В четыре часа солнце стояло еще высоко, заливая ярким светом бледные стены домов, карабкавшихся вверх по склонам холмов, клумбы с золотисто-желтыми цветами и раскидистые пальмы. Мэри, уверенно ступая по камням шлепанцами из пластика, спустилась на пляж, мгновенно стянула платье, положив его на расстеленное полотенце, и достала очки для подводного плавания.

— Мама, ты что, бикини носишь?

— Это называется «раздельный купальник», детка. Оглянись. Ты видишь здесь хоть одну женщину в пресловутом цельном купальнике? Ну, кроме тебя, разумеется?

Мэри нацепила жуткие очки, решительно вошла в воду и, оттолкнувшись, поплыла вдоль берега, опустив голову в воду и любуясь стайкой мелких рыбок, игравшей прямо под нею. Она плавала каждый день, и это время было самым ее любимым. И сейчас она откровенно наслаждалась, несмотря на приехавшую к ней в гости дочь. Услышав рядом плеск, Мэри остановилась, подняла голову и увидела Анджелину с мокрыми волосами.

— Ты такая смешная, мам. В этом твоем желтом бикини. И в очках для подводного плавания. О господи, мам, как же здорово! — И они еще долго плавали и смеялись, а жаркое солнце словно нарезало воду ломтями.

Потом, сидя на нагретой солнцем скале, Анджелина спросила:

— А друзья у тебя здесь есть?

— Есть, — кивнула Мэри. — Мой главный друг — это Валерия. Разве я тебе о ней не писала? Ох, я ее обожаю. Я познакомилась с ней в сквере. Я, правда, и раньше замечала, как она сидит там с какой-то старой дамой — еще бы не заметить! У моей Валерии самое чудесное и доброе лицо на свете, я таких больше не видела. Да она и не похожа на других. Ну так вот, она сидела у моря с какой-то старой дамой, и ноги у той казались почти черными от загара, она ведь лет сто провела на жарком солнце. Я просто глаз от ее ног оторвать не могла, а потом заметила, что под загаром все же просвечивают лиловые вены, точно прячась под этой темной оболочкой, как сосиски. И я подумала: какое это все-таки чудо — жизнь! Ведь по этим старым венам по-прежнему бежит кровь. Я некоторое время обдумывала эту мысль, а потом обратила внимание на ту женщину, которая беседовала с темной от загара старухой. Это и была Валерия. Господи, какая же она была крошечная! Издали казалось, будто она сидит у этой старухи на коленях. А какое милое у нее было лицо… В общем… — Мэри умолкла и покачала головой. — В общем, через два дня возле церкви эта крошечная дама сама ко мне подошла. Оказалось, что она немного говорит по-английски, ну, а я немного говорила по-итальянски, и мы… Да, теперь у меня есть друг. Ты тоже можешь с ней познакомиться. Она будет этому очень рада.

— Ладно. Не знаю, может, через пару дней.

— Когда захочешь.

Вдали виднелись сразу четыре судна: три танкера и одно, явно круизное, идущее в Геную.

— А он к тебе добр? — спросила Анджелина.

— Очень. Он очень хорошо ко мне относится.

— Это хорошо. — Анджелина помолчала, потом снова спросила: — А его сыновья? И их жены? Они тоже хорошо к тебе относятся?

— Просто отлично. — Мэри сделала какое-то слабое движение, словно отмахиваясь от неуместного вопроса. — Вот послушай, детка, что Паоло для меня сделал. Он загрузил в мой телефон все песни Элвиса! — Мэри вытащила телефон, посмотрела на него и снова сунула в большую сумку из желтой кожи.

— Да, ты мне уже говорила. — Анджелина опять немного помолчала и мягко заметила: — До чего же тебе всегда нравился желтый цвет! Вот и эта сумка тоже желтая. — Она коснулась материной сумки.

— Да, я желтый цвет всегда любила.

— И бикини у тебя тоже желтое. Нет, мам, от тебя, ей-богу, с ума можно сойти!

Далеко на горизонте возник силуэт еще одного судна, и Мэри показала на него дочери. Та медленно кивнула.

* * *

Мэри приготовила для дочери ванну, как делала это когда-то много лет подряд. Интересно, думала она, позволит ли ей Анджелина остаться и поболтать немного, ведь раньше она и сама часто просила ее остаться. Но Анджелина сказала:

— Ладно, мам. Я быстренько. Скоро выйду.

Лежа на кровати — здесь Мэри теперь проводила большую часть своего дня — и глядя на высокий потолок, она думала, что дочь не в состоянии понять, каково это, когда тебя морят голодом. Когда тебя почти пятьдесят лет заставляют изнемогать от жажды. Когда Мэри устроила мужу сюрприз — праздник в честь его сорок первого дня рождения, — она страшно этим гордилась и очень хотела по-настоящему его удивить, и он, ей-богу, был по-настоящему удивлен, но она, разумеется, не могла не заметить, что с ней он так ни разу и не потанцевал. А через некоторое время Мэри окончательно поняла, что муж ее просто не любит. И на праздновании пятидесятой годовщины со дня их свадьбы — этот праздник устроили им девочки — он тоже ни разу не пригласил ее танцевать.

А через несколько месяцев в том же году дочки сделали ей на день рождения чудесный подарок — ей тогда шестьдесят девять исполнилось, — туристическую поездку в Италию. И когда их группа поехала в деревушку Больяско, Мэри ухитрилась заблудиться под дождем и отстала от своих, а нашел ее Паоло. Он говорил по-английски, а насчет его возраста она как-то не слишком задумывалась. А потом Мэри в него влюбилась. Влюбилась по-настоящему. Паоло рассказал, что был женат и этот брак продержался двадцать лет — хотя ему казалось, как минимум пятьдесят! — а потом, как он выразился, супружеские отношения их обоих иссушили.

Но в последнее время Мэри все чаще думала о муже. О своем бывшем муже. Она о нем беспокоилась. Нельзя же прожить с человеком пятьдесят лет и совсем о нем не беспокоиться. И совсем по нему не скучать. Временами Мэри чувствовала, что тоска по бывшему мужу ее опустошает. Однако Анджелина пока что ни слова не сказала о своем собственном браке, и Мэри, испытывая мрачные предчувствия, терпеливо ждала, когда дочь первая об этом заговорит. Муж Анджелины был, безусловно, хорошим человеком. Кто же мог знать, что так получится? Кто мог это знать?

* * *

Погрузившись в теплую воду, Анджелина откинула голову назад, нанесла на мокрые волосы шампунь и взбила пену. Она сегодня была так счастлива, когда плавала в море вместе с матерью. Но сейчас, сидя в этой ужасной старой ванне на когтистых лапах и тщетно пытаясь держать дурацкий маленький шланг для душа так, чтобы вода не брызгала во все стороны, Анджелина испытывала далеко не самые приятные ощущения: ее мучило то, что она была не в состоянии поверить ничему из происходящего вокруг. Не могла поверить, что мать теперь выглядит иначе, чем прежде. Не могла поверить, что она больше не живет в десяти милях от нее, Анджелины, и от ее детей, своих внуков. Не могла поверить, что мать замужем за надоедливым итальянцем, который почти одного возраста с Тамми. Нет, она никак не могла во все это поверить. И ей хотелось плакать, когда она взбивала пену в волосах, а потом промывала их водой. Нет-нет-нет! Ох, как ужасно она скучала по матери! Она только о ней и говорила — день за днем, неделя за неделей, — и Джек покорно слушал эти непрерывные излияния, а потом вдруг взял и ушел, заявив напоследок: ты влюблена в родную мать, Анжи! Да-да, влюблена не в меня, а в нее. Вот почему сейчас она все-таки собралась и приехала в Италию. Ей необходимо было повидаться с матерью и рассказать ей о крушении своего брака. Да, рассказать именно ей, этой женщине — своей матери! — в которую, как считал Джек, она была влюблена.

