Торжественной цепочкой путники двинулись вдоль южной части ограды к западу. Немного не доходя до места, где ограда поворачивала на север, оказался пролом, через который можно было подойти к храму. Они обошли западный угол здания и вышли на мощеный двор, откуда поднимались ко входу в храм широкие каменные ступени. Одна из створок тяжелых дубовых дверей сорвалась с петель и лежала на камнях, другая, косо висевшая на месте, была полуоткрыта. С карниза над дверью на путников смотрели оскаленные морды горгулий.

Стоя у гостиничной стойки, доктор ужасающе долго каллиграфическим почерком заполнял регистрационные бланки, и раздражение сочилось у него из всех пор. Миссис Смол тем временем — это была особа очень худая и крайне нервная, во всяком случае с виду, — вежливо изучала обстановку, а потом заинтересовалась старыми театральными фотографиями, украшавшими холл, но более всего ее внимание привлекла фотография библиотеки, висевшая там же. Снимок библиотеки был сделан в далеком 1940 году — старомодное кирпичное здание, увитые плющом стены, — и Дотти сразу что-то почуяла в этой женщине, как, впрочем, и в ее муже. Естественно, много лет занимаясь гостиничным бизнесом, она обязана была научиться мгновенно давать своим постояльцам собственную характеристику. Впрочем, иногда она, разумеется, ошибалась, причем весьма сильно. Однако не насчет этих людей: доктор Смол немедленно пожаловался, что в их номере нет специальной подставки для чемодана, и Дотти, естественно, ни словом не обмолвилась, что именно так и случается, когда ты требуешь, чтобы жена заранее позвонила в гостиницу и заказала самый дешевый номер. Напротив, она тут же сказала, что им, возможно, больше подойдет другая комната, которая находится чуть дальше, в конце коридора. Это была «комната кролика Банни» — Дотти назвала ее так, потому что когда-то любила коллекционировать мягкие игрушки, особенно кроликов, и муж без конца дарил ей их, и друзья тоже дарили, и впоследствии Дотти собрала все подарки в одной комнате. Многие постояльцы приходили в восторг от этой коллекции. Особенно женщины. И геи. Судя по всему, при виде игрушечных зверюшек у них страшно разыгрывалось воображение, и они «заставляли» кроликов разговаривать разными голосами и всячески с ними забавлялись. Раньше у Дотти даже книга отзывов была, но потом люди начали писать в ней разные глупости — например, что в «комнате кролика Банни» водятся привидения, и прочую ерунду. Но в этой комнате помимо коллекции игрушек имелись две кровати и удобный низкий комод, на который доктор Смол вполне мог пристроить свой драгоценный чемодан. В общем, там чета и устроилась, и весь вечер Дотти слышала непрерывный, доносившийся сквозь стены монолог, произносимый тонким пронзительным голосом миссис Смол и лишь пару раз прерванный весьма краткими ответами мистера Смола. Многих слов Дотти разобрать не сумела, но все же поняла, что он приехал сюда на съезд кардиологов и не стал останавливаться в большой гостинице в том городе, где проходил съезд, по той простой причине — во всяком случае, Дотти решила, что это именно так, — что стал стар и, видимо, должным уважением среди коллег уже не пользовался. Однако смириться с подобным отношением к себе ему оказалось не под силу. Ему крайне неприятно было бы смотреть, как его более молодые коллеги собираются вместе по вечерам, беседуют и смеются, вот доктор и решил остановиться здесь, у Дотти, в гостинице «B&B», где его нынешняя профессиональная незначительность была бы не так заметна. «Я прежде всего врач», — скорее всего, именно так он, как представлялось Дотти, говорил о себе за завтраком, потому что именно так говорят все мужчины-врачи, когда им не хочется, чтобы их считали «обыкновенными» учеными или преподавателями, ибо по отношению к тем и другим — как она в итоге догадалась — практикующие врачи, по всей видимости, испытывают весьма значительное чувство превосходства. Дотти всегда было абсолютно безразлично, кто как к кому относится и кто чувствует себя выше прочих, но в гостиничном бизнесе многое замечаешь невольно. И, даже если все время старательно зажмуриваться, замечаешь все равно даже слишком много, такая уж это работа. Вот Дотти и догадалась, что пора расцвета для доктора Смола давно миновала, профессиональный интерес к нему, как и его карьера, остались в прошлом, и вынести это ему оказалось не под силу. Она была уверена, что его страшно волнует собственное неумение вести записи с помощью компьютера, ужасает нынешняя стоимость врачебной практики и очень тревожит тот факт, что он больше не зарабатывает столько, сколько зарабатывал когда-то. Но Дотти почему-то особой жалости к доктору не испытывала.

Взглянув на них, Харкорт не то чтобы заметил, а скорее почувствовал, что в них есть нечто странное. Часть их выглядела как-то не так, как другие, – они казались более гладкими и округлыми. Он присмотрелся внимательнее, но не мог понять, есть между ними разница или это ему только почудилось.

А вот его жена Дотти удивила.

– Иоланда, – сказал он девушке, стоявшей рядом, – по-моему, с этими горгульями что-то не так. Они как будто разные.

– Они и не должны быть одинаковые, – ответила она. – Горгульи всегда непохожи друг на друга. Скульптор всегда дает волю фантазии и придает им разное выражение.

Когда она видела такие пары, как мистер и миссис Смол, то порой чувствовала даже некоторое удовлетворение собой: несмотря на весьма болезненный развод с мужем, случившийся несколько лет назад, она все же не превратилась в такую вот миссис Смол, то есть в особу нервную и плаксивую, которую супруг попросту игнорирует и тем самым, естественно, делает ее еще более нервной и плаксивой. А ведь с такой ситуацией то и дело сталкиваешься. И каждый раз, наблюдая это, Дотти вспоминала, что, как ни странно — впрочем, удивительно, что это казалось ей странным! — но без мужа она стала куда более сильной, хотя, надо признаться, она до сих пор по нему скучала.

– Я не о том, – сказал он. – Дело не в выражении, а в самом материале. Как будто они сделаны из разного камня.

Вышло все из-за того, что во время завтрака миссис Смол, поджидая, когда поджарится заказанный ею тост, вдруг запела. Ее муж, видимо, не считая нужным развлекать ее разговорами, просматривал какие-то бумаги, доставая их из папки и явно готовясь к предстоящему заседанию, а она перебирала пачку старых театральных программок, которые Дотти по привычке складывала в корзинку, и вдруг громко воскликнула: «О, как я люблю Гилберта и Салливана!», а потом пропела мелодию хора из «Крейсера „Пинафор“»[12], хотя за соседним столиком сидели двое других постояльцев гостиницы. Дотти думала, что доктор Смол остановит жену, но он не только ее не остановил, но и пропел несколько куплетов с ней вместе. У Дотти даже на душе потеплело, хотя она, конечно, встревожилась — она вечно тревожилась по любому поводу, — опасаясь, что пение несколько нарушает покой остальных постояльцев и может им не понравиться, однако люди, сидевшие за соседним столиком, ничуть, похоже, не возражали, а может, просто ничего не заметили, поскольку — это Дотти знала отлично — всех в первую очередь интересуют их собственные дела и проблемы.

– Это возможно, – ответила она, – но все же… Погоди, я, кажется, поняла, что ты хочешь сказать.

Итак, была подана овсянка для доктора Смола и большой тост из пшеничной муки для его жены, одетой, как Дотти, естественно, заметила, во все черное, а через несколько минут миссис Смол сказала:

– Некоторые из них, – сказал он, – напоминают мне ту горгулью, что ты показывала мне у себя в мастерской.

— Ричард, посмотри-ка, Энни Эплби! Здесь говорится, что восемь лет назад она играла роль Марты Кретчит в «Рождественской песне»[13]. Нет, ты только посмотри! — И она протянула ему программу, в которой что-то отметила ногтем на полях. Он взял программу и тут же углубился в ее изучение.

У нее перехватило дыхание.

— Надеюсь, у вас все в порядке? — спросила Дотти, ставя на стол еду. Прозвучало это почти по-британски, Дотти всегда нравилось так выражаться, хотя в Англии она ни разу в жизни не была.

– Может быть, ты и прав. Похоже, некоторые сделаны из дерева. Не из камня, а из дерева. Если так…

Миссис Смол с сияющими глазами повернулась к ней.

– Но какой в этом может быть смысл? Почему одни высечены из камня, а другие вырезаны из дерева?

— Когда-то Энни Эплби входила в число наших друзей. Ну по крайней мере она была нашей доброй знакомой и часто бывала у нас в… — Она не договорила: еле заметным жестом муж заставил ее умолкнуть. Подобными жестами часто пользуются супружеские пары, долгое время прожившие вместе. Завтрак Смолы закончили в молчании.

– Не знаю. Может, в этом и нет никакого смысла. Может, из тех, что стояли здесь с самого начала, некоторые обрушились, и их на время заменили деревянными, пока не найдется кто-нибудь, кто мог бы снова высечь их из камня.

Позже они вместе вышли из гостиницы. Собственно, они поступили точно так же, как и все прочие постояльцы, покидавшие этот гостеприимный приют, чтобы заняться делами. И каждый раз Дотти напоминала себе: люди приезжают сюда, чтобы с кем-то повидаться, или — как, например, Смолы, — чтобы принять участие в совещании представителей своего бизнеса, или, что бывает чаще всего, чтобы проведать детей, которые учатся в колледже. В любом случае они связаны узами с чем-то, находящимся в этом маленьком городке Дженнисберге, штат Иллинойс. Так что из гостиницы они выходят утром с вполне определенной целью. И каждый раз тяжелая дубовая дверь закрывается за ними, как бы подчеркивая необходимость и обусловленность их ухода. О том же свидетельствуют и постепенно затихающие голоса на крыльце, которые неизбежно сменяет тишина покинутого людьми помещения, где словно слышится еще некий невнятный шепот. Что ж, ничего не поделаешь, таковы составляющие любого гостиничного бизнеса.

– Временная замена?

* * *

Миссис Смол вернулась в гостиницу сразу после ланча. Она сняла намотанный на шею шарф и некоторое время бродила по холлу, разглядывая старые фотографии на стенах. Дотти тем временем возилась у себя за стойкой с разными документами.

— Меня зовут Шелли, — любезно представилась миссис Смол. — Не помню, называла ли я вам свое имя.

– Да, и никакого особого смысла в этом нет.

Дотти сказала, что ей очень приятно, и продолжила свое занятие. Люди иной раз не знают, насколько дружелюбно или, наоборот, высокомерно им следует вести себя по отношению к персоналу таких гостиниц невысокого полета, как «B&B», и это вызывает у них смущение. Дотти прекрасно их понимала и всегда старалась делать определенную скидку. В детстве и юности Дотти была чрезвычайно бедна, а когда стала взрослой, то в течение многих лет (гораздо дольше, чем следовало бы) заходя в любой магазин — готового платья, мясной, молочный или универсальный, — испытывала абсолютную уверенность в том, что за ней внимательно наблюдают и вскоре попросят уйти. Пережитые в юности унижения оставили в ее душе такой глубокий след, что она дала себе обещание: никто из постояльцев ее гостиницы никогда не испытает ничего подобного. А Шелли Смол — хотя, судя по ее виду, она вряд ли когда-либо страдала от голода и холода, да и вообще испытывала нужду хоть в чем-то, но никогда ведь не знаешь наверняка — и впрямь отчего-то страшно нервничала. Дотти сразу это почувствовала. Помолчав несколько минут, Шелли вновь завела разговор об этой актрисе, Энни Эплби. По-прежнему стоя у стены и изучая фотографию местного театра, она, не глядя на Дотти, промолвила: «Знаете, я часто думаю об Энни. Гораздо чаще, чем мне следовало бы, пожалуй. Да, наверное, можно сказать и так», и, вскинув на Дотти глаза, быстро ей улыбнулась. На лице ее в этот момент промелькнуло такое выражение, что у Дотти сразу что-то шевельнулось в душе, словно там плеснула хвостом маленькая рыбка и поплыла себе дальше. Это ощущение Дотти было очень хорошо знакомо, она считала его неким симптомом… ну, скажем, почти жалости, хотя такая вещь, как откровенная жалость, вполне способна и рассердить человека, и смутить его до потери сознания. Сама Дотти ненавидела, когда ее жалели, хотя прекрасно знала, что в прошлом это случалось не раз.

