Сюда…

Сюда…

Третья глава

По выгоревшей осенней траве бродили непривычные мне животные. За одним окном нашего «Ленд-Ровера» неподвижно стояло трио антилоп гну, за другим – небольшая группа мускулистых антилоп эланд. Водитель сбросила скорость. Прямо перед нами на дорогу выбежало стадо горных козлов. Пока внедорожник медленно катился вперед, стоявшая на обочине самка жирафа наклонила голову и безучастно, словно уставшая куртизанка, заглянула нам в окно.

Рядом со мной за рулем сидела биолог, специалист по стадному поведению крупных млекопитающих животных, Нидхи Дхаритриисан. Она показывала и перечисляла названия неизвестных мне животных – ориксов, куду, аддаксов и вотербоков. Их имена отлично подошли бы персонажам какого-нибудь научно-фантастического романа. Дхаритриисан уже несколько месяцев наблюдала за этими животными в их естественной среде обитания и за это время успела составить свое, часто забавное мнение о каждом из них: белых носорогов она называла «сладенькими», а зебр – «засранками». Слоны в любой непонятной ситуации, по ее словам, сразу «разносят все к черту», а самцы куду ведут себя, как неопытные мальчишки на первых школьных танцах – выполнение сложных ритуалов, имитирующих спаривание, интересует их больше, нежели само спаривание.

Я познакомился с Дхаритриисан в Ньюарке в «Лаборатории пчелиного роя», где она завершала подготовку к получению степени доктора философии. Учитывая, что в этой лаборатории работают одержимые насекомыми люди, ее интерес к крупным стадным животным показался мне несколько неожиданным. Однако она сказала, что то, чем она занимается, имеет много общего с работой ее коллег. Млекопитающие, как и насекомые, собираются в группы, обмениваются информацией и создают сложные, хорошо продуманные сети тропинок. Если вы сядете на воздушный шар и поднимитесь высоко в небо над национальным парком Серенгети во время Великой миграции животных, то сами убедитесь, что бесконечные стада копытных сверху мало чем отличаются от полчищ муравьев-сафари.

Изучая насекомых, я узнал, что их тропинки могут выполнять функцию некой внешней памяти или коллективного интеллекта. Муравьи пользуются тропинками, потому что, несмотря на свои миниатюрные размеры и крошечный мозг, они должны совместно выполнять множество сложных задач. Но почему мы, недоумевал я, высоко индивидуализированные млекопитающие, имея большой мозг и умея как никто другой в известной нам Вселенной передвигаться по суше, до сих пор считаем нужным ходить друг за другом след в след? Почему мы не ходим в полном одиночестве там, где захотим, и не наслаждаемся в полной мере дарованной нам свободой передвижения?

Порой очень непросто понять, почему другие животные ведут себя так, а не иначе, и что вообще ими движет. Между человеком и всеми остальными представителями царства животных стоят практически непреодолимые психические и лингвистические барьеры. И тем не менее люди во все времена с удивительным упорством интересовались мотивами животных и задавались вопросом, совпадает ли их мотивация с человеческой. Думаю, будет непросто найти общество, члены которого никогда бы не задумывались о внутреннем мире братьев наших меньших. И тому есть веская причина: от них зачастую зависит само наше существование. Чтобы понять психологию своих жертв, представители коренных народов выполняют магические ритуалы: совершают жертвоприношения, исполняют ритуальные танцы, впадают в транс, практикуют голодание и даже занимаются членовредительством. Западные ученые с той же целью проводят умопомрачительные эксперименты и создают сложнейшие компьютерные модели. Понимание, которого мы достигли, и связи, которые мы сформировали с животными, сделали нас – всех нас, начиная с охотников на газелей из Калахари и заканчивая живущими в Токио любителями кошек, – теми, кем мы являемся на настоящий день.

С давних пор люди проявляют эмпатию к животным тремя совершенно разными способами. Вероятно, чаще всего мы просто живем рядом с ними бок о бок: держим дома, кормим, разводим, выгуливаем и занимаемся выпасом, создавая тем самым с ними свободные симбиотические связи. С другой стороны, мы изучаем животных, когда охотимся на них, а это уже совсем иной вид сопереживания – холодная эмпатия хищника. С недавних пор люди перешли к научным исследованиям животных: каталогизации их рациона, отслеживанию маршрутов передвижения, изучению реакций и, наконец, моделированию способов их самоорганизации.

Вот так я оказался в одном «Ленд-Ровере» с Дхаритриисан. Я решил потратить некоторое время на то, чтобы осуществить все три древнейших способа межвидовой коммуникации: наблюдение, выпас и охота. Естественно, начал я с того, что пугало меня меньше всего.

Взглянув на вырезку, Маркхэм вернул ее обратно. Наступило короткое молчание, прерванное вопросом Вайса.

Во всех трех случаях, как выяснилось, тропинки открывают удобный, пусть и узкий, портал в мир диких животных. Несмотря на распространенное мнение, этот мир не является четко структурированным местом, где все разложено по полочкам – только в детских книжках-раскрасках зебра живет на одной странице, жираф на другой, а лев – на третьей. Все животные в дикой природе перемешаны и взаимозависимы. Сбиваясь в стада или осторожно подкрадываясь к ним, звери неизменно идут друг за другом след в след. И там, где их жизненные интересы пересекаются, неизбежно появляются тропинки.

– Кстати, доктор, как зовут ночную сиделку в вашем заведении?

Доктор бросил на него быстрый взгляд.

Мы тоже вовлечены в этот процесс; нет никаких сомнений, что первые люди пользовались тропами наземных млекопитающих, а многие современные дороги появились на месте давно исчезнувших троп, протоптанных самыми разными зверями. Передвигаясь по следам животных, мы научились предугадывать их намерения. Говорят, что опытные следопыты идентифицируют себя со своей добычей; эта особенность помогает им идти по периодически обрывающемуся следу и даже чувствовать то, что чувствовало преследуемое ими животное – острую боль от попавшей в лапу колючки, изменение мягкости песка под копытами. Этот процесс иногда называют «превращением в зверя».

– Мою ночную сиделку? Почему?… Причем тут она? Ночью в понедельник она была очень занята. Я не могу понять… Впрочем, если вам нужно ее имя, я не возражаю. Ее зовут Финкл, мисс Эмилия Финкл.

Ванс записал имя и, поднявшись, передал клочок бумаги Хэсу.

Может быть, мы и не умеем читать мысли животных, но зато мы хорошо умеем читать их следы. Обучаясь этому искусству, мы постепенно превращались в современных людей: благодаря охоте мы оттачивали свой интеллект и совершали первые открытия; научившись пасти животных, мы получили неиссякаемый источник молока, мяса, кожи и шерсти; догадавшись запрячь их, мы стали быстрее пахать поля, перевозить товары и строить города; познавая их мудрость, мы сами становились умнее. Этот долгий и медленный вальс – противостояние людей и животных, в ходе которого мы учились приносить друг другу пользу, – со временем изменил всех нас.

– Сержант, доставьте мисс Финкл сюда завтра в одиннадцать утра, – сказал он, еле заметно подмигнув.

– Обязательно, сэр. Это хорошая мысль. – Выражение лица Хэса не предвещало для мисс Финкл ничего хорошего. Лицо доктора Линд квиста омрачилось.

Часть первая

– Прошу прощения, но я не вижу в ваших методах ни малейшего смысла. – Его тон выражал лишь презрение. – Могу я надеяться, что эта инквизиция окончена?

– Я думаю, что да, доктор, – вежливо сказал Маркхэм… – Разрешите вызвать вам такси?

Наблюдение

– Ваше великодушие меня подавляет. Но моя машина внизу.

Пока мы с Дхаритриисан наблюдали за повседневной жизнью диких животных, начал накрапывать дождь. Аддакс осторожно чесал спину длинным изогнутым рогом. Детеныш антилопы прижимался к матери, а та, низко наклонив голову, тщательно вылизывала его между ног. Теленок, не переставая посматривать на нас, безмятежно пошатывался из стороны в сторону.

