не совершил.