– Хватит болтать о каких-то там горгульях, – грубо перебил их аббат. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать архитектурные прелести храма. Давайте-ка поищем этого вашего священника.

Вот почему сейчас она решила вдруг отложить все свои дела и спросила у этой Шелли Смол, не хочет ли она выпить с ней чаю. Шелли обрадовалась: «О, с удовольствием! Это было бы чудесно!», и женщины устроились прямо в холле, который служил также и гостиной. Впрочем, Шелли, сделав один-единственный глоток, словно сразу о чае и позабыла. Казалось, эта чашка с чаем — для нее реквизит, как называют подобные вещи представители театрального мира, или часть определенной декорации, или просто предлог, дающий ей возможность спокойно сидеть осенним днем у Дотти в гостиной и следить за тем, как скудный дневной свет постепенно переползает с одной стены на другую. Короче, как догадалась Дотти, эта чашка как бы давала миссис Смол разрешение говорить.

Далее следует примерное изложение того, о чем в тот день говорила Шелли Смол, — Дотти, разумеется, в силу своих возможностей постаралась воспроизвести ее слова с максимальной точностью, хотя с тех пор прошло немало времени.



– Его не так просто найти, – сказала Нэн. – Он не любит показываться на виду. Как будто боится гостей. Чаще всего он шныряет по углам.

– Странно, – сказал Шишковатый. – Ему здесь должно быть довольно одиноко. Другой на его месте был бы рад гостям и вышел бы им навстречу.

Много лет назад доктор Смол служил во Вьетнаме вместе с еще одним врачом, которого звали Дэвид Сьюэл. Нет-нет, сразу предупредила Шелли, никакой опасности они там не подвергались, и, если честно, служба там оказалась довольно скучна. Оба они работали в госпитале в безопасном районе, да и война близилась к концу. Кроме того, они имели полное право при первой же опасности покинуть страну. Нет, они, разумеется, не спускались с вертолета по веревочной лестнице, когда был взят Сайгон, ничего подобного с ними ни разу не случалось. Впрочем, и в госпитале им довелось столкнуться с крайне немногочисленными случаями, которые можно было бы назвать «действительно ужасными». Шелли явно не хотелось, чтобы у Дотти сложилось впечатление, будто ее муж и его друг были травмированы этой войной, хотя со многими такое случалось… Ну, вы же понимаете, Дотти, что я имею в виду прежде всего тех, кто служил в армии… Вы ведь это понимаете, не так ли? Вот и хорошо. И Шелли удовлетворенно похлопала себя по бедрам, туго обтянутым черными слаксами. Итак, вернувшись на родину, Ричард сел в поезд, идущий в Бостон, и там познакомился с Шелли, а через год они поженились. Дэвид по-прежнему был их лучшим другом. Впоследствии он переквалифицировался в психиатры и женился на очень хорошенькой женщине по имени Иза. У них родилось трое сыновей. Смолы и Сьюэлы продолжали дружить семьями — они жили в одном городе неподалеку от Бостона, вместе принимали участие в сборе средств на местный оркестр. В общем, как вы понимаете, у всех супругов со временем появляются общие друзья, и Сьюэлы, безусловно, стали таковыми. Правда, жена Дэвида, Иза, всегда была немножко странной, загадочной, не от мира сего и, пожалуй, чересчур сдержанной. Но тем не менее очень милой. А Дэвид слишком много пил, и всем об этом было известно, но он как-то ухитрялся не появляться на работе, если от него хотя бы пахло спиртным. Ведь, как известно, врач и министр — две профессии, где абсолютно недопустим даже запах спиртного. Их сыновья… впрочем, это совершенно не важно, сыновья как сыновья, двое вполне удачные, а третий не очень. Изе всегда было свойственно состояние тревоги, а Дэвид частенько бывал излишне строг и требователен, и кончилось тем, что после тридцати лет брака Дэвид и Иза развелись. Все были буквально потрясены этим разводом. Насчет других пар можно было с самого начала держать пари, что они в скором времени разведутся, но в данном случае никому и в голову не пришло бы рисковать своими деньгами и утверждать, что развод не минует и Сьюэлов. И вот вам, пожалуйста! Шелли Смол только руками развела, повернув их ладонями вверх и демонстрируя тонкие запястья. А потом, посерьезнев, пожала плечами и сказала: «Знаете, ведь и мы с Ричардом столкнулись с подобными трудностями. Я в течение нескольких лет даже хранила в письменном столе визитную карточку юриста, специализирующегося на разводах, и не выбрасывала ее вплоть до того дня, когда мы наконец завершили обновление нашего коттеджа на берегу озера. Нам хотелось, чтобы этот дом стал для нас последним приютом, когда Ричарду придется выйти на пенсию». Дотти понимающе кивнула.

Нэн покачала головой.

Собственно, инициатором развода Сьюэлов была Иза. Она нашла другого мужчину, когда ходила на занятия живописью — по иронии судьбы Дэвид прямо-таки заставил ее на эти занятия записаться, потому что ему казалось, что у жены развивается депрессия. А после развода Дэвид долгое время не мог прийти в себя, он буквально погибал. Иногда он сидел у Смолов и плакал, а Шелли приходилось на все это смотреть, что, честно говоря, было нелегко. Возможно, она, Шелли, чересчур старомодна, но ей всегда было неприятно смотреть на плачущих мужчин. Ричард держался молодцом, хотя его, разумеется, это тоже и раздражало, и утомляло. Но в целом он воспринимал излияния Дэвида спокойно, как и подобает настоящему другу.

– Он странный человечек. Всего один раз он говорил со мной. Я видела его и до этого, но всегда только мельком.

А года через два — о, за это время Дэвид успел привести к ним немало самых разных женщин, но она, Шелли, не намерена сейчас углубляться в детали, потому что дело отнюдь не в этих многочисленных женщинах — появилась Энни. Энни Эплби. Она-то и была главной в этой истории. Шелли выпрямилась, потом слегка наклонилась к Дотти и сказала: «Энни действительно была особенной».

– Он живет здесь уже много лет?

И Дотти ничего не оставалось, как выслушать характеристику Энни.

– Думаю, что да.

«Главное в ней, — вещала Шелли, — это, во-первых, ее рост. Поймите, она ведь действительно очень высокая. Около шести футов! И очень худая, что еще больше прибавляет ей роста. И у нее длинные темные волнистые волосы, почти курчавые — я, честно говоря, думаю, что в ней смешалось несколько разных кровей и у нее есть предки не только среди североамериканских индейцев. Она ведь родом из штата Мэн. Но лицо у нее было прелестное, просто прелестное — тонкие черты, голубые глаза и… как бы получше выразиться? В общем, даже просто смотреть на нее было приятно и радостно. Она любила всё и всех. И когда Дэвид впервые привел ее к нам…»

– Но Нечисть наверняка знает, что он живет здесь. Как ты думаешь, может быть, он от нее прячется? А может быть, просто всего боится?

Дотти спросила, как они познакомились.

– Нечисть старается держаться отсюда подальше. Благочестивая атмосфера ее отпугивает.

– Что-то не очень она ее отпугнула, когда они напали на наше аббатство, – возразил аббат. – Они перебили всех, кого нашли, и разграбили все, что только можно.

У Шелли на щеках вспыхнул румянец. «Ох, Ричард убьет меня за то, что я вам все рассказала, но Энни была пациенткой Дэвида. Он запросто мог тогда потерять лицензию, но он поступил достаточно умно, заявив, что больше не может быть ее лечащим врачом… Понимаете, такое иногда случается между врачом и пациенткой, вот и с ними случилось, а он еще и к нам ее привел… хотя все это надо было хранить в строгой тайне… В общем, они придумали целую историю о том, как им случайно удалось познакомиться: якобы мать Энни знала Дэвида еще по колледжу, хотя уж это, ей-богу, полнейшая чушь. Ее родители были фермерами в штате Мэн, картошку выращивали. Но Энни с шестнадцати лет чувствовала себя актрисой, а однажды взяла да и уехала из дома. Родителям, похоже, до намерений дочери никакого дела не было. Энни была на двадцать семь лет моложе Дэвида, но для них это абсолютно никакого значения не имело. Они были действительно очень счастливы. Даже находиться с ними рядом было необычайно приятно».

– А что если в вашем аббатстве благочестивую атмосферу малость подпортили те бочонки вина и женщины, которых вы там у себя прятали? – предположил Шишковатый.

Шелли помолчала, покусала губу. Ее волосы — в данный момент она была светлой блондинкой с этаким странным земляничным оттенком, хотя раньше явно была рыжей — начинали редеть, что часто случается с пожилыми женщинами, поэтому она сделала себе «соответствующую возрасту» стрижку (именно это выражение пришло Дотти на ум): короткий «боб», спереди чуть выше линии подбородка. В целом, пожалуй, в облике Шелли теперь не осталось ровным счетом ничего привлекательного и уж тем более вызывающего. Дотти показалось, что ничего такого в ее облике и не было никогда.

– Давайте не будем опять затевать споры, – вмешался Харкорт.

«А знаете, — сказала вдруг Шелли, — Ричард ведь вовсе не был уверен, что ему так уж хочется переезжать на озеро».

– Я пренебрегаю этим выпадом, – с видом оскорбленного достоинства произнес аббат. – И оставляю его без ответа.

Дотти удивленно подняла брови. Она всегда считала жителей восточного побережья достаточно разговорчивыми, и их вовсе не нужно дополнительно поощрять и подталкивать — в отличие, кстати, от жителей Среднего Запада, из которых обычно и лишнего слова не вытянешь. Несдержанность здесь была не в цене.

Сказав это, он широким шагом направился к дверям храма. Остальные после секундного колебания последовали за ним. Однако, войдя в дверь, все остановились.

«Но это уже совсем другая история, — заметив ее удивление, прибавила Шелли. — По крайней мере отчасти».

Остановился и аббат, шедший впереди. Перед ними простирался погруженный в полумрак главный неф. Лишь несколько солнечных лучей пробивались сквозь стекла витражей, и эти разноцветные лучи усиливали впечатление нереальности происходящего. В огромном пустынном пространстве храма звучали равномерно повторяющиеся низкие, глухие звуки. Харкорт затаил дыхание, пытаясь понять, откуда доносятся эти звуки, похожие на мерное дыхание какого-то чудовища. Аббат сделал несколько шагов вперед, и его шаги гулко отозвались под гигантским куполом, вновь и вновь повторяемые эхом.



По обе стороны главного нефа двумя рядами стояли могучие колонны; между ними призрачно белели надгробия – и самые простые, и увенчанные возлежащими каменными фигурами. Одно из них изображало коленопреклоненного ангела. Справа и слева аркады вели в боковые приделы.

По непонятной причине — она, во всяком случае, так и не поняла, почему это произошло, может, просто на лиственничный пол так легли косые солнечные лучи — Дотти вдруг вспомнилось лето, когда ее, еще совсем маленькую, на несколько недель отправили в город Ханнибал, штат Миссури, к престарелой родственнице, совершенно ей не знакомой. Дотти ехала туда одна — ее обожаемый старший брат Абель сумел получить в местном театре работу в качестве билетера и остался дома, — и эта самостоятельная поездка очень ее страшила. Но она, как и все дети, привыкшие к лишениям, мало что понимала и предпочитала делать то, что ей велят. Почему ее не смогла взять к себе славная тетя Эдна, как это часто бывало раньше, Дотти и по сей день не знала. Из той поездки в Ханнибал она привезла с собой одно-единственное воспоминание: о статье из «Ридерз Дайджест», стопки которого лежали вместе со стопками других столь же бессмысленных журналов на пыльном подоконнике в доме ее родственницы. В этой статье рассказывалась история женщины, муж которой служил в армии и был послан в Корею. А его жена — та самая женщина, что и написала эту статью — по-прежнему жила с детьми в Соединенных Штатах, растила малышей и с нетерпением ждала писем от мужа. Он наконец вернулся домой, и целый год все были очень счастливы, но однажды, когда супруг этой женщины был на работе, а дети — в школе, в дверь их дома кто-то постучался. На пороге стояла маленькая кореянка с ребенком на руках. Дотти, читая статью, находилась в столь нежном возрасте, когда от сильных переживаний ее наивное сердечко готово было выпрыгнуть из груди, хотя она уже успела кое-что узнать о жизни, а, точнее, успела впитать кое-какие сведения, ибо люди сперва все впитывают, а уж потом чему-то учатся, если, конечно, вообще способны чему-то учиться. Так вот, Дотти была в том самом возрасте, когда у нее от волнения комок стоял в горле, стоило ей представить себе, как та женщина открыла дверь и обнаружила на пороге кореянку. Муж сразу во всем признался. Он искренне сожалел, что доставил жене столько горьких переживаний. Однако было решено, что он со своей верной женой разведется, женится на той кореянке, и они будут вместе воспитывать рожденного ею младенца; а верная жена, хоть сердце ее и было разбито, стала им всячески помогать. Она разрешала своим детям ходить в гости к отцу и его новой жене, давала этой молодой женщине множество различных советов, помогла ей поступить на курсы английского языка, а когда ее муж внезапно умер, то первая жена взяла к себе в дом и молодую кореянку, и ее ребенка, помогла им встать на ноги и обзавестись собственным жильем, а потом они от нее съехали и как-то устроили свою жизнь. Но даже и тогда — в то время она уже написала эту статью — женщина продолжала им помогать: помогла, например, ребенку кореянки поступить в колледж и благополучно его окончить. В общем, это была самая обыкновенная рождественская история, однако на Дотти она произвела необычайно сильное впечатление. Девочка молча обливалась слезами, орошая ими страницы журнала. Эта благородная женщина, преданная мужем и обладавшая таким большим сердцем, стала для Дотти настоящей героиней. Эта женщина была способна простить всех на свете.