И доктор Линдквист надменно удалился. Маркхэм немедленно вызвал Свэкера и послал его за Трэси. Сыщик сейчас же явился, протирая пенсне. Его можно было скорее принять за актера, чем за сыщика, но его способность справляться с делами, требующими тонкости и деликатности, вошла в департаменте в поговорку.

– Я хотел бы, чтобы вы снова доставили мне мистера Луи Мэнникса, – сказал Маркхэм. – Привезите его сюда сейчас же, я буду ждать.

Рассматривая стада полосатых и пятнистых копытных животных, я готов был поверить, что мы выехали на сафари в настоящий вельд, если бы не несколько существенных деталей: высокий стальной забор, мультяшная вывеска из искусственного дерева с надписью «АФРИККА» и, самое главное – американские горки. На самом деле мы были в огромном открытом зоопарке – считается, что там можно отправиться на самое большое автомобильное сафари за пределами Африки, – который является частью тематического парка Six Flags Great Adventure, расположенного в одном из пригородов Нью-Джерси, менее чем в двух часах езды от Нью-Йорка. Сафари-парк начал работать в 1974 году одновременно с такими аттракционами, как самый большой в мире воздушный шар и самое большое в мире типи. Сейчас там содержится более 1200 животных с шести континентов, включая значительную популяцию африканских стадных животных.

Трэси весело кивнул и, приведя в порядок пенсне, отправился выполнять поручение.

Дхаритриисан установила камеру на штатив, чтобы записывать на видео движения животных, и начала фиксировать в полевом журнале дату, время, температуру воздуха, погодные условия и особенности поведения животных. Она готовила к запуску многолетнюю кампанию по надеванию GPS-ошейников на живущих в парке африканских копытных животных. Все данные будут передаваться по беспроводной связи в «Лабораторию пчелиного роя», где с их помощью попробуют наконец ответить на вопрос, почему животные собираются в стада.

– А теперь, – сказал Маркхэм, устремив на Ванса укоризненный взгляд, я хочу знать, зачем вы заставили Линдквиста быть настороже с этой его ночной сиделкой? Ваша голова сегодня никуда не годится. Вы думаете, я не имел в виду эту сиделку? А теперь вы его предупредили. У него есть время до одиннадцати часов завтрашнего утра, чтобы натаскать ее на ответы. В самом деле, Ванс, я просто не могу себе представить, как более удачно можно было расстроить наши планы относительно проверки его алиби.

Одно из самых известных объяснений, которое она планирует проверить, называется «теория многих глаз». Согласно этой теории, чем больше глаз в стаде, тем выше вероятность обнаружения хищника либо нового источника пищи. Поочередно сканируя пространство, члены стада могут чаще отдыхать и спокойно пастись. Многие африканские копытные – зебры, гну, газели и антилопы, – склонны образовывать смешанные стада – вероятно, для того, чтобы преимущества одного вида могли компенсировать недостатки другого. Например, зебры близоруки, но зато отличаются превосходным слухом, тогда как гну и жирафы имеют острое зрение. Собравшись вместе, они имеют больше шансов вовремя увидеть или услышать подкрадывающегося к ним льва.

– Я все-таки припугнул его, правда? – довольно ухмыльнулся Ванс. – Когда ваш противник начинает раздраженно говорить о бессмысленности ваших намерений, ему уже чертовски жарко под воротничком. Но, Маркхэм, старина, не разражайтесь рыданиями относительно моего скудоумия. Если мы с вами оба подумали о сиделке, не можете же вы предположить, что лукавый доктор не подумал о ней? Если бы эту мисс Финкл можно было подкупить, он сделал бы это два дня назад, и она вместе с бесчувственной миссис Бридон упоминалась бы в качестве свидетельницы его присутствия в лечебнице. Тот факт, что он избежал всякого упоминания о сиделке, доказывает всю трудность склонить ее к даче ложных показаний… Нет, Маркхэм, я нарочно заставил его насторожиться. Теперь ему надо что-то сделать до завтра, до допроса мисс Финкл. А я достаточно хвастлив, чтобы сказать, что это будет.

Чтобы проверить эту теорию, Дхаритриисан планировала закрепить на ошейниках не только GPS-приемники, которые будут отслеживать местонахождение всех копытных, но также гироскопы и акселерометры, которые будут записывать все движения головы, что поможет определить направление взгляда. К настоящему моменту ученые провели совсем немного подобного рода исследований. Как сказала Дхаритриисан, виной тому крайне сложная логистика. «В дикой природе такие исследования нереально провести из-за огромных пространств; мы не имеем для этого достаточных ресурсов, – сказала она. – Лаборатория тоже не подходит, но уже из-за огромных размеров самих животных». К счастью, владельцы парка Six Flags Great Adventure, сами того не ведая, создали идеальную площадку для проведения научных исследований.

– Дайте мне сообразить, – вмешался Хэс. – Надо мне или нет тащить сюда эту Финкл завтра утром?

В условиях дикой природы ученые часто вынуждены отказываться от получения настолько детализированной информации и довольствоваться более общими данными. Благодаря развитию спутниковых технологий, человек внезапно обрел возможность подобно богу следить за передвижениями животных на огромных территориях. В прошлом ученые надевали на животных ошейники с радио-маячками, а затем гонялись за ними на джипах, оборудованных специальными антеннами. Сейчас исследователи вешают GPS-ошейники и забывают про изучаемых животных на несколько месяцев, а затем просто скачивают собранные данные, причем все чаще это делается не вручную, а беспроводным способом. Эта новая технология, в сочетании с появлением детализированных спутниковых снимков, позволяет увидеть, как группы млекопитающих создают миграционные пути и потом из поколения в поколение перемещаются по ним. Некоторые из этих миграционных путей, например, пути миграции канадских толсторогих баранов, существуют, судя по всему, десятки тысяч лет.

– В этом нет никакой необходимости, – сказал Ванс. – Боюсь, что мы обречены не полюбоваться на эту Флоренс Найтингел. Наша встреча – самая нежелательная вещь для доктора.

Несколько лет назад эколог Хэтти Бартлам-Брукс повесила GPS-ошейники на группу зебр, обитающих на территории Ботсваны в дельте реки Окаванго. В то время считалось, что эти зебры никогда не покидают пределы дельты, поэтому, когда с наступлением сезона дождей все они внезапно исчезли из виду, Бартлам-Брукс посчитала, что их съели львы. Однако спустя шесть месяцев помеченные зебры вернулись. Когда Бартлам-Брукс получила доступ к ошейникам и скачала собранные данные, она выяснила, что эти зебры каким-то образом оказались в другой части страны в районе соленого озера Макгадикгади, где питались свежей травой.

– Может быть, это и верно, – согласился Маркхэм… – Но не забудьте, что в понедельник ночью он мог делать что-то, не имеющее никакого отношения к убийству, и не хочет разглашать это.

Изучив архивы, она узнала, что в прошлом зебры постоянно мигрировали по этому маршруту, однако миграция прекратилась после того, как в 1968 году правительство Ботсваны установило сотни ветеринарных заборов. Один из заборов десятки лет перекрывал миграционный путь зебр, пока в 2004 году правительство не приняло решение демонтировать его. Забор простоял тридцать шесть лет, а средняя продолжительность жизни зебры составляет двенадцать лет, следовательно, ни одна живая зебра никак не могла знать или помнить этот маршрут. Но каким образом тогда зебры поняли, куда им идти?