В итоге в аэропорту ее встретил этот благообразный Паоло, и рядом с ним стояла какая-то маленькая коричневая старушка, которая оказалась ее матерью! Потом Паоло усадил их в машину и повез куда-то по этому безумному серпантину, вслух рассуждая о том, что ему, должно быть, стоит на несколько дней съездить к сыну в Геную, чтобы Анджелина и ее мать могли побыть наедине. Анджелина сразу возненавидела все, связанное с тем местом, где теперь жила ее мать, — и красоту молчаливой деревушки, и слишком высокие потолки в этой ужасной квартирке, и надменных самоуверенных итальянцев. Теперь она постоянно в мыслях возвращалась в собственную юность, к тем длинным бесконечным — акры и акры — кукурузным полям, что окружали их дом в Иллинойсе. Ее отец и впрямь был настоящим крикуном. И у него действительно была дурацкая любовная история с той глупой жирной особой, и это тянулось целых тринадцать лет, и, с точки зрения Анджелины, в этом заключалось даже нечто трогательное — жалкое, болезненное, но все же трогательное. Почему же ее мать не сумела этого понять? Почему она не сумела понять, что наделала своим уходом? Она что, не видела, что разрушает семью? Анджелина считала, что причина могла быть только одна: ее мать при всей своей взбалмошности была все же чуточку туповата, да и воображения ей не хватало.

Ну-у, ну-у — так обычно приговаривал их отец, обнаружив, что одна из его дочерей плачет. Он присаживался с нею рядом, прижимался щекой к ее щеке. Вообще-то по отношению к матери он и впрямь вел себя, как змея подколодная (но для Анджелины он был отцом, и она его любила!): да и споры он любил решать с помощью огнестрельного оружия — любого, кто залез бы к нему в дом без спроса, пристрелил бы не задумываясь, так уж его воспитали. И если бы у него были сыновья, а не дочери, они, скорее всего, тоже стали бы такими, как отец. Анджелина надеялась, что ее отцу никогда не доведется оказаться в Италии, в этой ужасной деревушке, где живет этот никчемный тип Паоло, который отнял у них любовь матери и увез ее к себе, в чужую страну, хотя ей было уже так много лет. Анджелине казалось, что если отец снова заболеет и на этот раз по-настоящему соберется умирать, то непременно найдет какой-нибудь способ, чтобы сюда добраться, разыскать этого никудышного Паоло и расстрелять его на глазах у всех. Ну а потом, разумеется, застрелится сам.

Анджелина вдруг поняла, до чего безумные мысли приходят ей в голову — почти по-итальянски безумные.

— А почему ты решила, что папа стал бы помогать мне деньгами, чтобы я смогла сюда прилететь? — спросила Анджелина, сидя на кровати и подсушивая волосы полотенцем.

— Ну, он же все-таки твой отец. По-моему, это было бы нормально. — В подтверждение своих слов Мэри энергично кивнула.

— Но с какой стати ему давать мне деньги на поездку к его бывшей жене, которая бросила его в самый разгар тяжелой болезни — рака мозга?

Мэри почувствовала, как в голове у нее что-то щелкнуло, словно электрический разряд проскочил, а это означало, что она внезапно сильно рассердилась. Она села прямо, прислонившись к изголовью кровати, и твердо произнесла:

— Когда у него обнаружили рак мозга, я его вовсе не бросила. В том-то и дело. Господи боже мой! И разве вы, мои дети, этого не знаете? Я тогда осталась с ним, всячески о нем заботилась, и лишь когда ему определенно стало лучше, смогла наконец уехать и заняться собственной жизнью. — У нее вдруг мелькнула мысль: а знаете, юная леди, у меня ведь будет второй инсульт, если вы, моя дорогая, не перестанете нести подобную чепуху! Впрочем, Анджелину давно уже нельзя было назвать юной леди. Ее собственные двое детей уже готовы были вот-вот выпорхнуть из родного гнезда, и она буквально все воспринимала чересчур болезненно из-за теперешних неладов с мужем… Однако сейчас Мэри действительно очень рассердилась. Вообще-то сердиться она никогда не любила и понятия не имела, что ей делать с собственным гневом. — Кстати, что у тебя с Джеком? — спросила она. — Ты о нем ни разу не упомянула.

Анджелина довольно долго молчала, глядя в пол. Потом все же заговорила:

— У нас возникли определенные сложности. Но мы сейчас над этим работаем. Мы никогда толком не умели друг с другом ссориться. — Она с неприязнью глянула на мать и снова уставилась в пол. — Впрочем, вы с папой тоже никогда не ссорились. Просто папа вечно орал на тебя, а ты ему это позволяла. Только вряд ли это можно назвать настоящей ссорой.

Мэри спокойно ждала, что еще скажет ее дочь. Гнев так и не покинул ее, зато обострил мысли и чувства, и сейчас она казалась себе очень сильной, мыслящей ясно и свободно.

— Значит, мы с отцом никогда по-настоящему друг с другом не ссорились? — спросила она. — Ясно. Давай дальше.

— Я не хочу об этом говорить. — Анджелина по-прежнему смотрела в пол и выглядела абсолютно подавленной. Мало того, она надулась, точно двенадцатилетний ребенок, хотя Мэри прекрасно знала, что дуться дочь даже в детстве не любила.

— Анджелина, — начала Мэри, чувствуя, что ее голос немного дрожит от гнева, — послушай меня. Я четыре года тебя не видела. Остальные дети приезжали повидаться со мной, а ты нет. Тамми даже два раза меня навещала. В общем, я понимаю, что ты на меня сердишься. И не виню тебя. — Мэри села, спустив ноги на пол. — Хотя нет, погоди. На самом деле я все-таки тебя виню.

Анджелина с тревогой глянула на мать, а та продолжала:

— Я виню тебя, потому что ты взрослый человек. Когда ты была ребенком, я ведь не оставила тебя, правда? Я делала все, что в моих силах, но потом… я влюбилась. Так что можешь продолжать на меня сердиться, но я бы хотела, я хотела бы… — И тут вдруг гнев исчез, и она сразу почувствовала себя ужасно. Особенно потому, что давно заметила, как плохо Анджелина выглядит. И она робко пролепетала: — Скажи мне что-нибудь, детка. Хоть что-нибудь скажи.

Но Анджелина молчала. Мэри даже в голову не приходило, что дочь просто не знает, что ей ответить. Мучительно долго тянулись минуты, и Анджелина по-прежнему смотрела в пол, а Мэри смотрела на нее, на свое любимое дитя, и, конечно, не выдержала первой.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе, — тихо начала она, — как только ты родилась и врач подал мне тебя, я сразу же тебя узнала?

Анджелина посмотрела на мать и, не говоря ни слова, слегка покачала головой.

— С другими моими детьми такого ни разу не случалось, — продолжала Мэри. — Нет, я, конечно, сразу же начинала их любить, а как же! Вот только с тобой все было иначе. Когда доктор сказал: «Возьмите вашу дочь, Мэри», я тебя взяла и только глянула, как мгновенно поняла: это же ты! О, детка, это была самая странная вещь в моей жизни. Понимаешь, я даже ничуть не удивилась. Наоборот, мне это показалось абсолютно естественным — то, что я тебя узнала, детка. Я не понимаю, как и почему это произошло, но я тебя узнала.

Анджелина перешла на материну сторону кровати и села с ней рядом.

— Объясни мне, пожалуйста, подробней, что ты имеешь в виду, — попросила она.

— Ну, я смотрела на тебя и думала — я действительно именно так думала, детка: это же ты, конечно, это ты. Вот что я думала. Я просто знала тебя, и это было нечто большее, чем если бы я тебя только что узнала. — Мэри слегка коснулась волос дочери, еще немного влажных, пахнущих шампунем. — И когда я еще только носила тебя, я уже знала, что ношу…

— Маленького ангела. — Мать и дочь одновременно произнесли эти слова. А потом довольно долго молчали, сидя на краю кровати и держась за руки. Наконец Мэри спросила:

— А помнишь, как ты любила те книжки про девочку, что жила в прериях[10]? Мы с тобой потом еще по телевизору фильм о ее приключениях смотрели?

— Помню. — Анджелина повернулась к матери. — Но лучше всего я помню, как ты меня спать укладывала. Каждый вечер. Мне невыносимо было даже думать о том, что ты можешь от нас уехать. И каждый вечер мне хотелось сказать: «Еще нет! Еще не сегодня!»