Понемногу глаза Харкорта привыкли к полумраку, и он уже мог разглядеть больше подробностей, хотя смотреть было особенно не на что, кроме колонн, надгробий, богато разукрашенной купели, а поодаль – высокого алтаря с хорами над ним. Все это создавало ощущение огромной пустоты, простиравшейся в бесконечную даль. Если священнику, которого мы ищем, подумал он, вздумается от нас спрятаться, в этом здании есть где прятаться. Стены покрывала роспись, когда-то яркая, но теперь выцветшая и плохо различимая в тусклом свете.

Когда же и у самой Дотти беда неожиданно постучалась в дверь, ей, естественно, сразу вспомнилась та история. Вот тогда она впервые по-настоящему поняла, что на самом деле каждый вынужден сам решать, как ему жить дальше.

Нэн говорила о благочестивой атмосфере, но здесь никакого благочестия не ощущалось. Запах благовоний давно улетучился бесследно. Остались только какие-то таинственные гулкие раскаты и пустота, царящая здесь уже много столетий.

* * *

Аббат снова двинулся вперед, остальные последовали за ним, разбудив эхо, наполнившее воздух звуками сотен шагов.

Шелли Смол с несчастным видом сидела в кресле и смотрела в пол, так что Дотти решилась спросить:

— А где находится ваш дом, Шелли?

— В штате Нью-Гэмпшир, на одном из озер. — Шелли заметно оживилась и села прямее. — Мы много лет назад его купили. Тогда это был небольшой, но совершенно очаровательный коттедж, и мы обычно ездили туда на выходные. Я обожала это чудесное место. Особенно я любила смотреть, как меняется цвет воды в зависимости от цвета неба. А в апреле там расцветали лавровые деревья, и как же это было прекрасно! Мне так хотелось поселиться там насовсем, когда мой муж выйдет на пенсию…

Они обошли весь храм, тщательно обыскав даже самые укромные уголки часовни и ризницу, крытые аркады и крипты, кухню и трапезную, внутренние дворики и библиотеку со шкафами, доверху набитыми рукописными свитками. На всем лежал толстый слой пыли, которая поднималась в воздух, потревоженная их шагами. Они не могли удержаться от чихания, которое эхо повторяло множество раз, как будто вокруг чихали миллионы призраков. Они попробовали позвать священника, хоть и не знали толком, как это сделать, не зная его имени, но скоро были вынуждены отказаться от своих попыток: повторяемые эхом, крики порождали такие громкие и многократные отклики, что они ничего не смогли бы услышать, даже если бы священник был здесь и захотел отозваться.

— А почему бы и нет? — сказала Дотти.

Повсюду они натыкались на надгробия, разбросанные без всякого порядка, даже в самых неожиданных и уединенных уголках. Каменная крышка одного из них свалилась или была сброшена и лежала расколотая на полу, и в саркофаге были видны истлевшие останки его обитателя. У фигуры ангела на другом надгробии была отбита голова, и ее белые, как снег, осколки валялись вокруг. Купель оказалась перевернута, покрывавшая ее тонкая резьба местами сбита.

— Я вам расскажу почему. Ричард был против. Его моя идея совсем не привлекала. Ну а потом, со временем… — Шелли, не вставая с кресла, наклонилась вперед, чтобы быть ближе к Дотти, — со временем, видите ли… Ну да ладно. Я скажу лишь, что быть женой врача — это отнюдь не сахар. Честно говоря, все врачи считают себя страшно важными. Ну, а я сидела дома, занималась воспитанием детей, и он постоянно твердил мне, что я это делаю неправильно, но вот вопрос: где, например, он был, когда нам позвонили из школы и сказали, что нашу Шарлотту поймали за отвратительным занятием: она мазала стены в туалете для девочек… ну, тем самым? Разумеется, он сразу же самоустранился. — Шелли вдруг рассмеялась: — В общем, впервые за все время нашего брака я топнула ногой и заявила: «Если ты не желаешь вместе со мной заняться переустройством этой хижины и превращением ее в нормальный дом, где можно было бы отлично жить после твоего выхода на пенсию, значит, ты не тот человек, за которого я тебя принимала, и не тот, кто мне нужен!» А впрочем, — и Шелли отмахнулась тощей ручонкой, — все это дела минувших дней. Короче говоря, я самостоятельно составила чудесный план дома и учла все, что требовалось в рамках зональных законов, — главным было оставить исходные размеры фундамента. Я сама привозила архитекторов из Бостона, и в целом на ремонт у меня ушло почти два года, зато теперь у нас есть прекрасный дом! А площадь его мы сумели увеличить за счет этажности — там целых четыре этажа, знаете ли! — да еще и из-под дома какое-то количество земли вынули, и получилось, что в нем даже не четыре, а четыре с половиной этажа, и выглядит он потрясающе. И по выходным мы теперь можем принимать сколько угодно друзей. А вскоре мы туда переселимся, как только на пенсию выйдем. Да, вскоре. Ричард очень устал от сложившейся ситуации. К тому же теперь за счет медицины толком не проживешь.

Если не считать рукописей, найденных в библиотеке, ничего ценного в храме не осталось. Алтарь был гол, шкафы, где должны были храниться ризы, драгоценные сосуды и другие принадлежности богослужения, стояли пустые.

— Давайте вернемся к этой вашей девушке, к Энни, — сказала Дотти.

– Основательно здесь все разграблено, – заметил Шишковатый.

Выражение лица у Шелли мгновенно стало иным.

– Может быть, и нет, – сказал аббат. – Благочестивые отцы могли все унести с собой, чтобы ничего не попало в лапы Нечисти.

— Ну, ее вряд ли можно было назвать девушкой, хотя выглядела она молодо. Да, она действительно выглядела как юная девушка. — И Шелли, помолчав, неторопливо продолжила рассказ об Энни Эплби. Уже темнело, когда в холл гостиницы вошел мистер Смол, и Дотти сразу заметила, как неприятно он был поражен тем, что его жена столь непринужденно болтает с хозяйкой гостиницы «B&B», а перед ними на столике чашки с нетронутым остывшим чаем. Он что-то быстро сказал Шелли и сразу прошел к себе в номер. Шелли, украдкой улыбнувшись Дотти, мгновенно собрала вещички и последовала за ним.

В конце концов, когда они уже начали отчаиваться в успехе своих поисков, в крохотной часовенке, которая притаилась в укромном углу восточного крыла и была замечена ими только случайно, они нашли того, кого искали. Во всяком случае, то, что от него осталось.

* * *

На полу лежали разбросанные в беспорядке человеческие кости. Кое-где среди них валялись клочки черной ткани – по всей вероятности, остатки сутаны. На костях виднелись остатки мяса и хрящей. Шишковатый поднял с пола череп и показал остальным. Нижняя челюсть еще держалась на месте, и видно было, что в черепе не хватает четырех передних зубов – двух сверху и двух снизу.

Энни Эплби в значительной степени соответствовала тому описанию, которое дала ей Шелли: Дотти отыскала в Интернете интервью с ней, несколько посвященных ей статей и отзывы в блогах, а также, разумеется, фотографии. Эта девушка, безусловно, обладала исключительной внешностью. У нее не было того открытого сияющего выражения лица, которое часто свойственно актрисам, словно они хотят, чтобы это активно излучаемое ими сияние непременно добралось до сердца каждого — пусть даже и с фотографии. В этом смысле актеры очень похожи на детей, думала Дотти. Во всяком случае, те актеры, которых она видела на экране телевизора или в сети, когда они давали на редкость глупые ответы на еще более глупые вопросы интервьюеров. Но на тех актеров Энни была совсем не похожа. На нее, казалось, можно было бы смотреть вечно, но так и не узнать того, что тебе очень хочется в ней понять, поскольку она не собирается тебе это позволить. Дотти находила подобное свойство натуры весьма привлекательным. Она чувствовала, как, должно быть, мучаются психотерапевты с такими пациентами, как Энни, — когда, скажем, каждую неделю пациент просто молча смотрит на врача, сидя в противоположном углу, или лежа на кушетке, или делая еще что-то, что там обычно полагается делать тем, кто посещает психотерапевтов. Актрисой, впрочем, Энни перестала быть уже давно. И Дотти не сумела найти никаких сведений о том, чем она занимается в настоящее время.

– Вот он, наш священник, – сказал Шишковатый.

* * *

Харкорт кивнул:

Шелли рассказывала, что они с Энни много гуляли по берегу озера — особенно в тот день, когда Энни и Дэвид в последний раз приехали к ним в гости. Тогда они, собственно, впервые и увидели их новый дом. В нем для гостей предназначалась отдельная квартирка внизу, и Энни с Дэвидом сразу отнесли туда свои вещи, а потом Энни сказала: «Какая красота, Шелли! Ты проделала поистине удивительную работу!» И после этих восторженных отзывов они и отправились на прогулку по берегу озера. Мужчины шли впереди, а женщины сзади, и Шелли рассказывала Энни «всякую всячину». Дотти, естественно, поинтересовалась, какую именно «всякую всячину», и Шелли, естественно, принялась подробно все это излагать, хотя о подробностях ее никто и не спрашивал.

– Дядя говорил, что у него не было зубов. Из-за этого он говорил так невнятно, что трудно было разобрать слова.

«Ну, я, например, — призналась Энни, — постарев, чувствую, как моя жизнь становится совершенно иной».

– Вурдалаки, – сказал Шишковатый.

— Понимаете, — сказала Шелли, поправляя пояс брюк, — Энни обладала дивным свойством: казалось, ей можно рассказать все на свете, поведать о себе самое сокровенное, вот я и рассказала ей — в тот последний день, в тот самый последний раз, когда они приезжали к нам на озеро, — об одном случае, который произошел со мной много лет назад. Я тогда была совсем молоденькой, и ко мне в перерыве между отделениями концерта подошел мужчина и сказал: «Ах, какая же вы хорошенькая!» Вот об этом я и рассказала Энни и прибавила: «Теперь, увы, больше никто и никогда таких слов мне не скажет!»

– Вурдалаки, – согласился Харкорт. – Вурдалаки или гарпии.

Дотти минутку помолчала, как бы давая столь важному сообщению глубже проникнуть ей в душу, а потом спросила:

– Ты, кажется, говорила, что Нечисть старается держаться подальше от таких мест? – спросил аббат, обращаясь к Нэн.

— И что же вам ответила Энни?

– Про вурдалаков никогда ничего наверняка не скажешь, – ответила та. – Вся остальная Нечисть – это одно, а вурдалаки – другое. Им бы только набить брюхо мясом, неважно чьим.

Шелли качнула головой:

В углу часовни, на полу, лежала куча одеял и овчин, служившая ложем. Рядом, у примитивного очага, стояли сковородка и котелок. Стена над очагом, когда-то украшенная росписью, была сплошь покрыта копотью.

— Я толком и не помню… У нее особый дар был: она всегда очень мало говорила, но очень внимательно слушала. Расскажешь ей что-нибудь, и сразу кажется, будто теперь все у тебя будет хорошо.