– Так, так. И все же почти все, кто знал Канарейку, почему-то выбрали ночь понедельника для каких-то тщательно скрываемых поступков. Странновато, а? Скил пытается уверить нас, что он был погружен в карточную игру. Кливер – если верить ему на слово – колесил где-то по дорогам. Линдквист хочет, чтобы мы представляли себе его в заботах о страдалице. А Мэнникс, как я случайно узнал, провалился со своим алиби. Ясно, что все они занимались чем-то, что хотят скрыть от нас. Что же это такое? И почему они все как один выбрали ночь убийства для таинственных дел, о которых не осмеливаются даже упоминать, чтобы освободить себя от подозрений? Вторжение ифритов, что ли, произошло в эту ночь в городе? Разразилось ли над миром проклятие, влекущее людей к темным грязным делам? Не обошлось ли тут не без вмешательства Черной Магии?

Когда я дозвонился до Ботсваны и поговорил с Бартлам-Брукс, она первым делом исключила мою первую догадку: я предполагал, что зебр могло привлечь большое количество травы на пути к озеру. Но оказалось, что они проскакали несколько сотен миль по пустыне Калахари, где растет только сухой кустарник. Соавтор исследования, Питер Бек, объяснил мне, что миграция по определению подразумевает не только преодоление огромных расстояний, но и большие риски: мигрируя, животные несут значительные «энергетические расходы». Любой долгий переход – это всегда азартная игра. (Видимо, поэтому в путешествие отправились не все зебры. Даже среди зебр встречаются как смелые, так и трусоватые особи).

– Я ставлю на Скила, – упрямо заявил Хэс. – Я узнаю профессиональную работу. Вы не можете избавиться от отпечатков пальцев и заключения профессора относительно отмычек.

Поиск новых путей миграции сопряжен с огромными рисками, поэтому надежные маршруты имеют большую ценность, а на их прокладку затрачиваются огромные усилия. Старшие члены стада учат своих детей находить единственно правильный путь, и эти знания традиционно передаются из поколения в поколение. Но, как и любая другая традиция, миграционные пути крайне уязвимы и легко разрушаются. Однажды прерванный маршрут редко когда восстанавливается. То, что зебрам удалось найти проложенную предками дорогу, является редким исключением из правил.

Маркхэм находился в мучительном замешательстве. Я знал, что его уверенность в виновности Скила была в некоторой степени поколеблена теорией Ванса о том, что убийство было тщательно подготовлено хитрым и умным человеком. Но теперь он, казалось, был готов вернуться к точке зрения Хэса.

Тем не менее я так и не получил ответ на главный вопрос: как им это удалось? Я уговорил Бертлам-Брукс поделиться своими соображениями на этот счет.

Ее ответ меня удивил. Она сказала, что скорее всего зебры раз за разом натыкались на слоновьи тропы и шли по ним от одного источника воды к другому, пока в итоге не добрались до солончаков.

– Я признаю, – сказал он, – что Линдквист, Кливер и Мэнникс не могут внушить веры в свою невиновность. Но, поскольку все они одинаково подозрительны, сила подозрения против них как-то рассеивается. В конце концов Скил – это единственный логический кандидат на роль душителя. Он единственный, у кого были мотивы для убийства, и он единственный, против кого есть хоть какие-то доказательства.

Ванс устало вздохнул.

– Слоны живут гораздо дольше, чем зебры, – сказала она, – поэтому, когда заборы были снесены, некоторые слоны, вероятно, вспомнили древний путь, по которому они неоднократно ходили в прошлом. Слоны могли без труда протоптать новые тропы, ну а зебры могли ими воспользоваться.

Ну конечно, подумал я. Слоны.

– Да, да. Отпечатки пальцев, следы отмычки. Вы так легковерны, Маркхэм. В квартире найдены отпечатки пальцев Скила, поэтому Скил задушил леди. Так чертовски просто. Зачем еще беспокоиться? Все ясно – дело решенное. Послать Скила на электрический стул – и все! Это эффектно, но искусство ли это?

* * *

– В своем критическом рвении вы подрываете наше обвинение против Скила, – раздраженно заметил Маркхэм.

Однажды я провел три недели в саванне Танзании и за это время прошел пешком от кратера Нгоронгоро до действующего вулкана Ол-Доиньо-Ленгаи. Днем мы наблюдали за пасущимися вдали жирафами, буйволами и десятками видов антилоп, чьи рога напоминали инсталляции Дейла Чихули. По ночам нас донимали гиены. Они терлись о стены наших палаток, тыкались в них оскаленными мордами, издавая при этом жутковатые, похожие на смех звуки.

– О, я допускаю, что обвинить Скила очень остроумно. Это так дьявольски остроумно, что у меня не хватит духу это отрицать. И все же, Маркхэм, это неверно.

Идти было тяжело. Земля была покрыта высокой желтой травой и изрезана глубокими рвами, которые там называются дренажом. К счастью, слоны оказались талантливыми дорожниками и протоптали для нас сеть удобных троп. Каждый раз, спускаясь по слоновьей тропе в очередной ров, я не переставал удивляться тому факту, что слоны всегда умудрялись находить самый пологий склон в радиусе как минимум ста метров. Я недоумевал: откуда слон знает, куда ему идти, если этого не знаем даже мы, несмотря на все карты и компасы?

Хэс сидел неподвижно. Он угрюмо нахмурился. Сомневаюсь даже, что он слышал обмен мнениями между Вансом и Маркхэмом.

Топографический гений слонов – дар, о котором мечтает любой, кому довелось оказаться в мире колючего кустарника и жалящих листьев – часто упоминается в колониальной литературе. «Прозорливость, которую они проявляют при „прокладке дорог“, кажется невероятной, – однажды написал сэр Джеймс Эмерсон Теннент про цейлонских слонов. – Слон неизменно выбирает самое благоразумное направление движения к конечной точке маршрута, переходя для этого самые безопасные броды». То же самое можно сказать про африканских слонов, писал поэт Томас Прингл. Прокладывая тропинку, они действуют «с величайшей рассудительностью, всегда выбирая наилучший и кратчайший путь к следующему участку открытой саванны, броду или реке; и в этом смысле они принесли нам огромную пользу, поскольку открыли для нас новые пути в самых сложных и труднодоступных местах».

– Вы знаете, мистер Маркхэм, – сказал он, как будто пытаясь уловить какую-то неясную мысль, – если бы можно было доказать, как Скил пробрался в квартиру Оделл и ушел оттуда, у нас было бы готовое обвинение. Я не могу этого выяснить – это то, что меня останавливает. Так, я думаю, что надо бы позвать архитектора – осмотреть эти комнаты. Дом старый, бог знает когда был построен и, может быть, там есть ходы, которых мы не знаем.

Сети слоновьих тропинок могут раскидываться на сотни миль. Они соединяют удаленные друг от друга источники пищи и соли, и аккуратно огибают многочисленные препятствия вроде каньонов, гор и непроходимых лесов. Как именно они решают, куда должны вести их тропы? Каким образом они находят самые мелкие броды и месторождения необходимой им соли?

– Господи помилуй! – Ванс уставился на него в саркастическом восхищении. – Вы становитесь романтиком. Скрытые ходы, потайные лестницы, двери посреди стен. Так? О, господи! Сержант, остерегайтесь кино. Оно погубило много хороших парней. Попробуйте пока оперу – она более скучна, зато менее порочна.

Я начал искать ответ на эти вопросы. К счастью, я знал, с чего начать поиски. Моя старая приятельница, знакомая по Аппалачской тропе, по прозвищу Прижималка (настоящее имя: Келли Костанцо) как раз работала в «Слоновьем приюте», расположенном в штате Теннесси. Там содержатся девятнадцать слоних, которые раньше жили в зоопарках, цирках и на частных участках, а сейчас свободно бродят по лесистой местности площадью 2700 акров.

– Ладно, мистер Ванс, – Хэсу самому, наверное, не нравилась мысль об архитекторе. – Но раз мы не знаем, как Скил вошел туда, мы должны знать, как он туда не входил.

– Я согласен с вами, сержант, – сказал Маркхэм. – Я сейчас же вызову архитектора. Он позвонил Свэкеру и дал необходимые указания.