— Иногда я чувствовала себя такой усталой, что невольно клала голову рядом с твоей подушкой, а ты совершенно не выносила, когда моя голова оказывалась ниже твоей. Это ты помнишь?

— Да, но это потому, что ты начинала мне казаться моим ребенком, а я нуждалась в том, чтобы ты была взрослой.

— Да, понимаю, — произнесла Мэри. И снова обе умолкли. А потом Мэри, стиснув запястье дочери, попросила: — Только не рассказывай сестрам, что я тебя сразу узнала, как только ты родилась, а их не узнавала. Вообще-то тайны я не люблю, но им об этом рассказывать не надо. А вот тебе это знать стоило.

Анджелина выпрямилась и сказала:

— Но тогда это должно означать…

— Нет, неизвестно, что это может означать, — возразила Мэри. — Как неизвестен и смысл большей части вещей и явлений нашего мира. Зато я хорошо знаю, что именно поняла, увидев тебя. И знаю, что ты всегда делала меня такой счастливой. И знаю, что ты — мой самый дорогой маленький ангел.

Одного она не сказала вслух, впрочем, мысль об этом лишь промелькнула у нее в голове: «И ты всегда занимала так много места в моем сердце, что это порой казалось мне тяжким бременем».

* * *

Пока они на кухне выбирали подходящие сковородки и кастрюли, пока кипятили воду для пасты и подогревали соус, Мэри успела не только успокоиться, но и развеселиться. Счастье переполняло ее, оно пело в ней, оно было таким ощутимым, что Мэри могла бы есть его ломтями, как хлеб! Находиться на кухне вместе со своей девочкой, разговаривать с ней о самых обычных вещах, о ее детях, о ее работе в школе — о, как это было чудесно! Мэри включила свет над обеденным столом, и они стали есть пасту и говорить о сестрах Анджелины. А потом Мэри, успевшая выпить бокал вина, спросила:

— Что это ты говорила о девушках Найсли? По-моему, что-то неприличное.

— Боже мой, — улыбнулась Анджелина, вытирая губы салфеткой, — тебя никак на сплетни потянуло?

— Ох, да! — призналась Мэри.

— Помнишь Чарли Маколея? Ну, вспоминай! Ты должна его помнить.

— Да помню я его. Такой высокий приятный человек. Он еще потом во Вьетнаме воевал. Господи, как это было печально…

— Да, это он и есть. Оказалось, что он давно встречался в Пеории с проституткой, а жене говорил, что ездит на собрания группы, которая оказывает поддержку ветеранам. Погоди, погоди… В общем, он отдал этой проститутке десять тысяч долларов, и жена, узнав об этом, вышибла его из дома…

— Анджелина!

— Да-да! Именно вышибла. И догадайся, с кем он теперь? Ну же, мама, догадайся!

— Ангел мой, как же я могу догадаться?

— С Пэтти Найсли!

— Не может быть!

— Может! Правда, Пэтти сама бы, конечно, никогда ко мне не явилась и рассказывать об этом не стала, но я сразу заметила, как сильно она вдруг похудела — я ведь, кажется, говорила тебе, что она здорово набрала вес, так что дети в школе прозвали ее Толстухой Пэтти? Она, конечно, и раньше очень хорошо к Чарли относилась, а теперь, когда окончательно в него влюбилась, еще и выглядеть стала замечательно. И потом, они давно уже дружили. Во всяком случае, что-то в этом роде. Вот у них все и получилось. — И Анджелина, глядя на мать, выразительно кивнула. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— Боже мой. Ангел мой, какая чудесная сплетня! Ей-богу, чудесная. Но неужели дети в школе называют ее Толстухой Пэтти? Прямо в лицо?

— Нет. По-моему, она вообще об этом прозвище понятия не имеет. Хотя, может, разок и слышала. — Анджелина вздохнула и оттолкнула от себя тарелку. — Она все-таки ужасно милая.

* * *

Когда они поели, Мэри встала из-за стола и перебралась на диван. Усевшись там, она похлопала ладонью рядом с собой, и Анджелина тут же к ней присоединилась, прихватив бокал.

— Теперь ты меня послушай, — сказала Мэри. — Мне кое-что нужно тебе рассказать.

Анджелина выпрямилась и невольно посмотрела на ноги матери: она только сейчас заметила, что щиколотки Мэри уже не выглядят такими изящными, как прежде.

— Тебе тогда было тринадцать. И я заехала за тобой в библиотеку, чтобы отвезти домой. А потом я на тебя накричала… — Голос Мэри неожиданно дрогнул, и Анджелина, быстро на нее глянув, сказала: «Мамочка…», но мать остановила ее, покачав головой. — Нет, детка, позволь мне продолжить. Я всего лишь хочу сказать, что тогда я накричала на тебя по-настоящему, сама не знаю, зачем. Ты перепугалась, а кричала я потому, что мне стало известно, как долго твой отец и эта Айлин были любовниками. Но я никогда тебе об этом не говорила — пока… ну, в общем, ты и сама знаешь, что миллион лет спустя я все-таки сказала. Дело в том, детка, что я тебя тогда напугала, накричала на тебя, и ты по-настоящему испугалась… — Мэри смотрела куда-то мимо Анджелины, за окно, и лицо у нее дрожало. — Вот о чем я больше всего сожалею. Я очень-очень сильно об этом сожалею. Ты уж меня прости.

Через некоторое время Анджелина спросила:

— И это все?

Мэри посмотрела на нее.

— Ну да, дорогая. Я столько лет из-за этого переживала. Страшно переживала.

— А я этого совсем не помню. И вообще это никакого значения не имеет. — Но на самом деле Анджелина хорошо помнила тот день и в глубине души сейчас, обливаясь слезами, молила: «Мамочка, он вел себя, как последняя свинья, ну и что, мамочка, пожалуйста, мамочка… Пожалуйста, мамочка, не уходи!» Она долго молчала, прежде чем снова сумела заставить себя сказать довольно спокойно: — Мам, ну что ты? Это ведь так давно было — эта история с Айлин. Неужели ты оставила папу из-за того, что тебе так долго пришлось мучиться? Хотя конечно… — Она и сама удивилась тому, как холодно звучал ее голос. Видно, это вино так на нее подействовало. Холод по отношению к матери вдруг проснулся в ее душе.

А Мэри сказала задумчиво:

— Я и сама не знаю, детка, но мне кажется, что из-за измены я бы от него не ушла.

— Мы ведь с тобой вообще никогда об этом не говорили.

Мать промолчала. Анджелина посмотрела на нее, и ее точно ножом в сердце поразило то выражение глубокой печали, что было сейчас на лице Мэри. Впрочем, она тут же спрятала свою печаль и живо попросила:

— А теперь, детка, когда ты наконец здесь, со мной, расскажи, как ты относишься к Паоло? Я тебе уже говорила, что влюбилась в него. А с твоим отцом мы во многих отношениях были несовместимы. Но главное, детка, то… что я влюбилась. В общем, давай, излагай свою точку зрения.

— Он же просто кассир в банке, мам. И квартира эта такая… — Она не договорила и огляделась. Ей очень хотелось снова произнести слово «убогая», но она понимала, что это не совсем так. Эта квартира была просто… не очень красивой… и выглядела странно из-за чересчур высоких потолков и старомодных кресел с совершенно износившейся обивкой.

И тут Мэри, решительно выпрямившись, заявила:

— Это прекрасная квартира! Посмотри, у нас прямо из окон видно море! Мы бы не смогли позволить себе такую квартиру, если бы у Паоло не было богатой жены.

— А что, она была богата?

— У нее и сейчас кое-какие деньги имеются. Да-да. А у него, как и у меня, происхождение «весьма скромное», как выражалась моя свекровь.

Анджелина промолчала. А Мэри продолжала:

— Но дело в том, что мне с ним хорошо. Мне с ним спокойно. Я люблю его. С ним я чувствую себя в безопасности. В семье твоего отца, как ты и сама прекрасно знаешь, деньги всегда водились, да и сам он был весьма успешен в делах. А мне, Анджелина, честно говоря, на деньги плевать. Мне, в общем, даже нравится их не иметь. Но, к сожалению, отсутствие денег не позволяет мне достаточно часто с тобой видеться.