– Тут он и жил, – сказал аббат. – Тут проводил свои дни в благочестивых раздумьях.

А Дотти подумала: ведь Шелли тогда поставила Энни в весьма затруднительное положение, пожаловавшись, что больше никто не скажет ей, какая она хорошенькая. Сама Дотти, правда, так и не сумела обнаружить у Шелли Смол ни малейших остатков былой красоты. Возможно, в те времена какие-то остатки еще сохранялись, но теперь ничего заметить было невозможно.

– И тут умер, – добавил Шишковатый. – Наверное, они подкрались к нему, когда он спал. Судя по всему, это случилось не так уж давно, всего несколько дней назад.

— Я еще много чего ей рассказала, — продолжала между тем Шелли. — Например, как сильно меня беспокоит супружеская жизнь моих детей. Моя младшая дочь… она, в общем… в общем, вес у нее немного избыточный, и я долгое время никак не могла понять, отчего она поправляется, правда, не могла. И лишь случайно, когда они как-то приехали к нам на озеро на все выходные, я заметила, что зять побуждает мою дочь есть как можно больше. Я поведала об этом Энни и спросила, почему, как ей кажется, он так поступает? Но она ответила, что не знает. Потом я рассказала, как отчаянно моя вторая дочь мечтает сменить работу… Ну, в общем, я разные личные вещи ей рассказывала.

– А мы оказались в тупике, – сказал Харкорт. – Теперь некому объяснить нам, как добраться до того поместья.

— Да, я понимаю, — кивнула Дотти.

– Надо идти на запад, – сказал Шишковатый. – Это-то мы знаем точно.

— Но дело в том, что… — Шелли плотно сдвинула ноги и наклонилась вперед, сцепив руки на тощих коленях. — После того как Энни и Дэвид разошлись, я позвонила Энни и сказала, что она и одна может приезжать к нам на озеро в любое время, мы будем счастливы ее принять. Я оставила ей сообщение на автоответчике, но она мне так и не перезвонила. И когда Дэвид снова явился к нам в уже знакомом нам слезливом состоянии — он все глаза себе выплакал, как и после развода с Изой, — я сказала ему, что Энни мне почему-то так и не перезвонила, а он и говорит: «Но это же естественно, Шелли! Станет она тебе перезванивать! Она всегда считала тебя особой довольно жалкой и совершенно неадекватной. Да что там, она полной дурой тебя считала!»

– Мы найдем его, – сказала Иоланда. – Найдем, я уверена.

Шелли, конечно, стала возражать, сказала, что этого не может быть, и даже Ричард вмешался: «Ты все-таки полегче, Дэвид». «Но она именно так и говорила!» — стоял на своем Дэвид, и Шелли — о, она, разумеется, была потрясена до глубины души — не выдержала: «Ах, Дэвид, нам ваши отношения с самого начала, собственно, казались несколько нереальными. Уже и одной разницы в возрасте, пожалуй, хватило бы…» А Ричард, глядя вдаль, на озеро, еще подлил масла в огонь: «Вот именно — разница в возрасте… А знаешь, Дэвид, что я понял насчет разницы в возрасте? Согласно общему мнению, девушкам нравятся мужчины постарше, потому что им не хватает отцовской любви. Это, можно сказать, классическая теория. Но на самом деле девушки предпочитают немолодых мужчин потому, что обретают возможность управлять ими, а в случае чего и обвести вокруг пальца. И мужик в таких союзах — именно девушка, это я тебе точно говорю. Ну, а Энни твоя была самой обыкновенной шлюхой».

– Нам надо придумать какой-то план, – сказал Харкорт. – Нельзя кидаться во все стороны сразу.

По мнению Шелли, это прозвучало слишком резко, ей как-то сразу стало не по себе, и она, извинившись перед мужчинами, сказала, что ей пора заняться обедом, и собралась уходить, но потом, поколебавшись, все же сказала: «Дэвид, я отнесла твои вещи вниз, в гостевую комнату, хотя тебе, возможно, неприятно будет там оставаться, потому что… ну, ты понимаешь… ведь именно там…»

Они собрали кости, завернули их в одно из одеял и вынесли в сад. Там они выкопали неглубокую могилу и предали кости земле под заупокойную молитву аббата.

«Ведь „именно там“ ничего такого не было! — резко прервал ее Дэвид. — „Именно там“ Энни с отвращением от меня отпрянула и заявила, что ненавидит этот ваш огромный новый дом. А потом еще прибавила: „Этот дом для Шелли — все равно что мужик с пенисом. Он ее ублажает“. Да, именно так она и сказала».

На этом месте Шелли прервала свое повествование; в глазах у нее стояли слезы.

– Я не знаю, как его звали, – сказал потом огорченный аббат. – Пришлось называть его дорогим усопшим братом, и мне все казалось, что этого недостаточно.

А Дотти вдруг страшно захотелось громко рассмеяться. Она едва сдержалась. История, рассказанная Шелли, показалась ей очень смешной, одной из самых смешных среди тех, какие ей довелось услышать за многие годы. Однако, мельком глянув на Шелли, она поняла, что та в ярости — видимо, она все же почувствовала, что Дотти разбирает смех, хотя самой Дотти всегда казалось, что чисто внешне она всегда исключительно спокойна, сдержанна и даже, пожалуй, безмятежна. Ну что тут поделаешь, подумала Дотти, раз она сумела догадаться, что мне смешно, то и должна была прийти в ярость. В конце концов, смысл рассказанной Шелли истории в том, что Энни ее унизила, а смеяться над тем, кого унизили, — последнее дело. Это Дотти понимала отлично.

– Ничего, по-моему, всё сошло хорошо, – успокоил его Шишковатый. – Ты молился с большим чувством, держался достойно и был трогательно печален.

И все же…

Аббат сердито взглянул на него:

Дотти машинально поправила на подлокотнике кресла сбившуюся салфетку, связанную крючком. В душе у нее боролись весьма противоречивые чувства: с одной стороны, она Шелли сочувствовала, а с другой — хотя бы по тому, как изменилось освещение в комнате, — ей было ясно, что Шелли проговорила не менее двух часов. И все о себе. Нет, она, разумеется, рассказывала еще и об Энни с Дэвидом, и о своих дочерях, но на самом деле речь все время шла о ней самой. Если бы Дотти вздумала столько времени вываливать кому-то подробности своей личной жизни, у нее в итоге, пожалуй, возникло бы ощущение, что она нечаянно обмочилась. Да, дело было исключительно в различии культур. Это Дотти хорошо понимала, помня о том, как много лет ей потребовалось, чтобы в данной проблеме разобраться и в итоге прийти к выводу, что эта проблема у них в стране как бы несколько размыта, а многие и вовсе о ней позабыли. А ведь понятие «культура» прежде всего включает в себя понятие определенной классовой принадлежности, о чем, разумеется, никто у них в стране никогда даже не упоминает, потому что это считается некорректным. Но Дотти казалось, что люди избегают упоминать о классовой принадлежности, поскольку просто не понимают по-настоящему, что же это значит. Интересно, как бы теперь люди относились к ней, Дотти, и к ее брату Абелю, если б узнали, что они в детстве частенько искали еду в помойных баках? А ведь Абель уже давно живет в огромном дорогом особняке в пригороде Чикаго и возглавляет фирму по производству кондиционеров. Да и Дотти всегда выглядит ухоженной и опрятной, всегда осведомлена насчет того, что происходит в мире, а ее гостиница «B&B» процветает. Так что бы все-таки сказали люди, узнав, как Дотти и Абель в детстве добывали себе пропитание? Может, сказали бы, что эти брат и сестра являют собой истинное воплощение американской мечты? А значит, и многим из тех, кто по-прежнему ищет еду в помойных баках, светит тот же прекрасный путь? И ведь наверняка втайне многие именно так и подумали бы. В частности, и эта начинающая лысеть Шелли Смол со своим мужем-великаном могли бы испытывать аналогичные чувства.

– Опять надо мной насмехаешься?

Шелли Смол была воспитана так, чтобы всегда говорить о себе любимой как о самом интересном явлении в мире. Слушая ее, Дотти почти восхищалась этой ее способностью. Ведь даже если Шелли и сумела уловить — а скорее всего она его действительно уловила — желание Дотти расхохотаться, то это ее отнюдь не остановило. Женщина продолжала говорить! И теперь рассказывала о жителях того городка, в котором находится их «дом на озере», и о том, какими эти люди были любезными и гостеприимными, пока Смолы дом не перестроили. А теперь ближайшие соседи проезжают мимо не здороваясь. Даже рукой не махнут в знак приветствия. Один, правда, как-то остановился, опустил окошко с водительской стороны и, не вылезая из машины, принялся обвинять Шелли в том, что она своим «сооружением» всем жителям испортила вид на озеро. «Ей-богу, и как только у него язык повернулся сказать подобную глупость! — возмущалась Шелли. — Вы только представьте себе! Ведь мы даже прежние размеры фундамента сохранили!»

– Мой дорогой аббат, ты же знаешь, я никогда ни над кем не насмехаюсь. Мне бы это и в голову не пришло.

И тут Дотти не выдержала: встала, подошла к своей конторке и склонилась над бумагами, притворяясь, будто они срочно требуют ее внимания, — только бы Шелли не увидела ее лицо и ничего не сумела по нему прочитать.

Харкорт сделал вид, что не замечает их перебранки, и двинулся назад, к храму. Иоланда шла рядом, остальные следовали сзади.

— Извините, Шелли, — сказала она, — но если я немедленно не найду один очень важный счет и не выложу его на самый верх вот этой стопки скопившихся документов, он так и не будет оплачен. — Дотти пошуршала счетами, помолчала, а потом сказала, не поднимая головы: — А все же мне не верится, что Энни действительно могла отзываться о вас подобным образом. Судя по вашим рассказам, ее никоим образом нельзя отнести к числу тех людей, которые способны сказать такое. Она совсем на них не похожа.

– У меня почему-то не выходит из головы эти горгульи, вырезанные из дерева, – сказал ей Харкорт. – Они очень похожи на ту, что я видел у тебя в мастерской. Можно, я выскажу одну догадку?

— Да нет, уверяю вас, она сказала именно так! — горестно воскликнула Шелли.

– Если ты это сделаешь, мой господин, ты ошибешься, – ответила она.

— Сказала, что ваш дом ублажает вас… как мужик с пенисом? — Дотти нечасто доводилось произносить слово «пенис», и ей это даже понравилось. Выйдя из-за конторки, она снова подошла к Шелли и села рядом. — Неужели для вас это действительно звучит вполне правдоподобно? Неужели ваша Энни могла сказать: «Дэвид, для Шелли ее новый дом — все равно что мужик с пенисом»?

Щеки Шелли Смол окрасились ярким румянцем, и она пробормотала:

– Но ведь ты бывала здесь.

— Ну, я не знаю…

– Нет, здесь я не была. Так далеко я никогда не забиралась. И ни разу не провела здесь столько времени, чтобы успеть вырезать горгулий, если это то, о чем ты подумал.

— Вот именно, вы не знаете, — спокойно подтвердила Дотти. — И мне кажется — а если вы хорошенько подумаете, то так покажется и вам, — что подобное высказывание насчет дома, якобы способного кому-то заменить «мужика с пенисом», весьма свойственно психиатрам. Подумайте об этом хорошенько, миссис Смол. Кто из людей способен мыслить в подобных терминах? Конечно, все мы, в том числе и я, и мои друзья, можем порой сказать о ком-то самые разные вещи, но столь странным образом мы все же не изъясняемся и не пытаемся окольным путем объяснить, что чей-то дом — это его пенис. Вот взгляните на этот дом. Это мой дом. Вот вы бы сказали мистеру Смолу… вы бы сказали доктору Смолу, беседуя с ним перед сном, что этот дом, эта гостиница «B&B» — «пенис» для ее хозяйки?

Как раз в эту минуту дверь отворилась, вошел доктор Смол, а вместе с ним в холл гостиницы ворвались и все осенние ветра Иллинойса.

– Я об этом и подумал. Ты должна понять, почему я так подумал. Сходство между твоей горгульей и теми, что мы видели здесь над входом…

— Как вы тут, дамы? — спросил он, расстегивая пальто, и тут же неприязненным тоном, точно окликая собаку, бросил: — Шелли! — словно его бедной жене ни в коем случае не полагалось сидеть и болтать с хозяйкой какой-то жалкой гостиницы. И Шелли тут же послушно побежала за ним следом.