Однажды летом я приехал в приют, чтобы проведать Келли и ее слонов. Немного проехав по грунтовой дороге, я остановился возле ворот с кодовым замком и вывеской «Внимание: Биологическая опасность». Территория комплекса была огорожена двумя высокими стальными заборами с колючей проволокой на одном из них. На первый взгляд это место больше походило не на приют в привычном смысле этого слова, а на сверхсекретный объект по производству монстров.

Ванс вытянул ноги и зевнул.

Вскоре за воротами появилась Келли и провела меня внутрь. Она показала мне свой солнечный одноэтажный дом в стиле ранчо, расположенный на территории приюта. Вместе с ней в доме жили две собаки, четыре кота и гениальный серый попугай, умевший лаять, мяукать, трубить как слон и имитировать телефонный звонок. Прямо с заднего двора можно было разглядеть неторопливо идущего вдоль забора слона с искалеченным хоботом. Позднее мне пришлось еще не раз столкнуться с этим удивительным сочетанием привычного и экзотичного в приюте.

– Все, что нам сейчас надо – это Жемчужину Гарема, несколько амуров с веерами из пальмовых листьев и немного музыки.

Мы просидели с Келли до ночи, попивая пиво и обсуждая Аппалачскую тропу. Она вспомнила случай, который произошел с нами однажды утром в городе Эрвин, штат Теннесси: мы сидели за грязным засаленным столом и уже заканчивали завтрак, после которого собирались вернуться на тропу, как вдруг к Келли повернулся местный житель и, не скрывая гордости, начал рассказывать историю, которая, по его мнению, могла бы принести Эрвину известность: о том, как в 1916 году перед многотысячной толпой была «линчевана» взбесившаяся слониха по кличке Мэри. В подтверждение своих слов он указал на висевшую на стене черно-белую фотографию. Мужчина, конечно, не знал, что она многие годы работает со слонами, и ждал какого-то отклика, но Келли, застыв от ужаса, могла только молча таращиться на него.

– Вы все шутите, мистер Ванс. – Хэс зажег новую сигару. – Но даже если архитектор ничего не найдет, это меня не убедит.

– Моя жесткая вера обращена к Мэнниксу, – сказал Ванс. – Не знаю, почему это, но он не очень приятный человек, и он что-то скрывает. Маркхэм, не смейте отпускать его, пока он не расскажет нам, где он был в понедельник ночью. И не забудьте таинственно намекнуть на манекенщицу.

На следующее утро она устроила мне экскурсию по приюту. Первым делом мы осмотрели «сарай», в котором африканские слоны пережидали холодную погоду. Это был огромный ангар с прозрачными поликарбонатными стенами, подогреваемым полом и гофрированной стальной крышей. На выходе из ангара находилась аккуратно подстриженная поляна, за которой начинался огромный лес. Вся территория слоновника была обнесена забором, сделанным из стальных прямоугольных арок, похожих на гигантские скрепки, которые были достаточно широки для прохода человека, но слишком малы для слонов. Я спросил, можем ли мы проникнуть внутрь, но Келли отрицательно покачала головой.

За забором, метрах в двадцати-тридцати от нас, стояло громадное животное цвета неглазурованной японской керамики. Мы подошли к нему немного ближе. У гиганта было два мощных белых бивня и длинный, похожий на серый хвост крокодила, хобот. Её зовут Флора, сказала Келли.

Флора вытянула хобот вперед и мягко перекинула его через ограду, чтобы обнюхать нас. Я слышал, что с помощью этого органа слон может сорвать ягоду голубики, вырвать с корнем дерево, выпустить мощную струю воды и за много миль улавливать и идентифицировать самые разные запахи.

ГЛАВА 20

– Удивительное животное, – сказал я.

НОЧНОЙ СВИДЕТЕЛЬ

– Я знаю, они потрясающие, – вздохнула Келли. – Но она могла бы легко убить человека, если бы имела такую возможность.

(пятница, 14 сентября, 3 ч. 30 мин. дня)

– Значит, если бы я подошел поближе к ограде, то… – сказал я, не закончив мысль до конца, и отшагнул назад.

Мэнникс приехал меньше чем через полчаса. Хэс уступил ему свое место и направился к большому креслу у окна.

– О Боже. Она бы, наверно, перегнулась через ограждение и попыталась тебя схватить, чтобы потом убить.

Ванс уселся на маленький стол справа от Маркхэма, тут он мог сбоку наблюдать за Мэнниксом.

За двадцать лет, прошедших с момента открытия приюта, там погиб только один человек: в 2006 году слон по кличке Винки затоптал насмерть смотрителя. После этого инцидента смотрители прекратили все контакты со слонами; сейчас никто не ходит вдоль ограды и не гладит любимых слонов по хоботу. Келли считает, что многие слоны ведут себя слишком агрессивно по отношению к людям из-за полученных в неволе травм. «У некоторых из них такие глубокие шрамы, что они уже никогда не будут доверять человеку», – сказала она.

Было ясно, что мысль о вторичной беседе вовсе не казалась Мэнниксу приятной. Его маленькие глазки беспокойно обшаривали комнату, на мгновение задержались на Хэсе и в конце концов остановились на лице прокурора. Он держался еще более настороженно, чем во время своего первого посещения, в том, как он приветствовал Маркхэма, наряду с грубостью сквозило некоторое замешательство. Вид Маркхэма вовсе не располагал к тому, чтобы держаться с ним вольно. Это был суровый непоколебимый прокурор, жестом пригласивший Мэнникса садиться. Мэнникс положил трость и сел на краешек стула, неестественно выпрямив спину.

Например, Флора почти наверняка была свидетелем убийства своих родителей, когда была совсем маленьким слоненком. (Многие ученые уверены, что слонам понятна концепция смерти; слонов неоднократно видели скорбящими над останками членов их семей). Затем Флору изловили, заковали в цепи, отправили за океан, сломили дрессировками и заставили выступать на потеху публике, готовой платить за развлечения. В цирке, где она выступала, её объявляли как «самую маленькую и молодую цирковую слониху в мире».

Флора запрокинула хобот назад так, что он прикоснулся к ее лбу и стал похож на букву S. Розовая как ракушка пасть напомнила мне цветок львиного зева. «Какая же она хорошенькая, – сказала Келли. – Только посмотри на ее рот!»

– Я не совсем удовлетворен тем, что вы сообщили мне в среду, мистер Мэнникс, – начал Маркхэм, – но я думаю, что вы не заставите меня применять решительные меры, чтобы выяснить, что вам известно относительно смерти мисс Оделл.

Мы стояли и смотрели на Флору до тех пор, пока она не утратила к нам всякий интерес и не скрылась среди деревьев. «Когда я впервые сюда приехала, тут везде росли сосны, – заметила Келли. – Слоны их просто повалили на землю».

Я спросил, зачем они это сделали.

– Что мне известно? – Мэнникс выдавил из себя улыбку, которая должна была быть обезоруживающей. – Мистер Маркхэм! Мистер Маркхэм! – Он казался еще притворнее, чем всегда, когда простер руки. – Поверьте мне, если бы я знал что-нибудь, я бы сказал вам – конечно, сказал бы.

– Они создатели и обитатели саванны, – пожала она плечами. Многие эксперты уверены, что слоны являются, как говорят биологи, «экосистемными инженерами». Исследование, проведенное зоологом Энтони Синклером, показало, что слоны умеют извлекать выгоду из пожаров: с их помощью они превращают леса в саванну. Слоны ждут, когда огонь уничтожит большинство деревьев, а затем с корнем вырывают поросль молодых деревьев, вырастающих на пепелище. В то же время, вдоль своих троп слоны «разбивают сады» – выдергивают засоряющий тропу молодой подрост и разбрасывают семена поедаемых фруктов. В густых джунглях, где ветер не может разносить семена на большие расстояния, слоны выступают в роли Джонни Эпплсида: вместе с навозом распространяют семечки крупных фруктов вроде манго, дуриана и так называемого слоновьего яблока. Как следствие, слоновьи тропы часто бывают усажены их любимыми фруктовыми деревьями.