— Получается, ты как бы «вернулась к своим корням»? — Анджелине хотелось, чтобы в этих словах прозвучал сарказм, но прозвучали они довольно глупо, банально, и она сама сразу это почувствовала.

— Мой отец работал на заправке. И мы были очень бедны. Впрочем, это тебе и так известно. У Паоло тоже нет денег, как нет и особых идей, позволяющих их заработать. Если ты это имеешь в виду, говоря о моем «возвращении к корням»…

Анджелина, вытянув перед собой ноги, долго на них смотрела. У нее-то щиколотки были весьма стройные.

— Погоди… — Она вдруг вскинула глаза на мать. — Значит, он и со своей женой здесь жил?

— Ну да. А потом она с кем-то там познакомилась и уехала, а эту квартиру оставила ему, и мы очень рады, что она у нас есть.

— Я ничего не понимаю, — наконец призналась Анджелина.

— Да? Ну, и я тоже.

Мэри взяла Анджелину за руку. И внезапно поняла — как же она была глупа, что не понимала этого раньше! — что дочь никогда не простит ей ухода из семьи, от отца. Никогда — во всяком случае, не при ее, Мэри, жизни. А ведь жить ей осталось совсем чуть-чуть. Но то, что она сейчас поняла, было просто ужасно — и в голове у Мэри вдруг снова проскочил знакомый «электрический разряд», потому что она опять рассердилась.

Ну, и пожалуйста!

— Мам, я не хочу, чтобы ты умирала. Вот в чем дело. Ты лишила меня возможности заботиться о тебе в старости, а я так хотела быть с тобой рядом, если ты… когда ты будешь умирать. Правда, мам, я очень этого хотела.

Мэри посмотрела на нее — на эту немолодую женщину с морщинами вокруг рта.

— Мам, я только пытаюсь тебе объяснить…

— Я понимаю, что именно ты пытаешься мне объяснить. — И теперь Мэри приходилось быть очень осторожной. Она обязана была быть осторожной, потому что эта женщина, эта бывшая девочка, была ее дочерью. И она не могла сказать ей — своему ребенку, которого любила больше всего на свете, — что совсем не страшится собственной смерти, что почти готова с ней встретиться, не совсем, конечно, готова, но почти, все равно ведь к тому все идет, и ужасней всего наконец осознать, до чего износила тебя жизнь, истрепала до предела, доконала, и вот теперь она, Мэри, действительно почти готова умереть и, наверное, скоро умрет. Обычно почти у всех людей возникает желание уцепиться за жизнь, прожить еще хотя бы несколько лет, и Мэри у многих это замечала, но сама подобного желания не испытывала. Или все же испытывала? Нет, пожалуй, нет. Нет. Она чувствовала, что устала до предела, что она почти готова, однако сказать такое своему ребенку не могла, ей даже подумать об этом было страшно. Больше всего ее пугало другое: стоило ей представить себе, как она лежит и умирает здесь, в этой самой комнате, а Паоло мечется вокруг, и ее тут же охватывал ужас — ведь тогда она больше не увидит ни своих девочек, ни своего мужа, того мужа, отца своих дочерей, и она никогда больше не увидит их всех вместе. Вот что действительно ее страшило. Но она не могла сейчас сказать дочери, что если б тогда понимала, как ужасно поступает по отношению к ней, к своему самому любимому маленькому ангелу, то, возможно, никогда бы так не поступила.

Но такова жизнь! И эта жизнь была такой путаной! Анджелина, дитя мое, пожалуйста…

— Ты даже не взяла тех денег, которые папа тебе должен после развода, — у нас в штате Иллинойс ты могла бы получить неплохую сумму.

— Но, детка… — сказала Мэри. И умолкла, подыскивая слова. Потом наконец продолжила: — Понимаешь, когда влюбляешься по-настоящему, то словно попадаешь в некий… — Мэри сделала неопределенный жест у себя над головой, — …пузырь, что ли. И больше уже не думаешь. И потом, с какой стати мне брать у него эти деньги? Я ведь ни пенни не заработала.

Ох, мамочка, ну и дура же ты, подумала Анджелина.

А Мэри медленно покачала головой и сказала:

— Наверное, я просто дура.

— Понимаешь, если бы ты все-таки взяла эти деньги, то я, например, смогла бы почаще приезжать к тебе. Вот по крайней мере один из способов на что-то их употребить.

— Да, понимаю. Теперь понимаю.

— И почему ты говоришь, что ни пенни не заработала? Ты же нас пятерых вырастила!

Мэри кивнула.

— Видишь ли, я всю жизнь чувствовала себя во власти твоего отца и его семьи. Словно я его содержанка. Мне, конечно, следовало бы найти работу. Но, с другой стороны, я тут же задавала себе вопрос: а зачем, собственно, мне выходить на работу? Я не знаю, как вы с Джеком решаете финансовые проблемы, но вот что я скажу, Анджелина: очень хорошо, что ты всю жизнь работала. Это всегда делает отношения между супругами куда более правильными и справедливыми.

— Джек собирается ко мне вернуться, — сказала вдруг Анджелина.

— А Джек от тебя уходил? Я и не знала! — Мэри придвинулась к дочери и внимательно на нее посмотрела.

— Мне не хочется об этом говорить, но в случившемся была и моя вина. В общем, он возвращается. Как только я приеду обратно.

— Значит, он уходил?

— Да. И говорить я об этом не хочу.

Вот теперь Мэри по-настоящему испугалась: ее болтливый маленький ангел, ее девочка, которая всегда все ей рассказывала — либо когда Мэри укладывала ее спать, а она делала это каждый вечер, либо во время долгих купаний в ванне, — куда она, эта девочка, исчезла? Куда все ушло? Р-раз — и нет ничего!..

— Детка, — сказала она, помолчав, — это, разумеется, не мое дело, но не замешана ли тут другая женщина?

Анджелина посмотрела на мать, и взгляд ее вдруг стал холодным, как камень.

— Да-а, — протянула она, — замешана… — И через мгновение выпалила: — Ты!

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Мэри.

— Всего лишь то, что этой «другой женщиной» была ты, мама. Я так и не смогла пережить твой отъезд. И не могла перестать говорить о тебе. А Джек в итоге сказал, что я влюблена в собственную мать.

— Ох, детка… Ох, боже мой! — прошептала Мэри.

— Он ушел от меня год назад, и я еще прошлым летом собиралась тебя навестить, но он все время говорил, что, возможно, вернется, вот я и осталась дома, но сейчас он действительно намерен вернуться.

После этих слов Анджелина все же позволила матери обнять ее. И еще долго плакала у Мэри на груди, перемежая всхлипывания стонами, исполненными такой мучительной боли, что Мэри невольно отстранялась, чувствуя, что с ней эта боль никак не связана. Наконец Анджелина подняла голову и высморкалась.

— Ну вот, теперь мне гораздо лучше.

Они еще долго сидели рядышком на диване, и Мэри одной рукой обнимала свою девочку, а второй поглаживала ее по ноге. Обе какое-то время молчали, а потом Мэри сказала:

— Знаешь, когда я впервые увидела тебя в этих джинсах, то подумала, что ты, наверно, любовника себе завела.

Анджелина даже выпрямилась от удивления.

— Что?!

— Я же не знала, что дело во мне.

— Мам, ты это о чем?

— Ну, видишь ли, детка, эти джинсы, пожалуй, чересчур тесны для женщины твоего возраста, вот я и подумала… просто… может, ты…

И тут Анджелина весело рассмеялась, хотя у нее еще и слезы толком не высохли.

— Представляешь, мам, я ведь эти джинсы купила специально для поездки в Италию! Я думала, что здесь все женщины носят… в общем, что все они очень сексуально одеваются.

— О, твои джинсы очень даже секси, — заметила Мэри, хотя ей совсем так не казалось.

— Они тебе не нравятся? — спросила Анджелина, готовая вот-вот снова расплакаться.

— Да нет, детка, они мне нравятся!

И тут Анджелина — благослови господь ее душу — по-настоящему захохотала.