Она покачала головой.

* * *

– Я бы не могла их сделать. Здесь видна рука гения. Они вырезаны так, что на первый взгляд кажутся каменными. Нужно как следует вглядеться, чтобы понять, что они из дерева. Может быть, когда-нибудь я достигну такого же мастерства и вдохновения. Но это будет еще не скоро. К тому же у меня нет инструментов, какие нужны для такой работы. У меня есть только то, что сделал для меня Жан.

– Я только хотел выразить свое искреннее восхищение твоей работой, – сказал Харкорт.

Пока к Дотти в гостиницу не пожаловали эти Смолы, она, пожалуй, толком и не понимала, что именно благодаря своему бизнесу регулярно оказывается в таких ситуациях, которые вынуждают ее чувствовать себя либо тесно связанной с тем или иным человеком, либо попросту используемой в чьих-то чужих целях. Однажды, например, у нее остановился человек, который стал ей очень-очень дорог. Он зашел в гостиницу поздним вечером, примерно ко времени ужина — он был, пожалуй, почти ровесником Дотти, но все же не совсем, — взял ключ, поднялся в отведенный ему номер, но потом, видно, решил, что лучше посмотрит телевизор, и снова спустился в гостиную. И они тогда долго сидели вместе и смотрели какую-то английскую комедию — английские комедии Дотти всегда находила очень смешными, но в тот вечер старалась смеяться не слишком громко, потому что ее новый постоялец вообще не смеялся, — и лишь через некоторое время до нее дошло, что у него, видно, случилась какая-то беда и он сильно расстроен. А потом он и вовсе стал издавать какие-то на редкость странные звуки — Дотти никогда ничего подобного не слышала. Было в них даже, пожалуй, что-то сексуальное, но более всего они походили на стоны, вызванные ужасной болью. Невыносимой и невыразимой болью, как она часто думала впоследствии. Если она тихонько задавала ему какой-нибудь вопрос, он старался отвечать, но не словами, а с помощью жестов и знаков, и ей казалось удивительным, как много они оказались способны понять друг о друге, общаясь столь странным образом. Во-первых, она, естественно, спросила, не нужно ли позвать врача, но мужчина только головой помотал и так безнадежно махнул рукой, словно хотел сказать: никакой врач тут не поможет. А потом вдруг по его лицу, изборожденному морщинами, ручьем потекли слезы. И впоследствии, вспоминая о нем, Дотти всегда думала: благослови, Господи, его бедную душу. Ну, не надо врача и ладно, сказала она и села на диван с ним рядом, а он посмотрел на нее таким ищущим, таким глубоким взглядом, каким на нее никогда не смотрел ни один мужчина, да и сама она, пожалуй, никогда таким проникновенным взглядом ни на одного мужчину не смотрела. А он, похоже, совсем дара речи лишился, хотя до этого выяснял у нее насчет номера, а потом еще попросил разрешения телевизор посмотреть, значит, разговаривать он наверняка умел. Впрочем, Дотти вела себя спокойно и старалась говорить такими предложениями, на которые можно было ответить и без слов — скажем, утвердительно кивнуть или, наоборот, помотать головой. Она, например, сказала: «Знаете, я пока тут рядышком посижу, хочу убедиться, что с вами все в порядке», и он просто кивнул и так посмотрел на нее несчастными, страшно усталыми глазами, словно надеялся найти в ее взгляде ответ. Тогда она осмелилась заметить: «С вами, похоже, беда приключилась, но, думаю, вскоре все наладится». И, помолчав, прибавила еще: «И знайте на всякий случай: меня ваше поведение ничуть не пугает». После этих слов у незнакомца снова ручьем полились слезы, и он в знак благодарности так стиснул ей руку, что чуть не сломал, а потом поднес ее руку к губам. Дотти сочла этот жест извинением и поспешно сказала: «Ничего, не беспокойтесь, я понимаю, что вы вовсе не хотели сделать мне больно», а он лишь печально покивал в знак согласия. Теперь Дотти трудно было припомнить все подробности того вечера, но у нее осталось четкое ощущение, что они тогда сумели неплохо понять друг друга, да и общались вполне нормально — при учете всего прочего, разумеется, хотя учитывать и впрямь пришлось много чего! Она, например, сумела, осторожно задавая ему вопросы, выяснить, что если он в полночь примет таблетку, то почти наверняка спокойно проспит часов до пяти. «Ну, вот и ладненько, — обронила Дотти. — Вы ведь не станете злоупотреблять этими таблетками, верно?» Он кивнул. В общем, примерно так они и общались в течение всего этого поистине замечательного вечера, и за несколько часов постоялец, как ни странно это было при его «немоте», сумел раскрыть перед ней всю душу. А в полночь она принесла ему воды, чтобы запить таблетку, проводила в номер и на всякий случай объяснила, где находится ее комната, если вдруг ему что-то понадобится. Но потом предупредила, назидательно подняв указательный палец: «Вы, я надеюсь, понимаете, что это отнюдь не приглашение? Впрочем, во всем лучше полная ясность». И после этих ее слов мужчина сразу повеселел, даже почти заулыбался, и на лице у него было написано огромное облегчение. Во всяком случае, так показалось Дотти. А еще ей показалось, что внутренне он хохочет над ее строгим предупреждением. Этот высокий и очень привлекательный, как оказалось, постоялец уехал в семь утра. Лицо его словно ожило, промытое недолгим сном. А Дотти он сказал на прощание немного смущенно и очень искренне: «Я очень вам благодарен». Она даже спрашивать не стала, не хочет ли он позавтракать, прекрасно понимая, как неловко он будет себя чувствовать, когда яичницу и тосты ему станет подавать женщина, еще вчера вечером ставшая свидетельницей такого, чего ни ей, ни кому бы то ни было еще видеть не полагалось.

– Благодарю тебя, мой господин, – ответила она.

И вот постоялец от нее уехал. Они всегда от нее уезжали.

Они дошли до западных дверей храма и остановились, поджидая остальных. Подошел аббат и грузно плюхнулся на ступени. Опустив голову на руки, он проворчал:

Она сохранила его регистрационный листок — так ребенок хранит обрывок билета как напоминание об особенном дне своей жизни. Честной и чистой, словно ручей весной, была эта история с незнакомцем. Дотти никогда не искала его в Интернете, у нее даже соблазна такого ни разу не возникло. Его звали Чарли Маколей. Человек, который пришел к ней с невыносимой, невыразимой болью.

* * *

– Ну и что мы теперь будем делать?

– Пойдем на запах – сказал Шишковатый. – На поиски того, что мы ищем.

А на следующее утро за завтраком Шелли вела себя так, словно с Дотти вообще не знакома. Даже «спасибо» не сказала, когда та принесла ей великолепный тост из чистой пшеничной муки. Дотти была не просто удивлена этим. У нее слезы на глазах выступили, так больно ее ужалило столь внезапное пренебрежение со стороны Шелли. А потом она все поняла. Точнее, Шелли заставила ее вспомнить одну старую африканскую поговорку: «Человек сначала наестся досыта, а потом начинает стесняться». Господи, до чего же Шелли была похожа на человека из поговорки: она сперва удовлетворила свою потребность излить душу, а теперь ей стало неловко. Она ведь явно рассказала Дотти куда больше, чем следовало бы и чем хотелось бы ей самой, и теперь, как ни странно, винила в этом именно Дотти. А хозяйка гостиницы металась между кухней и столовой, думая о том, что Шелли Смол сейчас представляется ей женщиной, страдающей всего лишь самым обычным и весьма распространенным недугом: разочарованием, вызванным тем, что жизнь оказалась совсем не такой, какой она ее когда-то представляла. Стараясь преодолеть разочарование жизнью, Шелли полностью сосредоточилась на строительстве дома, однако и дом этот — несмотря на разумно подобранных и весьма умелых архитекторов, ухитрившихся не только выстроить нечто новое на старом фундаменте, но и полностью остаться в рамках, разрешенных законом — все-таки неизбежно превратился в монстра столь же чудовищных размеров, сколь велики были потребности Шелли. Она даже не прослезилась, рассказывая Дотти о чрезмерной, явно болезненной, полноте дочери. Зато, стоило ей упомянуть о предполагаемом покушении на ее тщеславие, слезы полились ручьем. Видимо, ей было мало того, что в своей «войне за дом» она одержала победу над мужем. Впрочем, Дотти не стала говорить ей — это было бы совершенно неуместно, да и кто она такая, чтобы говорить подобные вещи, — что если ее муж способен запеть за столом во время завтрака, когда рядом хозяйка гостиницы, а за соседним столиком сидят незнакомые люди, то это, простите, отнюдь не мелочь.

Аббат поднял голову.

Слушать чью-то исповедь — вовсе не пассивное времяпрепровождение. Настоящий слушатель всегда активен, а Дотти слушала по-настоящему. И считала, что проблемы Шелли и испытанные ею унижения не так уж велики, если сравнить их с тем, что творится в мире. Если вспомнить, что во многих странах люди умирают от голода, или их вышвыривают с работы без объяснения причин, или их преследует собственное правительство. В сравнении с этими несчастьями история Шелли Смол может показаться сущим пустяком. И все же Дотти испытывала к ней пусть незначительное, вровень с ее фамилией Смол, но сочувствие. И прекрасно понимала, почему Шелли теперь неловко даже в глаза ей посмотреть. Впрочем, на подобные вещи Дотти старалась не обращать особого внимания, да и с какой, собственно, стати ей обращать на это внимание!

– Но ведь мы идем вслепую, сами не зная куда. Мы можем просто пройти мимо того, что ищем. Может быть, наша цель лежит за холмом, который мы только что миновали, или в укромной долине, а мы даже ничего не заметим. Младенцы, заблудившиеся в дремучем лесу, – вот кто мы такие.

Когда же Шелли, чуть повернувшись к ней, через плечо поинтересовалась, нельзя ли принести еще немного джема, Дотти сказала, что, разумеется, можно, и вышла на кухню. И пусть это считается одним из самых старых и банальных способов мести, но она, положив в вазочку джем, смачно туда плюнула, затем перемешала и еще раз плюнула, собрав всю слюну, какую только смогла. И чуть позже с нескрываемым удовлетворением отметила, что к тому времени, как Смолы встали из-за стола, вазочка с джемом опустела. Наверняка еще с начала времен люди плевали в пищу тем, кому служат, и Дотти по собственному опыту знала, что это приносит весьма кратковременное облегчение. Хотя, с другой стороны, любое облегчение длится недолго: так устроена наша жизнь.

– А что вы ищете? – спросила Нэн.

Шелли в гостинице не было целый день. Супруги Смол вернулись к себе в номер лишь поздно вечером. А ночью Дотти услышала — и это очень ее удивило — взрывы с трудом сдерживаемого смеха, доносившиеся из «комнаты кролика Банни». Она даже встала с постели и прямо в тапочках вышла в коридор. И, стоя там, услышала, как Шелли Смол ее, Дотти, высмеивает, причем в таких недопустимых выражениях, что Дотти пришла в ярость. Основной темой этих ядовитых шуток служили те части тела Дотти, которые, по мнению Шелли, давно «заржавели», потому что «ими никто не пользуется», и доктор Смол, что было отнюдь не удивительно, тоже весьма активно участвовал в этом мерзком злословии, и оба они страшно веселились, словно Дотти была клоуном и бегала по арене, то и дело спотыкаясь носками своих чересчур больших ботинок, — во всяком случае, шутки их носили примерно такой характер. А затем, как и предполагала Дотти, началось то самое, и послышались звуки, какие люди обычно издают, «когда любят друг друга», как деликатно формулировала это воспитанная тетя Эдна. Вот только никакой «любви» в тех звуках, что долетали до Дотти, не чувствовалось. Это было противное сопение и хрюканье, издаваемое мужчиной, и она невольно подумала, что, пожалуй, не зря некоторые женщины считают мужчин свиньями. Сама Дотти никогда мужчин свиньями не считала, но сейчас звуки раздавались и впрямь свинские. То, что она слышала, было одновременно и отвратительно, и интригующе, но в целом на редкость противно. Стоя в коридоре, она еще некоторое время продолжала подслушивать, но так и не уловила ни одного из тех сладострастных вздохов, какие издает женщина, от души наслаждаясь любовной игрой с собственным мужем. Зато до нее доносились отвратительные повизгивания женщины, явно готовой на что угодно, лишь бы почувствовать превосходство над той «старухой-пуританкой», всего несколько минут назад столь ядовито обрисованной супругами Смол в своих шутках насчет того, что Дотти якобы всю жизнь твердила «нет» на любое «непристойное» предложение со стороны мужчин. Иными словами, поняла Дотти, любые беды и несчастья Шелли Смол способна запросто облегчить с помощью секса, поскольку считает себя женщиной в высшей степени сексуальной — в отличие, разумеется, от «старухи» Дотти. Вот только Дотти была абсолютно уверена, что ни капли сексуальности в Шелли нет и, возможно, никогда не было. Об этом свидетельствовало хотя бы то, что сразу после секса Шелли бросилась в душ, а для Дотти это всегда служило верным признаком того, что женщина не испытала ни малейшего наслаждения от любовных игр со своим мужчиной.