– Очень рад это слышать. Ваша готовность облегчает мне задачу. Тогда, пожалуйста, скажите мне прежде всего, где вы были ночью в понедельник?

К нам подошел молодой смотритель по имени Коди, одетый в футболку с черепами и потрепанную бейсболку. Я задал ему вопрос, который волновал меня с тех пор, как я сюда приехал: прокладывают ли приютские слоны тропы, как это делают их дикие сородичи?

Глаза Мэнникса сузились, обратившись в две сверкающие черные точки, но он не пошевелился. После паузы, казавшейся нескончаемо долгой, он заговорил:

– Мне сказать вам, где я был ночью в понедельник? А зачем мне это делать? Может быть, меня подозревают в убийстве, а?

Я ожидал услышать отрицательный ответ. По моему представлению, в питомнике у слонов нет ни одной причины ходить по тропам: там нет глубоких рек, высоких гор и проблем с ориентированием на местности. Однако Коди и Келли одновременно кивнули головами; похоже, слоны любят прокладывать тропы, сказали они. Коди указал на пересекавшую двор и затем тянувшуюся вдоль забора неприметную тропу. Кроме того, там по территории всего слоновника петляло еще множество других узких дорожек. Никто толком не знал, где они начинаются и куда ведут; большинство троп появилось сами собой много лет назад. Слониха по кличке Ширли протоптала тропу (смотрители называют ее «Тропа Банни») к месту смерти своей товарки Банни. Некоторые слоны не сходят с определенных троп, даже если могут срезать путь и быстрее оказаться в нужном месте.

– Сейчас вы вне подозрения. Но ваше явное нежелание отвечать на мои вопросы действительно подозрительно. Почему вы не хотите сказать мне, где вы были?

Я спросил Келли, почему, прожив всю жизнь в неволе, когда для того, чтобы выживать, совсем не обязательно ходить по тропам, они упорно продолжают это делать?

– У меня нет никаких причин скрывать это от вас, понимаете? – Мэнникс пожал плечами. – Мне нечего стыдиться – абсолютно нечего… Мне надо было посмотреть в конторе массу отчетов за зимний сезон. Я пробыл в конторе до десяти часов. Потом, в половине одиннадцатого…

Она улыбнулась и закачала головой.

– Все в порядке! – резко вмешался Ванс. – Не нужно больше никого впутывать в это дело.

– Думаю, это заложено в них природой, – ответила она.

Он сказал это очень выразительно, и Мэнникс украдкой стал изучать его, пытаясь понять, скрывается ли что-нибудь за его словами. Но он не смог ничего прочесть на лице Ванса. Однако предупреждения оказалось достаточно, чтобы остановить его.

* * *

– Вы не хотите знать, где я был в половине одиннадцатого?

– Не совсем, – сказал Ванс. – Мы хотим знать, где вы были в полночь. При этом можно никого не называть, кто видел вас в это время. Если вы скажете правду, мы будем это знать.

К концу дня я узнал еще несколько интересных фактов. Мы с Келли посетили Азиатский павильон, который находится в противоположном конце комплекса, и обнаружили возле него двух слоних пыльно-желтого цвета по кличке Мисти и Дулари. Они были мельче и полнее африканских слонов. Мисти лежала на боку, а Дулари стояла на страже. Шпионя за нами, Дулари неторопливо подошла к ограде и уставилась на нас. Ее голова по форме отдаленно напоминала череп быка: пара выпуклых, полностью черных глаз слонихи плавно переходила в глубоко вдавленные виски. Её хобот болтался, словно шланг от старого противогаза.

Он сам принял вид мудрой таинственности, о которой говорил Маркхэму утром. Не нарушая обещания, данного Элис Ла Фосс, он посеял сомнение в душе Мэнникса.

Мисти перевернулась на живот, поджала колени под себя и по-детски неловко встала с передних ног. Ее морда была заметно более полной и морщинистой, чем у компаньонки. Келли сравнила ее с упругой пастилой маршмеллоу. Мисти подошла к Дулари. Они стояли бок о бок: само воплощение внешней привлекательности и смертельной опасности. Они по-свойски ощупали друг друга хоботами, а затем, как по команде, испустили мощные струи мочи.

Прежде чем тот успел ответить, Ванс встал и перегнулся через стол прокурора.

Коди ненадолго остановился, чтобы провести регулярный и расписанный как по нотам осмотр Мисти. Он приблизился вплотную к забору. Мисти развернулась и вытянула бугристый хвост. Коди осторожно потянул его к себе. Слониха подняла ногу, и он обнял её.

– Вы знаете некую мисс Фризби – живет на 71-й улице, еще точнее, в доме 184, еще точнее – в доме, где жила мисс Оделл; что бы быть совсем точным – в квартире № 2. Мисс Фризби была раньше вашей служащей. Обаятельная девушка, по-прежнему благосклонная к своему бывшему шефу, то есть к вам. Когда вы видели ее в последний раз, мистер Мэнникс? Подумайте, прежде чем ответить. У вас есть время на обдумывание.

Мэнникс использовал свое время. Прошла целая минута, прежде чем он заговорил.

Келли сказала, что смотрители специально научили слонов поднимать ноги, чтобы не испытывать сложностей с оказанием им медицинской помощи. Смотрители тратят по несколько часов в неделю только на лечение больных ног: треснувших ногтей, инфекций и абсцессов. Эти заболевания часто встречаются у слонов, которые в прошлой подневольной жизни были вынуждены большую часть дня проводить на бетонном полу. Хуже того, у нескольких слонов в неволе появились странные тики – одни ритмично покачивались из стороны в сторону, другие непрерывно выбрасывали хоботы вперед-назад – которые зоологи называют «стереотипным поведением». Слоны – настоящие скороходы; в дикой природе они могут за день проходить до пятидесяти миль. Оказавшись взаперти, они начинают беспокойно ерзать на месте, чтобы хоть как-то высвободить накопившуюся энергию. Поскольку во время движения в организме вырабатываются приносящие облегчение эндорфины, со временем у слонов может сформироваться привычка совершать бесцельные повторяющиеся движения, что впоследствии может привести к повреждениям ступней и суставов. Болезни ног, отметила Келли, являются основной причиной гибели живущих в неволе слонов.

– Что, я не имею права навестить леди, да?

– Конечно, можете. Почему же в таком случае вас беспокоит вопрос, касающийся этого?

– Меня беспокоит? – Мэнникс с заметным усилием изобразил улыбку. – Мне просто интересно, что у вас на уме, когда вы спрашиваете меня о моих частных делах?

Похожие на пеньки массивные ступни слона отличаются невероятной чувствительностью, а кости стопы выглядят так, словно он стоит на каблуках. Плавно ступая на цыпочках, они, как заправские альпинисты, ловко передвигаются даже в горах. Некий охотник времен колонизации Африки писал, что однажды обнаружил следы слонов на склоне утеса, на который «не могло забраться ни одно животное, за исключением бабуина». Более того, слонов можно даже научить ходить по канатам.

– Я вам это скажу. Мисс Оделл была убита в понедельник около полуночи. И никто не входил и не выходил через главный подъезд, а боковая дверь была заперта. Пройти в ее квартиру можно было только через квартиру № 2, а никто из знакомых мисс Оделл, кроме вас, никогда не посещал квартиру № 2.

При этих словах Мэнникс перегнулся через стол, вцепившись в его края обеими руками. Его глаза были широко раскрыты, а чувственные губы отвисли. Но на его лице нельзя было прочесть страха – это было явное умиление. С минуту он недоверчиво и ошеломленно смотрел на Ванса.