— Ну, а мне нет! Я в них себя шутом чувствую. Хоть и купила их специально, чтобы ты подумала, будто я вся такая утонченная и в моде разбираюсь. — Она помолчала и прибавила: — А сама на пляж вышла в старомодном сплошном купальнике! — Теперь уже засмеялись обе и смеялись до слез, но все продолжали смеяться. А про себя Мэри думала: ничто на свете не длится вечно, и все же пусть этот миг останется в душе моей Анджелины до конца ее жизни.

* * *

А теперь, сказала Мэри, она спустится во двор, посидит возле церкви и выкурит ежевечернюю сигарету. Хотя, если честно, она бросила курить с тех пор, как приехала в Италию. И тому продавцу в лавке она сказала, что покупает сигареты для дочери.

— Ладно, — согласилась Анджелина, и Мэри, захватив желтый кожаный ридикюль, вышла из дома. А через несколько минут Анджелина, выглянув в окно, увидела, что мать удобно устроилась на скамейке, с которой одновременно видны и город, и море. Скамейка находилась как раз под уличным фонарем, и Анджелине было видно, что Мэри вставила в уши наушники и слегка покачивает головой вверх-вниз, словно в такт музыке, а возле ее губ дымится зажатая в пальцах сигарета. Через некоторое время к ней подошла какая-то крошечная женщина, и Анджелина догадалась, что это, должно быть, и есть Валерия — уж очень Мэри обрадовалась, увидев ее, вскочила, и они неторопливо расцеловались по-европейски — сперва в одну щеку, потом в другую. Анджелина видела, как оживленно жестикулирует мать, о чем-то рассказывая подруге. Потом она продемонстрировала Валерии дымящуюся сигарету, и обе весело рассмеялись. Затем маленькая женщина встала, они с Мэри еще раз расцеловались на прощанье, и Валерия пошла прочь, а Мэри снова уселась и еще некоторое время продолжала курить. Сделав напоследок пару хороших затяжек, она затушила окурок о землю, но не выбросила его, а аккуратно спрятала в маленькую пластмассовую коробочку, которую извлекла из желтого ридикюля.

Потом Мэри еще немного посидела почти неподвижно, глядя куда-то вдаль, на море, а Анджелина все смотрела на нее из окна и никак не могла оторваться. А потом вдруг увидела, что мать встала и вышла прямо на проезжую часть улицы, направляясь к старику, переходившему с одного тротуара на другой. Он шел неуверенно, покачиваясь, но явно не от пьянства, а, скорее, от какого-то старческого недуга. Больше всего Анджелину поразило то, как быстро мать, оказывается, способна двигаться. В свете уличного фонаря лицо старика было хорошо видно. Он улыбался матери Анджелины с необычайно теплой и глубокой благодарностью. Мэри помогла ему перейти дорогу, и, когда она в какой-то момент повернулась, Анджелина успела заметить, как светится ее лицо. Может, конечно, просто свет фонаря падал под таким углом, но от лица Мэри исходило необыкновенное сияние, когда она, держа старика за руку, вела его через улицу. Добравшись до противоположного тротуара, они еще немного постояли и поговорили о чем-то, затем Мэри помахала этому человеку рукой, и он пошел дальше. Анджелина решила, что теперь-то уж мать, наверное, вернется домой, но та снова уселась на ту же скамью, вставила в уши наушники и, покачивая головой вверх-вниз в такт, видимо, одной из песен Элвиса, продолжала сидеть лицом к морю и смотреть куда-то вдаль, на палубные огни, которые зажгли стоящие на рейде суда.



Когда Анджелина была маленькой, мать прочла ей все книги о маленькой девочке Дороти, что жила в прериях, и когда по телевизору показывали очередную серию снятого по мотивам этих историй фильма, они всегда смотрели ее вместе, свернувшись клубком на диване. А потом мать рассказала Анджелине о том, как убивали индейцев, как захватывали их земли. И отец говорил, что так им и надо, они это заслужили, а мать возражала, что совсем они этого не заслуживали, но именно так все с ними и случилось. В нашей стране, говорила мать, люди вечно перебираются с места на место, вечно пребывают в движении, это свойственно американцам — куда-то двигаться. Двигаться на запад или на юг, жениться, разводиться, но только не стоять на месте.

Мать сказала, что узнала ее в тот же миг, как только она появилась на свет…

— Все хорошо, мам, — прошептала Анджелина, отходя от окна. Она прошла в спальню, взяла компьютер, но не включила его, а присела, озираясь, на кровать и стала думать о том, что это ложе мать теперь делит с мужчиной по имени Паоло.

Восемнадцать лет мать укладывала ее спать, и каждый вечер Анджелина просила: «Только не уходи! Побудь еще немножко со мной!» «Только не уходи, — и сейчас хотелось сказать Анджелине, — еще не пора, пока еще нет!» И чтобы отец, стоя в дверях, сказал бы, как тогда: «Спокойной ночи, Лина, давай-ка спи». Анджелина посмотрела в раскрытое окно на море. Оно было совсем темным, на палубах судов горели огни. И, услышав на лестнице шаги матери, она вдруг поняла, что стала свидетельницей чего-то очень важного, случайно заметив, как ее мать помогает тому ветхому, неуверенно держащемуся на ногах старику перейти через улицу. И на какой-то миг — и Анджелина понимала его быстротечность, как понимала и то, что навсегда останется для Мэри ребенком, — на одно лишь краткое мгновение потолок над ней будто приподнялся и исчез, и она словно увидела свою мать глазами того старика на улице, которому Мэри, должно быть, показалась удивительно легкой, быстрой, красивой и милосердной. Да, именно такой она и была, когда выбежала ему на помощь в этой богом забытой деревушке на побережье Италии — ее мать, американка, настоящий первопроходец.

Сестра

Пит Бартон знал, что его сестра Люси собирается приехать в Чикаго по случаю очередного тиража ее новой книги (на этот раз в мягкой обложке). Он следил за ней онлайн, хотя всего несколько месяцев назад сподобился установить в доме вай-фай и купить маленький ноутбук. Больше всего ему нравилось смотреть, чем в данный момент занята Люси. Он испытывал благоговейный восторг при мысли о том, что она все-таки сумела стать тем, кем хотела. Когда-то она сбежала из их убогого домишки, из их жалкого города, из той бедности, в которой все они даже не жили, а с трудом выживали — сбежала и уехала в Нью-Йорк, а там стала — по крайней мере в глазах Пита — настоящей знаменитостью. И когда он видел Люси на экране своего компьютера — видел, как умело она говорит, как прекрасно держит внимание любой аудитории, даже если в зале яблоку негде упасть, — то всегда испытывал глубокое волнение, даже безмолвный трепет. Надо же, его сестра…

Они не виделись семнадцать лет. Люси не приезжала домой с тех пор, как умер их отец, хотя в Чикаго за это время побывала много раз — она сама Питу в этом признавалась. Зато она почти каждый воскресный вечер ему звонила, и они подолгу разговаривали. Он забывал, какой Люси стала знаменитой, и сам что-то ей рассказывал, и слушал ее рассказы — например, о том, что у нее новый муж (она еще несколько лет назад вышла замуж во второй раз), или о том, чем занимаются ее дочери. Впрочем, ее дочери Пита не особенно интересовали, он и сам не знал почему. Но Люси, похоже, это понимала и упоминала о них лишь мельком.

Когда в воскресенье вечером у него зазвонил телефон — а с тех пор, как он узнал об очередном приезде Люси в Чикаго, прошло как минимум недели две, а то и три, — и он услышал в трубке ее голос: «Пити, я снова в Чикаго и через субботу хочу взять в аренду автомобиль, все-таки добраться до Эмгаша и наконец повидаться с тобой», он настолько удивился, что сумел сказать лишь: «Это же здорово!», однако, едва они поговорили, ему стало по-настоящему страшно.

У него было всего две недели.

И все это время страх Пита только усиливался. Но когда в следующее, промежуточное, воскресенье Люси снова позвонила, он сообщил ей: «Знаешь, я так рад, что ты собираешься меня навестить», хотя на самом деле надеялся, что она сама найдет какой-нибудь предлог, чтобы от этой идеи отказаться, и скажет, что на этот раз ничего не получится. Но она сказала только: «Ой, и я тоже ужасно рада!»