– Поместье, – ответил Харкорт. – Древнее римское поместье. Иногда его называют дворцом, но скорее всего это поместье.



– Здесь я не могу вам помочь, – сказала она. – Я такого места не знаю.

А наутро к завтраку спустился только доктор Смол.

— Ваша жена присоединится к вам позже? — спросила Дотти.

– Мы двинемся дальше, – сказал Харкорт, – а ты вернешься домой.

— Она укладывает вещи, — сказал доктор, развертывая салфетку. — Мне опять овсянку, а для нее ничего готовить не нужно.

– Мне нужно набрать трав и кореньев, – ответила она, – и после этого я пойду обратно, к себе в хижину. Хотя должна признаться, что чувствую большое искушение отправиться дальше с вами. Я не знаю, что за паломничество вы предприняли, только у меня давно не было случая побыть с себе подобными, да еще в такой приятной компании. – Она взглянула на Иоланду. – Это милое дитя напоминает мне о моем собственном девичестве. По-моему, в ее возрасте я была очень похожа на нее.

Дотти кивнула, принесла ему кашу и пошла принимать номер у только что выписавшейся из гостиницы пары. Когда она вернулась, доктор Смол вставал из-за стола, и она заметила, что он швырнул скомканную салфетку прямо в мисочку с недоеденной овсянкой. Дотти вдруг охватило чувство глубочайшего отвращения — да ведь ее же попросту использовали, как Смол эту салфетку!

И она, опершись руками о спинку стула, очень спокойно сказала:

– Ты очень добра, – отозвалась Иоланда.

— Видите ли, доктор Смол, я отнюдь не проститутка. У меня совсем другая профессия.

– Мне не дает покоя одна мысль, – сказал аббат. – Почему они убили старого священника? Он жил здесь много лет, и Нечисть его не трогала. Не могло это быть потому, что они как-то узнали о его встрече с Раулем?

– Возможно, – согласился Шишковатый.

В отличие от миссис Смол, которая, будучи сильно удивленной или растерянной, мгновенно краснела, доктор Смол вдруг резко побледнел, а Дотти знала — ей вообще многое в этой жизни было известно, — что это куда худший признак.

– Вурдалаки убивают только потому, что они голодны, никакой другой причины им не требуется, – возразила Нэн. – Уж их-то я прекрасно знаю. Мерзость ужасная.

— Что вы имеете в виду? Объясните, ради бога, в чем дело! — раздраженно бросил он. И прибавил, явно не в силах сдержаться: — Господи боже мой, мадам, я вас совершенно не понимаю!

Харкорт оставил их сидеть на ступенях и не спеша зашагал через мощеный двор. Дойдя до ворот в стене, окружавшей сад, он остановился и долго стоял, разглядывая незнакомую местность, простиравшуюся вокруг. Очень скоро они двинутся дальше, на запад, чтобы продолжать свои поиски. Но на этот раз, как сказал аббат, придется идти вслепую. Они знали только одно: нужно направляться на запад. Но пространства, лежащие к западу, слишком обширны, чтобы можно было тщательно обыскать их в поисках поместья. Конечно, они могли повстречать кого-нибудь по пути: какого-нибудь человека, который поможет им в поисках. Но он знал, что шансы на это невелики. До сих пор за все время странствий им повстречались лишь три человека: коробейник-чародей, старик с попугаем и Нэн.

И Дотти, оставаясь на том же месте, спокойно пояснила:

Приходилось признать, что надежды на успех почти нет. И все же раз уж они зашли так далеко, добрались до самого храма, – о том, чтобы повернуть назад, не могло быть и речи.

Кто-то потянул его за рукав. Он обернулся и увидел, что рядом стоит тролль.

— Я имею в виду ровно то, что сказала. Я предлагаю своим постояльцам ночлег и завтрак. Но я не даю им советов ни относительно той жизни, которую они находят невыносимой, — она на мгновение прикрыла глаза, но сразу же продолжила, — ни относительно тех браков, которые превращают их, по сути дела, в живых мертвецов, ни относительно тех разочарований, которые они испытывают из-за заявлений своих никуда не годных друзей, воспринимающих их дом как заместитель пениса или вагины. Так вот: ничем таким я не занимаюсь.

– Господин, ты на меня гневаешься, – сказал он.

– Я просто не люблю троллей, – ответил Харкорт. – А тебя особенно. Ты не только зол, но еще и глуп.

— Господи, — промолвил доктор Смол, пятясь от нее. — Вы же чокнутая! — Он налетел на стул и чуть не упал. Затем, выпрямившись, погрозил Дотти трясущимся пальцем. — Боже мой, вам же ни в коем случае нельзя работать с людьми! — И, уже поднимаясь по лестнице, прибавил: — Странно, что до сих пор на вас никто в полицию не заявил! Хотя, подозреваю, что сигналы все-таки были. Но ничего, я сам непременно всем о вас сообщу! Богом клянусь! Я сам выйду в сеть!

Дотти убрала со стола и принялась мыть тарелки. Спокойствие она восстановила быстро и как-то незаметно. На нее никто и никогда не жаловался, ни разу в жизни ей не предъявляли обвинений. Впрочем, и доктор Смол их вряд ли предъявит. Да он, скорее всего, и Интернетом-то пользоваться толком не умеет — она вспомнила, как в самое их первое утро здесь он за завтраком выложил на стол самую обыкновенную папку со своими рабочими бумагами.

– Я не зол, – сказал тролль. – Я самый ничтожный из троллей. Меня отвергли даже мои соплеменники. Они прогнали меня прочь, когда я пришел просить у них помощи. А еще раньше они презирали меня за то, что у меня такой маленький и скверный мостик.

– А теперь и никакого нет. Но у меня нет для тебя мостика. Хотя постой. Может быть, мостик будет.

Дотти специально дождалась, когда Смолы начнут спускаться по лестнице, и демонстративно распахнула перед ними дверь гостиницы, заботливо ее придержав. Она не сказала даже: «Счастливо долететь», потому что ей было абсолютно безразлично, долетят они или сразу рухнут в море. Однако, увидев красный нос Шелли и свисающую с его кончика мутную каплю, она слегка опечалилась, но печаль эта была мимолетной, потому что доктор Смол, проталкиваясь мимо нее со своим чемоданом, злобно пробормотал: «Черт побери, она и впрямь чокнутая, господи боже мой!», и Дотти вновь охватило прежнее чудесное спокойствие. Она даже ухитрилась вежливо сказать им в спину: «Ну что ж, до свиданья», и закрыла за ними дверь.

– Ты хочешь сказать…

– Дослушай до конца, – сказал Харкорт. – Если я скажу тебе, где найти мостик, ты от меня отстанешь?

А затем хозяйка гостиницы прошла к себе за стойку и опустилась на стул. В доме стояла полная тишина. Через несколько минут она увидела, как машина, взятая Смолами напрокат, выбралась со стоянки на подъездную дорожку. И тогда Дотти извлекла из глубин верхнего ящика конторки листок бумаги, на котором стояло имя того милого человека: Чарли Маколей. Чарли Маколей, который пришел к ней со своей невыносимой, невыразимой болью. Дотти поцеловала два пальца и нежно коснулась ими его подписи.

Тролль жалобно закивал головой.

Снежная слепота

– Есть один мост через полноводную реку, который ведет из Брошенных Земель в мое поместье на южном ее берегу. Его давным-давно построили римляне. Я подозреваю, что под его северным пролетом живут тролли, хоть я ничего о них и не слышал. Но под той частью, что упирается в южный берег, никаких троллей нет. Правда, этот мост лежит не на Брошенных Землях, а за их пределами, и местность там будет тебе чужой, а временами даже враждебной.

– Враждебностью меня не испугать, – произнес тролль дрогнувшим голосом, – если только она не будет слишком сильной. От моих соплеменников в этой стране я тоже не вижу ничего, кроме враждебности. Но тот мост, о котором ты говоришь, наверное, очень большой.

Раньше эта дорога была грунтовой, а их дом находился в самом конце, и до него от шоссе № 4 предстояло проехать еще с милю. Жили они тогда на севере, в картофельной стране, и в те стародавние времена, когда все дети в семействе Эплби были еще маленькими, зимы там стояли холодные, снежные, и порой дорога, ведущая к их дому, на несколько месяцев превращалась в узкую тропу и становилась непроезжей. Тогда, впрочем, и погода была совсем другой, да и относились к ней иначе — точно к члену семьи, от которого все равно никуда не денешься. Так что приходилось принимать эту погоду такой, какая она есть, и особенно на сей счет не задумываться. Элджин Эплби прицеплял к самому мощному своему трактору самый прочный снежный плуг и таким образом успешно мог расчистить дорогу и отвезти детей в школу. Элджин вырос в этом фермерском краю и хорошо разбирался и в погоде, и в сортах картофеля, и в том, кто в округе любит, продавая картошку, подложить в мешок камней для веса. Он был человеком замкнутым, хозяйство вел бережливо и экономно, но в семье его понимали и знали, что более всего он презирает обман и недобросовестность, причем в любой форме. Впрочем, временами у Элджина случались внезапные удивлявшие всех приступы веселья. Он, например, мог абсолютно точно изобразить старую мисс Ларви, заведовавшую местным крохотным музеем Исторического общества. «Самый первый смывной унитаз в Арустук-каунти, — вещал он старческим голосом, ссутулив узкие плечи так, словно они согнулись под тяжестью невероятно большой и тяжелой груди, — принадлежал судье, прославившемуся тем, что он регулярно избивал жену». Или Элджин вдруг притворялся бродягой, ищущим, чего бы поесть, и умоляюще смотрел на каждого голубыми глазами, так робко протягивая руку за подаянием, что дети хохотали до упаду, пока не вмешивалась их мать, Сильвия, и не призывала всех к порядку. Зимним утром Элджин обычно заранее включал двигатель автомобиля и, пока тот грелся на подъездной дорожке, счищал снег с крыши и стекол, а изо рта у него вырывались целые облака пара. Вскоре из дома выбегали дети, кубарем скатывались по заснеженным и посыпанным солью ступенькам крыльца и усаживались в машину, а по дороге Элджин подхватывал еще троих ребятишек из семейства Дейгл — двух мальчиков и их сестру Шарлин, которая была почти ровесницей младшей дочки Эплби, странной маленькой девочки по имени Энни.

– Это огромный мост через полноводную реку.

Живая и шустрая худышка Энни была такой невероятной болтушкой, что ее мать не слишком расстраивалась, когда девочка одна на несколько часов уходила в лес и играла там с веточками или лепила из снега ангелов. В семье Эплби одна лишь Энни унаследовала от матери и бабушки оливковый оттенок кожи, свойственный многим жителям Луизианы, и роскошные темные волосы. Впрочем, для местных жителей появление среди безлюдных заснеженных полей этой малышки в красной шапочке на темных кудрях давно стало столь же привычным, как прилет поползня в кормушку к любителю птиц. И вот однажды утром пятилетняя Энни, которая еще ходила в детский сад, сообщила всем, что там, в лесу, с ней разговаривал сам Господь Бог. В машине, как и всегда с утра, было полно детей — брат и сестра Энни, братья Дейгл, их сестра Шарлин, — и старшая сестра сказала Энни: «Ну до чего ты еще глупая! Заткнись-ка лучше». Энни, которая всегда сидела рядом с отцом, так и подскочила от обиды. «А все-таки Он со мной разговаривал! Разговаривал!» — возмущенно закричала она. Тогда сестра насмешливо спросила, как именно Он это делал, и Энни уверенно ответила: «Он просто вкладывал мне свои мысли прямо в голову». И тут, подняв глаза на отца, Энни увидела, что он слишком внимательно на нее смотрит, а в его глазах словно промелькнуло нечто такое, что она запомнила навсегда. Это «нечто» было совсем не свойственно ее отцу и показалось ей очень и очень нехорошим. «А ну, быстро выметайтесь из машины, — сказал Элджин, останавливаясь у ворот школы, — мне с Энни поговорить нужно». И как только за школьниками захлопнулись дверцы, он спросил у младшей дочери: «Ну, рассказывай, что ты в лесу видела?»