В нижней части стоп у слонов имеется жировая подушка, которая при ходьбе сжимается, чтобы смягчить удар – четырёхтонная махина давит на один квадратный дюйм (6,45 кв. см) земли весом всего около четырех килограмм. Это уже само по себе обеспечивает слонам тихую легкую походку, а привычка расчищать свои тропы позволяет им двигаться практически бесшумно. Дэн Уайли, исследователь культурной истории слонов, в своей книге вспоминает случай, который произошел с группой охотников в долине реки Замбези в Зимбабве. Сами того не подозревая, они устроились на ночлег посреди слоновьей тропы, а утром обнаружили рядом с собой следы слона, который ночью спокойно перешагнул через них, никого при этом не разбудив.

– Так вот что вы думаете, а? Никто не мог ни войти, ни выйти, кроме как через квартиру № 2, потому что боковая дверь была заперта? – Он засмеялся коротким злобным смешком. – А если бы эта самая боковая дверь была не заперта ночью в понедельник, что тогда, а? Где бы я был тогда?

Невероятно, но с помощью ног слоны могут получать сообщения от членов своего стада, даже находясь на значительном удалении от них. Специалист по слонам Кейтлин О`Коннел-Родвелл – ранее она изучала гавайских дельфацид, которые коммуницируют, вызывая на травинках вибрацию, – обнаружила, что слоны используют «гигантские ступни-стетоскопы» для того, чтобы на большом расстоянии улавливать предупреждающие об опасности колебания почвы. Например, она предположила, что ногами слоны могут за сотни миль почувствовать раскаты грома. Эта догадка, если она верна, объясняет мистическую способность слонов проходить огромные расстояния и безошибочно находить места, где недавно прошли ливневые дожди.

– Я думаю, что вы были бы с нами.

Ванс следил за ним, как кошка за воробьем.

Именно ноги, осенило меня, являются ключом к разгадке: именно они помогают слонам находить оптимальные маршруты в бескрайних джунглях и пустынях. На самом деле, слоны идеально приспособлены для прокладывания троп. Благодаря превосходному обонянию и слуху они за много миль чувствуют пищу с водой и знают, где находятся другие слоны. Благодаря широким мощным плечам они легко продираются через непроходимые заросли. Из-за огромного веса – подъем всего на один метр требует в двадцать пять раз больше энергии, чем прохождение такого же расстояния по ровной поверхности, – они проходят значительные расстояния в поисках пологих склонов (вот почему в Танзании слоновьи тропы всегда пересекали пересохшие русла в наиболее подходящих для этого местах). Мозг слонов также заточен на прокладывание троп; их феноменальная память отнюдь не миф, особенно когда речь идет о пространственной информации.

– Еще бы, – фыркнул Мэнникс. – И позвольте мне вам сказать, друг мой. – Он тяжело покачнулся и приблизил свое лицо к лицу Маркхэма. – Я хороший парень, понимаете, но слишком долго держал язык за зубами… ЭТА БОКОВАЯ ДВЕРЬ НЕ БЫЛА ЗАПЕРТА НОЧЬЮ В ПОНЕДЕЛЬНИК, И Я ЗНАЮ, КТО ВЫБРАЛСЯ ЧЕРЕЗ НЕЕ БЕЗ ПЯТИ ДВЕНАДЦАТЬ!

Ну и наконец важную роль играет социальная структура стада слонов, которая сама по себе способствует возникновению и сохранению троп. Обычно слонихи ходят гуськом за матриархом, которая хорошо знает расположение пастбищ и водопоев. Благодаря путешествиям, постоянные маршруты запоминаются молодыми слонихами, одной из которых со временем предстоит занять место матриарха[7]. Кочевой образ жизни, клановость и четкая иерархия у слонов, вероятно, существуют со времен появления их как вида. Ученым удалось найти проложенную шесть миллионов лет назад «Хоботную тропу» – окаменелые следы ног, оставленные тринадцатью шедшими друг за другом животными, похожими на современных слонов. Учитывая их размеры и социальную структуру, слоны не могут не оставлять после себя следов.

– Все в порядке, – пробормотал Ванс, усаживаясь поудобнее и спокойно закуривая сигарету.

Уникальная социальная структура и физиология слонов объясняют, как они прокладывают тропы. Но почему они ходят по ним, мне было непонятно. Имея в своем распоряжении крайне эффективные органы восприятия, неужели слоны действительно нуждаются в тропах? Может быть, они являются побочным продуктом хождения по саванне, и сами слоны уделяют им не больше внимания, чем мы уделяем своим собственным следам на свежевыпавшем снегу?

Маркхэм был слишком изумлен, чтобы говорить; Хэс остолбенел, не донеся до рта сигарету. Наконец Маркхэм откинулся назад и скрестил руки на груди.

– Я думаю, вам лучше рассказать нам всю историю, мистер Мэнникс.

Эти вопросы я задал экологу Стивену Блейку, работа которого посвящена влиянию движения животных на экологию. В конце 1990-х он начал изучать способы распространения семян фруктовых деревьев лесными слонами в национальном парке Нуабале-Ндоки, что находится на севере Конго. Чтобы лучше понять, где они кочуют, Блейк начал создавать примерную карту слоновьих троп. Он много лазил по болотам и тропическим лесам, внимательно осматривая растущие вдоль троп деревья и уделяя особое внимание пересечениям троп. В результате Блейк установил, что в подавляющем большинстве случаев тропы ведут либо к зарослям фруктовых деревьев, либо к залежам минералов. Другие исследования показали, что в пустынной местности, где ради выживания слоны должны покрывать значительные расстояния, тропы соединяют пастбища и водопои. «Какое совпадение, – сказал Блейк, – В Англии все дорожки ведут либо паб, либо в церковь, а в Африке все слоновьи тропы ведут как правило туда, куда слонам нужно попасть больше всего».

В его тоне звучало что-то, придававшее просьбе повелительный оттенок.

Мэнникс тоже откинулся на спинку стула.

Блейк предположил, что даже если тропы создаются не целенаправленно, они все равно выполняют множество функций. «Представьте себе неопытных слонов, которые оказались в незнакомом лесу, где растет много разных деревьев, – сказал он. – Полагаю, первым делом они начнут неуверенно бродить по округе, пока не наткнутся на фруктовое дерево. Попутно они потопчут кустарник, повалят небольшие деревья и, возможно, запомнят местонахождение дерева. Но даже если этого не произойдет, они все равно создадут для себя путь наименьшего сопротивления – удобный проход в непролазной чаще. Как мы, отправляясь на прогулку в лес, со временем узнаём, какая тропинка приведет вас в нужное место, а какая нет, так и слоны, по всей видимости, сначала изучают окрестности и находят дорогу к цели, а потом протаптывают и регулярно расчищают к ней тропу».

– О, я расскажу вам все, уж поверьте, расскажу. Я провел вечер с мисс Фризби и думал, что в этом нет ничего страшного.

В джунглях, где нет недостатка в пищевых ресурсах вроде фруктовых деревьев, но при этом распределяются они крайне неравномерно, или в пустыне, где водопои – большая редкость и находятся они на значительном расстоянии друг от друга, тропы сокращают продолжительность бесполезных блужданий (на это уходит много энергии) и снижают риск заблудиться. «Слоны, как и люди, могут дезориентироваться на местности, – объяснил Блейк. – Таким образом, тропы одновременно помогают заблудившимся слонам восстановить ориентацию, а также воссоединяют разбредшихся в разные стороны членов стада. Из этого следует, что тропа является „формой социальной пространственной памяти“ – внешней коллективной мнемонической системой, похожей на соответствующую систему муравьев и гусениц».

– В котором часу вы вошли туда?

Оказывается, большой мозг и развитые органы чувств не просто не избавляют слонов от необходимости пользоваться тропами, а напротив, помогают им создавать разветвленные сети троп. Вместо того, чтобы просто говорить этот путь ведет к чему-то хорошему, как это делают следы гусениц, память позволяет животным мыслить более сложными категориями. Благодаря ей они знают, что этот путь ведет к фруктам, этот путь ведет к воде, и даже, в случае со слонами, этот путь ведет к месту гибели моей сестры. Животные знают свое местоположение относительно важных для них объектов, и поэтому хорошо ориентируются в сети своих тропинок. Их память можно сравнить с путеводителем по тропинкам, в котором можно найти если и не полный перечень достопримечательностей, то как минимум указатели к ним.