И Пит принялся приводить дом в порядок. Он купил моющее средство, высыпал его в ведро с горячей водой, подождал, пока поднимется пена, потом опустился на четвереньки и стал отскребать пол, удивляясь невероятному количеству скопившейся грязи. Затем он принялся за кухонные столы, и толстый слой жира и прочей мерзости на них удивил его ничуть не меньше. На окнах помимо жалюзи висели еще и занавески, и Пит снял их и сунул в старую стиральную машину. Вообще-то он всегда считал, что эти занавески приятного серо-голубого цвета, однако после стирки они оказались грязно-белыми, до такой степени, видимо, успели выгореть за эти годы. Пит выстирал их еще раз, и они, пожалуй, стали немного чище, но так и остались грязно-белыми. Он вымыл окна изнутри, потом заметил, что с внешней стороны они покрыты потеками грязи, вышел на улицу и принялся их мыть снаружи. Наконец, еще раз вымыв окна изнутри и снаружи, он полюбовался на свою работу и обнаружил, что в последних лучах августовского солнца на стеклах по-прежнему отчетливо видны грязноватые разводы. Тогда он решил, что все-таки лучше, наверное, снова спустить жалюзи да так и оставить, как это, собственно, всегда и было.

Но когда, покончив с окнами, он снова вошел в дом — отворив ту единственную дверь, через которую сразу попадаешь и в маленькую гостиную, и на кухню, расположенную в закутке справа, — то словно посмотрел на свое запущенное жилище глазами Люси и подумал: господи, да ведь эта депрессивная обстановка ее убьет! Не зная толком, что делать, Пит решил поехать в загородный «Волмарт». Там он купил большой ковер, постелил его, и ему показалось, что гостиная сразу стала выглядеть значительно лучше. Хотя, конечно, старый диван так и остался старым и кочковатым, а его некогда желтая обивка, изношенная чуть ли не до основы, была порвана на углах. Пластмассовая столешница на кухне тоже выглядела ужасно, и ее никоим образом невозможно было заставить выглядеть новее. Ни одной скатерти он в доме так и не нашел и некоторое время размышлял, не купить ли ему еще и скатерть. А потом сдался. И все же за день до приезда сестры Пит съездил в город и постригся, хотя обычно сам приводил волосы в порядок. Но на обратном пути его одолели ужасные сомнения: надо или не надо было давать на чай парикмахеру?

В ту ночь Пит спал плохо и проснулся в три часа от кошмаров, но даже вспомнить не мог, что ему привиделось. Потом он все же снова заснул, но проснулся в четыре и больше глаз не сомкнул. Люси обещала подъехать днем, часам к двум, и в час Пит все-таки решил поднять жалюзи на тщательно вымытых им окнах, но несмотря на то, что день был пасмурный, грязные разводы на стекле были по-прежнему хорошо видны, и он снова опустил жалюзи. Потом сел на диван и стал ждать.

* * *

В двадцать минут третьего Пит услышал, как по гравию подъездной дорожки заскрипели колеса автомобиля, и осторожно выглянул в щелку между пластинками жалюзи. Из белого автомобиля вылезала женщина. Вскоре в дверь постучали, и Пит пришел в такое волнение, что перед глазами у него поплыла пелена, и он даже решил, что у него что-то случилось со зрением. Вообще-то — как он понял впоследствии — он ожидал, что вместе с Люси в комнату ворвется солнечный свет и зальет все вокруг, словно обозначив ее сияющее присутствие. Но Люси отнюдь не сияла и почему-то оказалась гораздо меньше ростом, чем помнилось Питу, и гораздо худее. И одета она была в черный жакет, который, по мнению Пита, больше подошел бы мужчине, и в черные джинсы, а на ногах у нее были черные ботинки. А каким усталым — и старым! — выглядело ее лицо! Зато глаза прямо-таки светились от счастья. «Пити», — с нежностью сказала она, а он откликнулся: «Люси».

Сестра протянула к нему руки, и он осторожно ее обнял. У них в семье никогда не обнимались и не целовались, так что этот жест дался ему нелегко. Макушкой Люси доставала ему примерно до подбородка. Потом, чуть отступив от нее, он похвастался: «А я постригся!», и даже по голове себя погладил.

— Ты замечательно выглядишь, — похвалила его Люси.

И тогда он почти пожалел, что она вообще сюда приехала, понимая, каким утомительным для него будет ее визит.

— Представляешь, я даже дорогу нашу не сразу нашла! — сказала Люси, и на ее лице отразилось настоящее удивление. — Я по ней, должно быть, раз пять проехала и все думала: да где же она? И только потом — господи, какая же я дура! — до меня наконец дошло, что ту старую вывеску сняли. Ну, ту самую, на которой было написано «Шьем и перешиваем».

— А-а-а, да. Я ее больше года назад снял. Решил, что пора.

— Ну, конечно, Пити. Давно пора было ее снять. Это просто моя старая глупая голова виновата — все мне казалось, что я вот-вот ее увижу… вот я и… Ох, здравствуй, Пит! Господи боже мой, да здравствуй же! — Она заглянула ему в глаза, и он наконец понял, что это действительно она, его сестра. Он ее увидел.

— Я тут весь дом в порядок привел по случаю твоего приезда, — похвалился он.

— Ну, спасибо, дорогой.

Ох, до чего же он нервничал!

— Пити, послушай-ка. — Она подошла к дивану и так привычно на него плюхнулась, словно все эти годы только и делала, что на нем сидела. Сам Пит медленно опустился в старое кресло, стоявшее в углу, и стал смотреть, как Люси стаскивает с ног черные ботинки — теперь-то он понял, что они все-таки больше похожи на туфли. — Нет, представляешь? — снова заговорила Люси. — Я видела Абеля Блейна! Он на мои чтения пришел.

— Ты видела Абеля? — Абель Блейн был их троюродным братом со стороны матери. Когда-то давно он несколько раз подряд приезжал к ним на все лето вместе со своей младшей сестрой Дотти. Абель и Дотти были из такой же бедной семьи, как и у них. — И какой он теперь? — Пит много лет Абеля даже не вспоминал. — Вот это здорово, Люси! Неужели ты и впрямь Абеля видела? А где он теперь живет?

— Погоди, я сама тебе все расскажу. — Люси подобрала под себя ноги, потом наклонилась с дивана и отставила в сторонку черные то ли ботинки, то ли туфли. Пит никогда таких не видел. В задники у них были вшиты маленькие молнии. — Ну, значит, так, — сказала Люси и расправила на груди черный жакет, — сижу книги подписываю, а ко мне подходит мужчина — высокий, с красивыми седыми волосами, я его еще раньше заметила, когда он терпеливо стоял в очереди, — и говорит: «Привет, Люси», и я чувствую, что голос у него уж больно знакомый. Нет, ты представляешь, Пит? Ведь столько лет прошло, а у него голос звучит, в точности как у тогдашнего Абеля. Ну, я немного растерялась, говорю: «Погодите-ка, погодите…», а он засмеялся и сказал: «Это же я, Абель!», я так и подскочила, и знаешь, Пити, мы с ним обнялись, поцеловались, и я была так рада, так рада… Боже мой, Абель Блейн!

Пит тоже разволновался. Казалось, охватившее Люси возбуждение передалось и ему. А она продолжала:

— Он живет в пригороде Чикаго, в таком пижонском поселке среди роскошных особняков, и много лет управляет фирмой по производству кондиционеров и деталей к ним. Я спросила: «А твоя жена тоже здесь?», и он сказал: «Нет, она, к сожалению, не смогла приехать, у нее срочная встреча или что-то в этом роде».

— Пари держу, она просто не захотела приехать.

— Вот именно! — Люси энергично кивнула. — Как же ты прав, Пити! Молодец, что быстро догадался. Мне тоже сразу стало ясно. Ну, то есть я видела, что Абель лжет. По-моему, он вообще никогда толком врать не умел.

— Он женился на какой-то снобке, — сказал Пит и снова сел. — Мама еще сто лет назад так го- ворила.