Тролль покачал головой.

И девочка, немного подумав, сказала: «Деревья. И еще синичек-гаичек».

– Мне там будет неуютно. Я не буду себя чувствовать как дома. Он слишком большой для меня. Всю свою жизнь я прожил под маленьким мостиком, и поэтому…

Элджин долго молчал, держа руки на руле и глядя куда-то вдаль. Отца Энни никогда не боялась — в отличие от Шарлин, которая своего отца очень даже боялась, — не боялась она и матери, которая была еще более уютной и доброй, чем отец, хотя, пожалуй, все же играла в семье менее важную роль. «Ну ладно, ступай», — сказал наконец Элджин и ободряюще кивнул дочери. Энни поспешно сползла с сиденья, шурша своими непромокаемыми зимними штанами, а он, протянув руку, открыл для нее дверцу и предупредил: «Осторожней, пальцы не прищеми», захлопнул дверцу и, как всегда, покатил прочь.

* * *

– Ну тогда проваливай от меня к дьяволу, – сказал Харкорт. – Я рассказал тебе про мост – не хочешь, не бери, только не приставай ко мне больше.

В тот год Джейми почему-то очень не нравился его учитель.

– Но мне так нужен мост, мой господин! Маленький, крохотный мостик, который я мог бы считать своим домом.

— Меня от него тошнит, — как-то заявил он, швыряя ботинки на пол в прихожей. Вообще-то Джейми пошел в отца, то есть был не особенно разговорчив, и Сильвия, глядя на возмущенного сына, почувствовала, как ее лицо заливает нервный румянец.

— Мистер Поттер плохо с тобой обращается?

– Ничем не могу помочь, – ответил Харкорт. – Если мой мост для тебя слишком велик…

— Нет.

– В этой стране, – сказал тролль, – все мосты захвачены и поделены между моими соплеменниками. Они меня к себе не пустят, а я всего лишь маленький тролль, мне много не надо, и я такой несчастный…

— Тогда в чем дело?

— Не знаю.

– Ну хорошо, – сказал Харкорт. – Похоже, придется мне что-нибудь сделать, чтобы ты от меня отстал. Я устрою так, чтобы больше никогда тебя не видеть и не слышать. Я придумаю какой-нибудь способ тебе помочь, чтобы от тебя избавиться. Тащись с нами, только не попадайся мне под ноги. И не хнычь больше.

Джейми учился в четвертом классе, и Сильвия любила сына куда больше, чем дочерей. При одном лишь взгляде на него она испытывала прилив почти невыносимой, переполнявшей ее душу нежности. Мысль о том, что кто-то причиняет ее любимцу страдания, была для нее совершенно нестерпимой. Впрочем, Энни она тоже нежно любила, потому что малышка была хоть и немного странной, но совершенно безобидной. А вот среднюю дочь, Синди, Сильвия любила, так сказать, с умеренной щедростью. Синди — самая тупая из троих детей Эплби — внешне больше всех, пожалуй, походила на мать.

Это был тот самый год, когда Джейми, накопив денег, подарил отцу на день рождения магнитофон. Однако его затея неожиданно закончилась плачевно: отец аккуратно развернул подарок, даже оберточную бумагу нигде не порвал — он всегда так разворачивал вещи, — и сказал:

– Хорошо, господин, – сказал тролль. – Не буду больше хныкать.

— Но ведь это же тебе больше всех хотелось получить магнитофон, Джеймс. Неприлично дарить другим то, что нужно тебе самому, хотя многие именно так постоянно и поступают.

– Если ты вернешься вместе с нами, – сказал Харкорт, – если мы сами вернемся, то я выстрою тебе где-нибудь мостик. Крохотный мостик, жалкий мостик, скверный мостик – как раз такой, какой тебе нужен.

— Элджин… — предостерегающе прошептала Сильвия. Но Джейми понял, что отец сказал чистую правду: мальчик действительно давно хотел магнитофон, и сейчас его бледные щеки вспыхнули ярким румянцем. В итоге магнитофон был убран на самую верхнюю полку шкафа для верхней одежды.

– Мой господин! – вскричал тролль. – Что я могу для тебя сделать, чтобы…

Энни, хоть и была чрезвычайно разговорчивой, никогда никому об этом не рассказывала, даже своей бабушке, жившей с ними рядом в маленьком домике с квадратной комнаткой. В долгие зимние месяцы этот домик выглядел среди белых полей голым и окоченевшим, а его окна, точно широко открытые глаза, застывшим взглядом смотрели прямо на их ферму. Бабушка Энни была родом с юга, из долины реки Сент-Джонс, и, как говорили, в свое время слыла настоящей красавицей. Мать Энни тоже когда-то была очень красивой, это и фотографии подтверждали. Но теперь бабушка была худая, как щепка, а ее лицо сплошь покрывали мелкие морщины.

— Я бы хотела умереть, — лежа на диване, равнодушным тоном сообщила она Энни, которая сидела, скрестив ноги, в большом кресле с нею рядом. Затем, нарисовав в воздухе пальцем что-то непонятное, бабушка прибавила: — Хорошо бы прямо сейчас закрыть глаза да и отдать Богу душу. — И она, приподняв седую голову, внимательно посмотрела на внучку, потом призналась: — Хандрю я что-то. — И снова положила голову на подушку.

– Отвязаться от меня к дьяволу, – ответил Харкорт. – И держаться от меня подальше. И больше со мной не заговаривать.

— А я бы по тебе очень скучала, — сказала ей Энни.

– Спасибо тебе, – воскликнул тролль. – Спасибо!

В тот день, это была суббота, с самого утра крупными хлопьями шел мокрый густой снег, и на нижних стеклах окон и наличниках наросли мощные извилистые белые слои.

И он убежал.

— Не будешь ты по мне скучать, — сказала бабушка. — Ты и навестить-то меня заходишь только потому, что тебя здесь всегда ждет либо кусок пирога, либо еще что-нибудь вкусное. И потом, у тебя же есть брат и сестра, с которыми можно и поиграть, и поговорить. Не понимаю, почему вы трое никогда не играете вместе.

«Проклятый тролль, – подумал Харкорт. – Как мне надоело его хныканье, и нытье, и шнырянье вокруг, и его несчастный вид, и бесконечные мольбы найти ему этот дурацкий мостик! Когда он потянул меня за рукав, надо было стукнуть его как следует и пинками прогнать прочь. И что это меня дернуло пообещать ему мост – даже пообещать построить мост для него? Наверное, я это сделал, только чтобы избавиться от него. Хотя нет, не только. Как там говорила Нэн: “Бедняга, ему так нужен мост!” Но не одному троллю тут что-то нужно. Нам тоже кое-что нужно. Нужно найти виллу, нужно…»

— Просто у нас аппетита нет, — сказала Энни. Как-то раз она попросила брата поиграть с ней в карты, а он ответил, что у него нет аппетита. Заметив у себя в носке дырку, Энни поковырялась в ней и сообщила: — А наша учительница говорит, что если сразу после снегопада при ярком солнце смотреть на поля, то можно ослепнуть. — И девочка, вытянув шею, выглянула в окно.

— Ну, так и не смотри, — посоветовала бабушка.

Вдруг он заметил в глубине леса какое-то движение – сначала что-то будто метнулось от одного дерева к другому, потом что-то еще мелькнуло рядом. Харкорт насторожился и вгляделся в лес, пытаясь разглядеть, что это было. «Наверное, просто птицы перелетают с дерева на дерево, – сказал он себе. – Я слишком возбужден. Целые дни напролет напряженно жду, не покажется ли Нечисть. Уже дошел до того, что Нечисть чудится мне за каждым кустом». Он постоял еще, вглядываясь, но ничего больше видно не было, среди деревьев ничего не мелькало. Он решил, что у него просто разыгралось воображение – ничего там нет. Сад вокруг храма и окружающие леса тихо нежились в теплых лучах послеобеденного солнца.

* * *

Он не спеша зашагал назад, к лестнице, где сидели все остальные. Ему пришло в голову, что зря рассиживаться нечего, надо трогаться в путь. Конечно, приятно после обеда посидеть на солнышке, но времени на это нет. Вот когда все будет позади, когда их путешествие окончится и они вернутся домой, – тогда можно будет после обеда сколько угодно сидеть на солнце, предаваясь праздности.

Когда Энни перешла в пятый класс, она стала все чаще пропадать у Шарлин Дейгл. Энни по-прежнему была очень живой и болтала без умолку, но с тех пор, как произошла та история с давным-давно позабытым магнитофоном — эту тайну Энни делила только с Джейми, — ей стало казаться, что всю их семью словно заключили в звуконепроницаемую оболочку или плотно завернули в толстую теплую шкуру. И внутри этой оболочки оказалась и их ферма, и тихий, молчаливый брат Энни, и ее вечно надутая сестра, и улыбчивая мать, которая частенько повторяла: «Жалко мне этих Дейглей. Отец у них вечно всем недоволен, постоянно на жену ворчит, а на детей и вовсе кричит. Все-таки повезло нам, ведь у нас такая дружная, счастливая семья». Однако слова матери только усиливали у Энни то неприятное ощущение, будто все они, такие счастливые и сплоченные, засунуты в тесную оболочку, точно колбаса в баранью кишку. Вот Энни и постаралась проковырять в этой «колбасной шкурке» маленькую дырочку, чтобы увидеть, что же все-таки там, снаружи. И увидела, что на самом деле мистер Дейгл на своих детей не кричит. Мало того, когда Энни и Шарлин вместе принимали ванну, он частенько заходил к ним и с удовольствием сам их мыл махровой салфеткой. А вот отец Энни был уверен, что и человеческое тело, и все его проявления — это очень личное, потайное и даже стыдное; недавно, например, он, побагровев, страшно орал на Синди, потому что та забыла завернуть использованную прокладку в туалетную бумагу и просто кинула ее в мусорное ведро. Он заставил Синди вытащить прокладку и завернуть как следует. Глядя на это, Энни чувствовала, что внутри у нее все дрожит. Получалось, что «шкурка» на их семейной «колбасе» — стыд. И вся их семья заключена в непроницаемую оболочку из стыда. Впрочем, она скорее чувствовала это, чем была способна подобным образом сформулировать свои мысли, как это обычно и бывает у детей. Однако девочка решила про себя, что когда и с ее телом станут каждый месяц происходить столь ужасные вещи, то она все эти штуки станет сама хоронить подальше от дома, в лесу.

Не успел он дойти до нижней ступени лестницы, как аббат внезапно вскочил, подняв над головой булаву.

В общем, после школы она чаще всего шла к Шарлин, и они вместе лепили огромных снеговиков, которых мистер Дейгл поливал из шланга водой, так что те, заледенев за ночь, утром замечательно сверкали. А когда было слишком холодно, чтобы играть на улице, Энни и Шарлин сидели дома и придумывали разные истории, представляя их в лицах, будто на сцене. Когда отец Энни заезжал за ней, чтобы отвезти домой, он порой подолгу стоял вместе с миссис Дейгл и смотрел на разыгравшихся девочек. Миссис Дейгл красила губы ярко-красной помадой, и вообще, в ее облике было нечто свирепое. У Элджина Эплби каждый раз, когда он с ней разговаривал, в глазах плясали веселые огоньки. А вот разговаривая со своей женой Сильвией, он смотрел на нее совсем не так. И однажды днем в субботу Энни, заметив, как отец болтает с миссис Дейгл, вдруг заявила: «Знаешь, Шарлин, какая-то дурацкая пьеса у нас с тобой получилась! И вообще, я домой хочу». А когда они с отцом уже подходили к своему дому — и Энни, как всегда, крепко держала отца за руку, — она вдруг выпалила, глядя на бескрайние белые поля, обрамленные темными елями, ветви которых под тяжестью снега склонились почти до земли:

Вскочили и остальные.