– После работы в конторе, в полшестого или без четверти шесть. Доехал в подземке до 71-й улицы, откуда дошел пешком.

Слоны, как и мы, имеют превосходную память, а их разветвленные сети троп похожи на нашу дорожную сеть. Следует ли из этого, что они способны воспринимать тропу примерно так же, как это делаем мы, то есть представлять ее в уме? Понимают ли они, что такое тропа? Другими словами, могут ли слоны видеть в тропе не просто удобную дорожку под ногами, а символ, указывающий на то, что в конце их ждет нечто важное, ради чего стоит пройти весь путь?

– И вы вошли через главный вход?

Эти вопросы я задал десяткам зоологов – начиная со специалистов по гусеницам и заканчивая специалистами по крупному рогатому скоту, – и ни разу не получил ответ, который бы меня удовлетворил. Блейк высказался однозначно: «Конечно».

– Нет, я обошел дом и вошел через боковую дверь, – как я делаю обычно. Никому нет дела до того, кого я посещаю, и телефониста в главном холле это тоже не касается.

Может показаться, что ни одно животное, за исключением человека, не способно представить и проложить в уме тропу, однако, учитывая необходимость запоминать, как выглядят огромные территории, образное мышление позволяет идти по пути наименьшего сопротивления. Оно упорядочивает сложное пространство и прорисовывает в нем разборчивые и понятные линии, которые можно сравнить с разноцветными линиями на схеме метро. Безусловно, животные могли бы ориентироваться и без них, но это создало бы ненужные сложности, а естественный отбор, как верно заметил Ричард Докинз, «не терпит расточительства».

– Пока все верно, – заметил Хэс. – Привратник запер дверь после шести часов.

– И вы оставались там весь вечер, мистер Мэнникс? – спросил Маркхэм.

Впрочем, полностью полагаясь на тропинки, можно оказаться в опасной ситуации. Например, в Конго из-за лесозаготовительных работ недавно была разрушена сеть слоновьих троп, что сильно запутало слонов и поставило их жизни под угрозу. Разрушительные последствия вырубки лесов Блейк описал следующим образом: «Представьте себе оживленный город, скажем, Ковентри или Дрезден, который во Вторую мировую войну в результате бомбежек превратился в руины. Когда-то там была развитая сеть дорог и все знали, как добраться из одного конца города в другой. Понятная всем жителям инфраструктура составляет основу их жизни, и вдруг внезапно она исчезает – после бомбежек не остается ничего, кроме воронок и дымящихся развалин. То же самое происходит при селективной вырубке тропических лесов: вы пригоняете бульдозеры, вырубаете по одному или два дерева с гектара, выкорчевываете их и невольно валите кучу других деревьев, в результате чего в джунглях появляются новые проходы и стираются старые тропы. Даже если при этом вы не убиваете слонов, вы все равно наносите колоссальный ущерб прекрасно работавшей до вас системе».

– Конечно, почти до полуночи. Мисс Фризби приготовила обед, а я принес бутылку вина. Маленькая вечеринка – только мы вдвоем. И я не выходил из квартиры до без пяти минут двенадцать. Вы можете вызвать леди сюда и спросить ее. Я вовсе не прошу вас полагаться на мои слова.

Если сети тропинок и традиционные пути миграции разрушаются или обрываются, а это происходит все чаще и чаще из-за вмешательства человека, они почти никогда не восстанавливаются, а популяции животных начинают стремительно сокращаться. Вот почему такой оптимизм вызывает зафиксированный Бартлам-Брукс редкий случай восстановления зебрами своего миграционного пути в дельте реки Окаванго. Это означает, – если, конечно, ее теория верна, – что когда все заборы будут снесены, слоны возродят древний путь и, пройдя сотни миль, они попадут в цветущую долину с густой травой, а вслед за ними двинутся полчища других животных, которые не преминут воспользоваться тропой, протоптанной огромными умными ногами.

Маркхэм жестом отверг это предложение.

Часть вторая

– Что произошло без пяти минут двенадцать?

Пастьба

Мэнникс заколебался, как будто не хотел рассказывать всего.

Покинув слоновий приют, я не переставал думать о Мисти, которая покорно позволила Коди осмотреть ее ногу. Прежде я полагал, что слоны должны держаться более отстраненно и всячески избегать людей, которые когда-то совершенно безжалостно их терроризировали. Но наблюдая за Мисти и Коди, я поразился тому, насколько спокойно и непринужденно они общались; я ни разу не заметил ни одного признака рабской покорности, которую слоны обычно проявляют во время цирковых представлений. Позднее я сообразил, что больше всего это походило на дружеское рукопожатие.

– Я хороший парень, понимаете? А друг – это друг. Но я спрашиваю вас – почему я должен из-за этого впутываться в дело, к которому не имею никакого отношения?

Зная, с каким насилием могут сталкиваться цирковые слоны, мне стало интересно, какую роль сыграло принуждение в обучении Мисти этому жесту. По словам Келли, смотрители используют классический метод академика Павлова и никогда не причиняют им боли. Сначала они добиваются, чтобы издаваемый особым устройством – оно называется «мостом», – щелчок ассоциировался у слонов с лакомством, например, яблоком. Сам щелчок нужен для того, чтобы слон точно знал, в какой момент он выполнил желательное действие. Смотритель начинает щелкать и угощать слона лакомством.

Он подождал ответа, но, не получив его, продолжал.

Щелчок: лакомство.

– Конечно, я прав. Во всяком случае, вот что произошло. Как я уже сказал, я навестил леди. Но в тот вечер попозже у меня было назначено свидание, поэтому без нескольких минут двенадцать я попрощался и собрался уходить. Когда я открыл дверь, то увидел, как кто-то пробирается из квартиры Канарейки по маленькому холлу сзади к боковой двери. Холл был освещен, а дверь квартиры № 2 находится как раз против боковых дверей. Я видел этого парня так же, как вас сейчас.

Щелчок: лакомство.

– Кто это был?

Щелчок: лакомство.

– Ну, если хотите знать, это был Кливер.

Смотритель делает это до тех пор, пока слониха не начинает вытягивать хобот каждый раз, когда слышит щелчок.

Маркхэм вскинул голову.

Затем смотритель прикасается шестом к ноге слонихи.

– Что вы сделали потом?

Прикосновение: щелчок: лакомство.

Прикосновение: щелчок: лакомство.

– Ничего, мистер Маркхэм. Совершенно ничего… Я над этим много не задумывался. Я знал, что Чарли ухаживал за Канарейкой, и просто подумал, что он заходил к ней. Но я не хотел, чтобы он видел меня – не его это дело, где я провожу свое время. Поэтому я тихонько подождал, пока он не вышел…

Прикосновение: щелчок: лакомство.

– Через боковую дверь?

В конце курса смотритель держит шест в нескольких сантиметрах от ноги слонихи и произносит слово «нога», а затем ждет ее реакции.

– Конечно. Потом и я вышел тем же путем. Я собирался уйти через главный вход, потому что знал, что боковая дверь всегда заперта ночью. Но когда я увидел, что могу сделать то же самое, я ушел так же, как и пришел: нет никакого смысла показываться телефонисту. Взял такси на Бродвее и поехал…

Нога.

– Этого достаточно! – снова перебил его повелительный голос Ванса.

– Нога.

– Хорошо, хорошо… все в порядке. – Мэнникс, казалось, был доволен возможностью остановиться. – Только понимаете, я не хочу, чтобы вы думали…

Если и когда слониха поднимает ногу, чтобы дотронуться до шеста, незамедлительно раздается щелчок, после которого она получает лакомство.