— Мама и мне это говорила — я тогда в больнице лежала, а она приехала меня навестить. — Люси поплотнее запахнула черный жакет и продолжила: — Она сказала, что Абель женился на «этакой штучке», дочери своего босса. Вообще-то одет он был и вправду очень хорошо — в такой, знаешь ли, дорогой костюм…

— А как ты определила, что костюм дорогой? — спросил Пит.

— Ну, в общем, верно. — И Люси кивком как бы подтвердила правоту брата. — Мне и впрямь понадобилось много лет, чтобы научиться понимать, дорогая вещь или… Через какое-то время достаточно просто взглянуть — и сразу все становится ясно. Короче, костюм на Абеле сидел идеально и сшит был из очень хорошей материи. Впрочем, это совершенно не важно. Главное — Абель был так рад меня видеть! Ох, Пити, просто умереть можно!

— А Дотти как поживает? — Пит сидел, поставив локти на колени и подперев подбородок руками, и смотрел прямо перед собой, понимая, что у них в гостиной на стенах нет ни одной картины. Вообще-то он крайне редко сидел в этом кресле, а потому, должно быть, просто этого не замечал. Обычно он сидел на диване лицом к двери — там, где сейчас расположилась Люси. И ему вдруг показалось, что стены гостиной буквально нависают над ним, грязно-белые и совершенно пустые.

— Абель сказал, что у Дотти все хорошо. Она теперь хозяйка гостиницы «B&B» в Дженнисберге, это рядом с Пеорией. Детей у нее нет. Зато у Абеля их трое. И уже есть двое маленьких внуков. Мне показалось, что он очень, — Люси даже слегка пристукнула по коленке, — очень рад этому. Он выглядел таким счастливым, когда говорил о внуках.

— Но, Люси, это же чудесно.

— Да, и впрямь чудесно. Это замечательно! — Люси провела рукой по волосам, которые спереди были выстрижены чуть длинней, чем сзади, примерно до подбородка, и по-прежнему были светло-каштановыми. — Ой, догадайся, кого я видела в Хьюстоне? Я подписывала книги, и ко мне подошла женщина — вот ее я бы действительно никогда не узнала! — и оказалось, что это Кэрол Дарр.

— А, да-да, конечно… — Пит откинулся на спинку кресла, по-прежнему изучая пустые стены своей гостиной. Теперь ему казалось, что по углам они имеют более темный оттенок. — Дочка Дарров. Она давно отсюда уехала. Значит, она в Хьюстоне живет?

— Мы с Кэрол в одном классе учились, и знаешь, Пити, она была такой врединой! Ох, до чего же эта девчонка была вредной, и как подло она вела себя по отношению ко мне!

— Ну, Люси, к нам тогда все так относились.

Отчего-то эти слова заставили их посмотреть друг на друга, и они дружно фыркнули — обоим вдруг стало смешно.

— Да уж, — сказала Люси. — Ну и ладно.

— А в Хьюстоне она тоже вела себя подло? И была вредной?

— Нет. Как раз об этом я и хотела тебе рассказать. Она держалась скорее застенчиво. Скромненько так назвала себя и вела себя очень даже сдержанно. Застенчивая Кэрол Дарр, представляешь?! Ну, я, конечно, сказала: «Ах, Кэрол, как я рада тебя видеть!», а она стояла и ждала, чтобы я подписала ей книгу — только что я могла ей написать? Ну, я и придумала: «С наилучшими пожеланиями», и отдала ей, а она наклонилась и тихонько так говорит: «Знаешь, Люси, я ведь тобой горжусь, по-настоящему горжусь». Я, разумеется, ее поблагодарила: «Ой, Кэрол, спасибо тебе большое!» Не знаю, Пити, но мне почему-то показалось, что она не просто повзрослела, но еще и плохо себя чувствовала. Или, может, ей немного не по себе было. В общем, на меня она именно такое впечатление произвела.

— А она замужем? — спросил Пит.

Люси подняла палец, покачала им и медленно промолвила:

— Н-не знаю… Во всяком случае, мужчины с ней рядом не было. Хотя, возможно, она его дома оставила. — Люси снова задумчиво посмотрела на брата. — Ну, не знаю я. — Она слегка пожала плечами и, погладив ладонью комковатый диван, сказала: — Пити, теперь твоя очередь. Пожалуйста, расскажи мне о себе все-все. Как ты живешь, а то я, не успев толком в дом войти, сразу языком молоть принялась, да так и болтаю, причем исключительно о себе!

— Но это же хорошо. Мне так приятно тебя слушать. — Ему, правда, было приятно. Да что там, он был счастлив!

— Пити, а почему бы тебе собаку не завести? Ты же всегда любил животных. — Люси огляделась, и Питу показалось, что она впервые сделала это по-настоящему. — У тебя когда-нибудь была собака?

— Нет. Но я много раз думал об этом. Вот только когда я на работе, ей придется весь день в одиночестве сидеть. Мне при одной мысли об этом грустно становится.

— А ты заведи сразу двух собак, — предложила Люси. — Или даже трех. — Затем попросила: — А расскажи мне, Пити, поподробней о своей работе. Ты упоминал о ней по телефону, но мне интересно, что это такое на самом деле. Ты ведь работаешь в бесплатной столовой, да? Для нуждающихся? Расскажи, пожалуйста.

— Хорошо, — кивнул Пит. — Ты помнишь Томми Гаптилла?

Люси вдруг села очень прямо и спустила ноги на пол. Пит заметил, что носки у нее разных цветов — один коричневый, а другой синий.

— Конечно. Он у нас в школе уборщиком работал. Чудесный был человек!

Пит кивнул.

— Ну, а теперь мы с ним вроде как друзья. Раз в неделю я вместе с ним и его женой езжу в Карлайл и работаю в бесплатной столовой.

Люси одобрительно покачала головой.

— Но это же замечательно, Пити. Я прямо-таки гордиться тобой начинаю.

— Почему гордиться? — Он действительно не мог этого понять.

— Потому что далеко не каждый способен работать в бесплатной столовой. И я горжусь, что ты на такое способен. А давно в Карлайле эта столовая появилась? — Люси сняла с джинсов пылинку и подбросила ее в воздух.

— Несколько лет. Не помню точно. Но я стал туда ходить всего месяца два или три назад.

— А Томми здоров? Он ведь, должно быть, уже старый. — Люси посмотрела на брата.

— Да, он старый, но еще вполне крепкий. И жена его тоже. Они иногда спрашивают о тебе, Люси. Ей-богу, они были бы счастливы тебя повидать. — И его удивило, как мгновенно переменилось выражение ее лица. Она словно отгородилась от него.

— Нет, этого не нужно. Но ты непременно передай им от меня привет. — Она помолчала: — Слушай, хочу, чтоб ты знал: я позвонила Вики и предупредила, что сегодня обязательно сюда приеду, а она мне ответила, что сегодня она занята. Но это ничего, это нормально. Я не обиделась, я все понимаю.

— Она мне сообщила о вашем разговоре, и я жутко на нее разозлился. Понимаешь, Люси, она ведь все-таки твоя сестра… — И Пит невольно провел пальцем по ближайшей к нему стене, с которой темным ручейком посыпалась пыль.

— Ну, Пити, постарайся посмотреть на эту ситуацию с ее точки зрения. Во-первых, я как уехала отсюда, так больше и не возвращалась, а во-вторых, она регулярно просит у меня денег — ты знал об этом? Ну да, просит, и я всегда ей даю — ясное дело, она в своей лечебнице много не заработает. А ты знаешь, что ее мужа уволили? В общем, она, должно быть, чувствует… ну, да ты и сам понимаешь, как она себя чувствует. Ты-то хоть с ней видишься? Она счастлива? А, впрочем, я и так знаю, что не счастлива. Я хотела спросить — она здорова, у нее все нормально?

— Да, с этим у нее все о’кей. — И Пит смахнул себе на джинсы со стены очередной темный ручеек пыли.

— Ну и хорошо. — Какое-то время Люси молча смотрела прямо перед собой, словно ее вдруг одолели тяжкие мысли, потом тряхнула головой, вскинула глаза на Пита и снова радостно воскликнула: — Но до чего же я все-таки рада тебя видеть!

— Люси, мне нужно кое-что у тебя спросить.

— Что?

Питу показалось, что в глазах у нее промелькнула тревога.