— Пап, а что для тебя самое главное?

— Ты, конечно, — сразу и очень спокойно ответил он, даже не замедлив широкого шага. — И все вы. Вся моя семья.

– Нечисть! – взревел аббат.

— И мама?

Харкорт мгновенно повернулся, выхватив меч, и увидел, что через ворота хлынула Нечисть. Великаны и тролли, баньши и вурдалаки, гарпии и гоблины – вся Нечисть, какая только бывает на свете, неисчислимой ордой рвалась к ним, теснясь в узких воротах.

— Она важнее всего.

И Энни показалось, что из этих его слов на нее так и брызнуло счастье, ярким светом озарив все вокруг, и даже много лет спустя эта минута сохранилась в ее памяти именно такой: счастливой и солнечной. Она всегда с наслаждением вспоминала, как они шли с отцом к дому, как она держала его за руку, а вокруг расстилались поля, такие умиротворяющие в своей белизне, и темно-зеленые ели на этом белом фоне казались почти черными, и сквозь облака просвечивало бледно-молочное солнце, почти сливавшееся со снегом.

Над головой у него просвистела стрела, выросший прямо перед ним великан пошатнулся и схватился за горло, из которого торчало еще дрожащее древко. Но сзади, через тушу упавшего великана, лезли новые и новые чудища, оскалив клыки и протягивая вперед когти. Они надвигались в молчании, совершенно беззвучно, если не считать шороха лап по камням. Харкорт подумал, что это еще страшнее, чем даже самый яростный рев. В их молчании ощущалась жуткая целеустремленность, словно они получили задание и намерены выполнить его без лишней затраты сил.

Как-то раз, вернувшись из школы домой, Энни тихонько постучалась в комнату старшего брата — он тогда учился в старших классах, а на верхней губе у него пробивались маленькие усики, — и, закрыв за собой дверь, сказала ему:

Харкорт быстро шагнул вперед. Кто-то толкнул его слева. Мельком он увидел, что это аббат, огромный и могучий, с поднятой булавой, несется на врага, как будто нет такой силы, которая могла бы его остановить. Впереди наступал Шишковатый, размахивая над головой сверкающей на солнце секирой.

— Нана — злобная старая ведьма! Ее никто не любит! Ни один человек!

Брат, не отрываясь от раскрытой книжки комиксов, буркнул:

Перед Харкортом, немного правее, покатился на землю тролль со стрелой в груди. Не поворачивая головы, Харкорт понял, чьи это стрелы. Там на ступенях стояла Иоланда, подняв смертоносный лук и методично, не спеша, посылая точно в цель стрелу за стрелой.

— Не понимаю, о чем ты. — Но, когда Энни, огорченно вздохнув, повернулась, чтобы уйти, он все же смилостивился. — Ну, разумеется, наша бабка — старая карга. Но ты насчет нее особенно не беспокойся. И вообще, ты всегда все преувеличиваешь. — Собственно, Джейми повторил слова матери, которая вечно твердила, что Энни свойственно все преувеличивать.

«Значит, в лесу действительно что-то было, – мелькнуло в голове у Харкорта. – Я действительно там что-то видел. Что-то там пряталось, это была не игра воображения. Надо было постоять еще, посмотреть повнимательнее…»

Раньше их ферма принадлежала отцу Сильвии. А Элджин жил за три города отсюда, хотя был родом из Иллинойса. Он вырос в трейлере, и у его родителей не было ни денег, ни фермы, ни религии. Но работать на фермах ему доводилось не раз, так что во всех фермерских делах он разбирался неплохо, и после женитьбы на Сильвии и смерти тестя бразды правления на ферме он, естественно, взял в свои руки. Вскоре после смерти деда — это было еще до того, как Энни начала что-то помнить, — отец построил для бабушки отдельный домик, а до этого она жила в большом доме вместе со всеми.

А через несколько дней Джейми, заглянув к Энни перед ужином, сказал ей:

Он изо всех сил ударил мечом надвигавшегося великана. Острая сталь обрушилась великану на макушку. Лицо его развалилось надвое, из разрубленной головы хлынули кровь и мозг, и Харкорт снова взмахнул мечом, готовый разить снова и снова. Распустив по подбородку слюни, к нему потянулся тролль, но прежде чем Харкорт успел нанести удар, на голову тролля опустился массивный железный шар, размозжив ее вместе со слюнями. Аббат с ревом расчищал себе путь булавой в самую гущу Нечисти, которая лезла и лезла, как будто ей нет конца.

«Слишком их много, – подумал Харкорт. – Сколько мы ни перебьем, их натиск будет продолжаться, и в конце концов они нас просто сомнут».

— Послушай-ка, что я записал! — Они потихоньку пробрались в амбар, да еще и на чердак залезли, чтобы прослушать запись, и Джейми объяснил: — Понимаешь, я спрятал магнитофон у Наны под кроватью, а потом туда мама пришла, и весь их разговор сохранился. — Сначала из магнитофона доносилось только щелканье и жужжанье, но потом стал ясно различим голос бабушки. «Сильвия, — говорила она, обращаясь к дочери, — я просто дышать из-за этого нормально не могу! У меня эти дела словно кость в горле. Вот лежу я здесь, и мне блевать хочется. А впрочем, дорогая моя, ты сама себе эту постель постелила, сама в ней теперь и лежи!» Потом они услышали, как плачет их мать. А потом она шепотом спросила у бабки: «Может, мне стоит со священником поговорить?» И бабушка ей ответила: «Знаешь, я бы на твоем месте постеснялась».

Гарсия подпрыгнула высоко в воздух, расправив крылья, и ринулась на него сверху. Но она еще не успела дотянуться до него, как стрела угодила ей прямо в разинутую пасть, пронзив насквозь. Гарпия рухнула на Харкорта. Левой рукой он отшвырнул ее прямо в лицо великану, приближавшемуся слева. Великан потерял равновесие и начал падать. Булава аббата угодила ему в голову, и он свалился на землю, под ноги наседавшей Нечисти.

* * *

Казалось, так будет вечно: вечно вокруг будут расстилаться белые снега, вечно ее бабушка, лежа за соседней дверью, будет говорить о том, что мечтает умереть, вечно Энни будет единственной в семье, кто болтает без умолку. Она очень выросла, ей всего дюйм не хватало до шести футов, но осталась тонкой и гибкой, как проволока, а волосы у нее были чудесные — темные, длинные, ниспадавшие красивыми волнами. Однажды отец отыскал ее за амбаром и сказал:

В глазах у Харкорта все заволокла багровая пелена ярости и отчаяния. Больше отчаяния, хотя он этого еще не сознавал. Справа от него возвышался Шишковатый с секирой, столь же багровой, как и пелена, стоявшая перед глазами Харкорта. Острое лезвие секиры раз за разом погружалось в толпу наседавших врагов.

— Ты, пожалуйста, прекрати свои походы в лес, пора уже. Просто не понимаю, зачем ты туда ходишь, да и не собираюсь тебя об этом спрашивать. — Энни, собственно, удивили не столько слова отца, сколько то выражение отвращения и гнева, которое появилось у него на лице. Она пролепетала, что ходит в лес просто так. — Я же сказал, — повторил отец, — что не собираюсь тебя об этом спрашивать. Я говорю о том, чтобы ты немедленно перестала туда ходить, иначе мне самому придется предпринять соответствующие меры, только тогда ты и носа из дома высунуть не посмеешь. — Энни открыла рот, чтобы возмущенно воскликнуть: «Ты что, совсем спятил?», и вдруг ее осенило: а что, если это действительно так? Что, если отец и впрямь спятил? При одной мысли об этом она ужасно испугалась. Она даже не подозревала, что может до такой степени испугаться.

И вдруг Харкорт увидел, что справа от него, между ним и Шишковатым, стоит еще один человек – воин с мечом, разящим точно и насмерть. «Не может быть, – подумал Харкорт. – Из всех нас меч есть у меня одного». Он успел мельком увидеть только силуэт этого человека, лишь ощутил его присутствие, потому что не мог ни на секунду повернуть голову и посмотреть в ту сторону. «Если рядом появился еще кто-то с мечом и бьется вместе с нами, спасибо ему». Но ни на что кроме благодарности времени у Харкорта не оставалось.

— Хорошо, — пообещала Энни отцу.

Но оказалось, что она не в состоянии держаться вдали от леса — особенно в те дни, когда ярко светит солнце. Физический мир леса с рассыпанными по земле пятнышками солнечных зайчиков с раннего детства стал для нее самым первым и самым лучшим другом. Лес всегда был прекрасен, всегда ждал ее, всегда готов был раскрыть ей свои объятия и с пониманием принять тот восторг, который, собственно, только он у нее и вызывал. Энни пришлось выучить дневной распорядок каждого из членов семьи. Она теперь точно знала, кто и когда бывает дома, да и сама старалась незаметно ускользнуть в лес не рядом с фермой, а где-нибудь на другом конце города или сразу за зданием школы. Стоило ей оказаться в лесу, и она от избытка нежности и самого искреннего восторга начинала петь незамысловатую песенку, которую сама же много лет назад и сочинила: «Я так рада, что живу, ну просто о-о-очень рада, что живу…» И уже тогда она чего-то ждала.

Кто-то из Нечисти наскочил на него с разинутой пастью, и он нанес удар прямо в глотку. Он не успел заметить, кто это был – великан или тролль, сейчас все они казались на одно лицо. Они превратились в одного безликого врага, которого нужно колоть и рубить. У этой чудовищной безликой тени были только сверкающие клыки и безжалостные когти, и нужно было одно – разить и разить ее, как можно чаще и как можно сильнее.

И вскоре Энни больше не пришлось ждать, потому что их учитель, мистер Поттер, увидев ее в одном школьном спектакле, помог ей устроиться в летний театр, а потом руководители этого летнего театра увезли ее с собой в Бостон, и домой она больше не вернулась. Ей было всего шестнадцать, и она далеко не сразу сообразила, почему родители не возражали против ее отъезда, почему они не попросили ее хотя бы школу окончить. В то время ей на жизненном пути встретилось немало разных мужчин, в основном, правда, толстых и добрых. Пальцы их украшали крупные перстни, и они, прижимая ее к себе в затененных кулисах, шептали, как она очаровательна, как похожа на олененка в лесу, а потом посылали ее на всевозможные прослушивания и находили ей покровителей, у которых она жила, с которыми ездила по разным городам и которые, как ей тогда казалось, тоже были невероятно, неправдоподобно добры к ней. У нее было такое ощущение, будто и на этих незнакомых людей распространилось то физически ощутимое божественное присутствие, какое она испытывала в лесу, и поэтому все они так ее любят. И Энни странствовала с ними по всей стране, переходя со сцены на сцену, а когда все же вернулась и вновь посетила свой дом в самом дальнем конце знакомой дороги, то была по-настоящему удивлена тем, каким он показался ей маленьким и тесным, какие в нем низкие потолки. А ее родных, похоже, сильно смутили привезенные ею подарки — свитеры, украшения, бумажники, часы, купленные по дешевке у лоточников в большом городе. Впрочем, смутил их и сам приезд Энни.

Он утратил всякое чувство времени. Не осталось ни прошлого, ни будущего, а одно только жгучее настоящее. Он спотыкался о лежащие на земле извивающиеся туши, стараясь не упасть. Ноги скользили по залитым кровью камням. Казалось невероятным, что битва все продолжается, что он и его товарищи еще держатся, а ряды наступающих не редеют. Нечисти не было конца, как будто новые и новые массы ее сыплются в гущу боя по какой-то невидимой трубе, чтобы встать на место убитых.

— Ну, ты прямо настоящей комедианткой стала, — с явной неприязнью пробурчал отец, и дочь возмутилась:

Снова и снова под звон тетивы у него над головой пролетали стрелы, чтобы повергнуть на землю какое-нибудь истекающее пеной от ярости чудище, которое приблизилось слишком близко. Это значило, что Иоланда еще там, сзади, на ступенях храма. Прорваться к ней Нечисти пока не удалось, а тех, кто пытался это сделать, она валила стрелой, не давая им подойти близко.

— Ничего подобного! — Ей показалось, что отец назвал ее «настоящей лесбиянкой».

Черты лица у отца как будто несколько потяжелели, но сам он был по-прежнему стройным. Подаренные ему часы он небрежно оттолкнул, и они скользнули по столешнице обратно к Энни.