— Скажи, полагается давать на чай тому парню, который мне волосы стриг? Вообще-то я всегда сам стригусь, но на этот раз я специально поехал в Карлайл, и этот парикмахер меня постриг, а потом снял с меня эту странную штуковину вроде фартука и отряхнул. Я с ним, конечно, расплатился, но с тех пор мне не дает покоя вопрос о чаевых. Так я должен был дать ему на чай или нет?

— А это его парикмахерская? Он ее хозяин? — Люси опять уселась поудобней и подобрала под себя ноги.

— Не знаю.

— Если он хозяин парикмахерской, ты никаких чаевых давать ему не должен. Но если он там работает, тогда тебе следует всегда оставлять ему немного денег. — Люси пренебрежительно помахала рукой. — Да не беспокойся ты так. Если снова туда пойдешь, дай ему чуть больше, скажем, несколько долларов, только не беспокойся.

Какая же она добрая, хорошая, с нежностью думал Пит, как хорошо знает этот мир и как хорошо понимает его, Пита! Ее, похоже, ничуть не смутило то, что он задал ей подобный вопрос. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым. И, возможно, поэтому не услышал скрежета гравия на подъездной дорожке. Когда в дверь вдруг громко постучали, Пит и Люси от неожиданности одновременно подпрыгнули, и он успел заметить промелькнувший в глазах сестры страх. Она тут же села очень прямо, и лицо ее стало очень строгим, словно застывшим. Ему и самому стало не по себе. Он прижал палец к губам и, бесшумно подойдя к окну, с превеликой осторожностью отогнул самую тонкую пластинку жалюзи.

— О, — с облегчением выдохнул он, — это же Вики!

* * *

Тучи рассеялись, и солнце теперь светило вовсю, а вокруг, освещенные его лучами, простирались кукурузные поля. Распахнув дверь и стоя на пороге, Пит вдруг понял, что Вики ужасно растолстела. Он, собственно, и так знал, что она толстая, но как-то не осознавал этого. А теперь она показалась ему действительно чересчур жирной. Наверное, он обратил на это внимание, сравнив ее с Люси, которая была очень маленькой и худенькой. Вики надела цветастую кофту и темно-синие брюки — в пояс у них, наверное, была вшита резинка, иначе они попросту не застегнулись бы на ее необъятной талии. В руках она держала маленькую красную сумочку. На носу у нее еле держались сползшие очки. Они с Питом кивнули друг другу в знак приветствия, и она решительно шагнула мимо него. А он еще немножко постоял на крыльце, глядя на окрестные кукурузные поля и думая о том, что сегодня Вики выглядит иначе, чем всегда, и выражение лица у нее какое-то незнакомое. Когда же Пит снова вернулся в дом, Люси стояла в несколько странной позе, но тут же снова села, и Пит догадался, что она, должно быть, хотела обнять Вики, но та не выразила ни малейшего желания с ней обниматься, что и было явственно написано у нее на лице.

— Это еще что? — спросила Вики, указывая на ковер.

— А, это ковер, — сказал Пит. — Я его на днях купил.

— Правда, выглядит симпатично? — спросила Люси.

Вики обошла ковер по периметру и остановилась напротив Люси.

— Так. Значит, явилась? Ну, рассказывай, каким ветром тебя занесло в Эмгаш из твоего широкого и прекрасного мира?

Люси кивнула, словно подтверждая, что поняла тайный смысл этого вопроса, и сказала:

— Просто мы постарели. — И она подняла глаза на сестру, горой возвышавшуюся над ней. — И все больше стареем.

Вики бросила на пол сумочку и уселась на диван как можно дальше от Люси. Но диван был не так уж велик, а Вики была очень большая, так что ей не удалось отодвинуться от сестры достаточно далеко. Усевшись, она попыталась положить ногу на ногу, но ей мешали слишком толстые колени, так что она сдвинулась на самый краешек дивана. Волосы Вики, почти совсем седые, были пострижены коротко, «под горшок», так что лоб был закрыт дурацкой округлой челкой. И сейчас она сидела в такой нелепой напряженной позе, что казалась Питу похожей на одну старуху, тоже очень тучную, которая вполне уверенно чувствовала себя, сидя в автоматическом инвалидном кресле и повсюду на нем разъезжая — эту женщину он видел в Карлайле, когда ездил туда стричься.

И тут он заметил главное: на губах у Вики была яркая помада!

Ее рот — и изогнутую верхнюю губу, и пухлую нижнюю — покрывал толстый слой оранжево-красной помады. Пит даже вспомнить не мог, видел ли он когда-нибудь раньше, чтобы Вики пользовалась помадой. Потом он посмотрел на Люси, увидел, что у той помады на губах нет вовсе, и внутри у него вдруг все затряслось. Это была такая противная, пронизывающая, внутренняя дрожь, и ему казалось, будто у его души разболелись зубы.

— То есть ты хочешь сказать, что все мы вскоре помрем, а потому ты решила, что надо бы приехать и с нами попрощаться? — спросила Вики, в упор глядя на сестру. — Между прочим, ты и оделась, как на похороны.

Люси положила ногу на ногу, пристроила на колено руки со сплетенными пальцами и спокойно сказала:

— Я бы не стала так это интерпретировать. Это я насчет того, что «все мы вскоре помрем».

— А как бы ты стала? — спросила Вики.

Питу показалось, что лицо Люси слегка порозовело, когда она ответила сестре:

— Я бы сказала именно так, как ты слышала. Мы постарели, Вики. И все больше стареем. — Она слегка кивнула в подтверждение своих слов и прибавила: — И потом, мне просто захотелось повидать вас, ребята.

— У тебя что, беда какая? — спросила Вики.

— Нет, — сказала Люси.

— Ты, может, больна?

— Нет. По крайней мере мне об этом ничего не известно.

И после этих слов в комнате надолго воцарилась тишина. Питу даже показалось, что она слишком затянулась. Вообще-то к тишине он привык, но это была нехорошая тишина. Он снова вернулся к тому креслу в углу и очень медленно, осторожно в него опустился.

— Как поживаешь, Вики? — спросила Люси, глядя на сестру.

— У меня все отлично. А ты как?

— О господи! — сказала Люси и, упершись локтями в колени, на несколько секунд закрыла руками лицо. — Вики, пожалуйста…

— «Вики, пожалуйста»? — тут же взвилась Вики. — «Вики, пожалуйста»? Это ведь ты, Люси, отсюда смоталась, а с тех пор, как умер папа, ни разу не приезжала. И ты говоришь мне «Вики, пожалуйста», словно это я что-то нехорошее совершила!

Пит провел пальцем по стене, и снова на пальце у него остался комок пыли. Он собрал еще два таких же комка, но потом все же заставил себя положить руки на колени и выпрямиться.

А Люси сказала, глядя куда-то вверх:

— Все это время я была очень занята.

— Занята? А кто не занят? — Вики подтолкнула сползшие очки. И, немного помолчав, добавила: — Слушай, Люси, разве ты сейчас правду говоришь? Я совсем недавно видела в компьютере, как ты что-то вещала насчет правдивых слов и сентенций. Несла какую-то чушь вроде того, что «писатель всегда должен писать только правду». И вот сейчас ты сидишь передо мной и оправдываешься, что была очень занята. Ну, так я тебе не верю! Ты ведь не приезжала сюда, потому что не хотела?

И Пит с удивлением увидел, что теперь на лице Люси написано явное облегчение. Она кивнула сестре.

— Ты права.

Но Вики еще не закончила. Она чуть наклонилась в сторону Люси и сказала:

— А знаешь, почему я сегодня сюда приехала? Чтобы сказать тебе — да-да, я прекрасно помню, что ты даешь мне деньги, но ты больше не обязана давать мне ни гроша, я, собственно, больше и не возьму у тебя ни гроша! — сказать тебе прямо в лицо: меня от тебя тошнит! — Вики снова выпрямилась, уселась поглубже и погрозила сестре пальцем. Тонкий кожаный ремешок от часиков у нее на запястье буквально впился в плоть. — Да, Люси, меня тошнит от тебя. Меня тошнит каждый раз, как я смотрю в компьютере твои выступления и вижу, как же здорово ты научилась играть свою роль!