– Мы ничего не думаем…

Примерно таким же образом Келли научила некоторых слоних проходить курс лечения от туберкулеза. Проблема заключалась в том, что они категорически отказывались принимать отвратительные на вкус таблетки. Поэтому один раз в день, семь дней в неделю заболевшие слонихи учились терпеливо ждать, пока Келли и кто-то из смотрителей засовывает им в прямую кишку свою руку в резиновой перчатке. По словам Келли, слонихам эта процедура доставляла не больше удовольствия, чем ей самой[8]. Забавно, но это именно то, к чему мы пришли, прожив с ними тысячи лет бок о бок на этой планете. Сначала мы от слонов бегали, потом начали на них охотиться, а потом даже смогли их подчинить. Сейчас мы – во всяком случае некоторые из нас, – делаем отвратительные вещи, чтобы спасти им жизнь.

Маркхэм был удивлен этим разговором, но ничего не сказал.

– Когда вы прочли о смерти мисс Оделл, – спросил он, – почему вы не пришли в полицию с этим в высшей степени важным сообщением?

Слоны, которым посчастливилось оказаться в приюте, похоже, живут лучше, чем любые другие слоны в Северной Америке. Они свободно гуляют на большой, покрытой лесами территории, хорошо питаются, не боятся хищников и своевременно получают лечение. И тем не менее, как мне кажется, все они должны иногда чувствовать себя героем романа Курта Воннегута – Билли Пилигримом, который после похищения инопланетянами вполне комфортно устроился на другой планете – он тоже был тщательно изучен, избалован и находился под постоянным ненавязчивым наблюдением. Несмотря на все попытки смотрителей максимально точно воссоздать естественную среду обитания, сам факт разлуки с семьей и родиной заставляет слонов чувствовать себя чужаками в приюте.

– Чтобы я вмешался в это дело?! – воскликнул Мэнникс с удивлением. – У меня достаточно неприятностей и без этого.

Люди давно научились приручать диких слонов, но до сих пор не смогли их одомашнить. Почти все прирученные слоны – начиная с боевых слонов Ганнибала и заканчивая современными цирковыми слонами, – рождались на воле и впоследствии «ломались», как любят говорить дрессировщики. Именно это отличает прирученных животных от одомашненных. Последних, например, коров и овец, не надо ломать, потому что благодаря длительной селекции они и так чувствуют себя комфортно среди людей. Мы специально выводили этих животных и меняли их до неузнаваемости, чтобы они идеально вписывались в нашу картину мира.

– Замечательное признание, – сказал Маркхэм с нескрываемым отвращением. – Но, тем не менее, после того как вы узнали об убийстве мисс Оделл, вы намекнули мне, что мисс Оделл шантажировала Кливера.

В своей книге «Ружья, микробы и сталь» Джаред Даймонд отмечает, что «большая пятерка» одомашненных животных – овцы, козы, коровы, свиньи и лошади, – обладает редким набором одинаковых качеств: они не слишком большие и не слишком мелкие; не слишком агрессивные и не слишком пугливые; быстро растут; могут отдыхать и размножаться в тесных помещениях; наконец, они соблюдают то, что Даймонд назвал социальной иерархией «Следуй за лидером». Перефразируя Толстого, он остроумно заметил: «Все домашние животные похожи друг на друга, каждое неодомашненное животное не одомашнено по-своему».

– Конечно. Разве это не доказывает, что я хотел оказать вам услугу – дать вам ценный намек?

– Видели ли вы в эту ночь еще кого-нибудь?

Какими-то из этих свойств слоны обладают (они строго соблюдают иерархию), какими-то нет (они слишком большие, беспокойные и очень медленно растут). Последние четыре с половиной тысячи лет условно домашние слоны вынуждены играть в страшную лотерею: меньшая часть из них отлавливается, ломается и затем всю жизнь работает на людей, а большая часть продолжает жить на воле.

– Никого, абсолютно никого.

В своей противоречивой книге «Завет дикой природы: почему животные выбрали одомашнивание» журналист Стивен Будянский утверждает, что «почти все важные особенности, отличающие домашних животных от их диких предков» можно объяснить одним-единственным биологическим феноменом под названием «неотения» – сохранением ювенильных признаков у взрослых особей, или, как шутливо сказал Будянский, «вечной молодостью». Эти признаки включают заметно более привлекательный внешний вид и более гибкий мозг. Если для взрослых животных характерно ригидное поведение, то неотенаты сохраняют детское любопытство, игривость и потребность в ласке и заботе. Что важно, они плохо знают, как реагировать на незнакомые виды животных, и теряются в непривычных ситуациях. Эти признаки наиболее характерны для собак (неслучайно они стали первыми одомашненными животными), но в той или иной степени проявляются у всех членов «большой пятерки».

Будянский дал подробное и весьма занятное описание того, как скованные пактом о вечном симбиозе люди и одомашненные животные захватывали планету. Человека и его ближайших союзников – пасущихся животных, объединяет, рассуждал он, то, что все мы являемся оппортунистами, которые беспрестанно осваивают новые ландшафты. Наша гибкость – наше главное оружие; «мы не панды, которые приспособились питаться исключительно бамбуком. Мы одновременно и стервятники, и травоядные, которые могут есть сотни самых разных видов пищи». Задолго до своего одомашнивания некоторые животные решили (читай: эволюционировали) во всем полагаться на человека и полностью доверять ему. Члены большой пятерки, наряду с курами, морскими свинками, утками, кроликами, верблюдами, ламами, альпаками, ослами, северными оленями, яками и многими другими видами стали домашними животными по той самой причине, по которой в свое время некоторые люди отказались от вольной жизни охотников-собирателей и занялись земледелием: так легче размножаться и переигрывать врагов. Гораздо проще пастись под присмотром пастуха, чем в одиночку выживать в дикой природе.

– Вы слышали что-нибудь в квартире Оделл, кто-нибудь разговаривал или, может быть, что-нибудь двигали?

– Ничего не слышал. – Мэнникс уверенно покачал головой.

Неслучайно домашние собаки, овцы, козы, лошади и крупный рогатый скот по численности многократно превосходят своих диких собратьев. В свою очередь, разведение животных и земледелие позволяют на одном и том же участке жить в сотни раз большему числу людей, нежели охота и собирательство. В то время как защитники прав животных считают, что животноводство противоестественно и жестоко по определению, Будянский энергично защищает простую сельскую жизнь. «Разведением животных, – пишет он, – мы воспроизводим нечто особенное, не столь древнее в плане культуры, но по своему гораздо более содержательное, чем охота, поскольку зарождение животноводства является наглядным примером того, как эволюция работает на самом высоком уровне сложности – на уровне систем, состоящих из разных видов животных, к одному из которых мы имеем честь относиться». Мы менялись вместе с нашими животными и нашими сельскохозяйственными растениями для того, чтобы наилучшим образом удовлетворять взаимные потребности. Тем самым мы постепенно сформировали мощную (но не безотказную) экологическую систему, изменившую облик нашей планеты.

– А вы уверены, что Кливер уходил именно без пяти минут двенадцать?

* * *

– Совершенно. Я взглянул на свои часы и сказал леди: «Я ухожу в тот же день, когда пришел, – до завтра остается пять минут».

Тропа появляется тогда, когда отдельные индивиды объединяются и идут к общей цели. Поэтому многие из самых впечатляющих в мире троп проложены крупными млекопитающими – слонами, бизонами и африканскими копытными животными, – которые умеют собираться в стада.

Маркхэм перебрал весь рассказ пункт за пунктом, стараясь различными способами заставить Мэнникса сказать еще что-нибудь. Но Мэнникс ничего не прибавил и ничего не изменил в своих показаниях. После получасового перекрестного допроса ему было разрешено уйти.

Однако, несмотря на многочисленные научные исследования, мы до сих пор имеем весьма смутное представление о том, как функционирует стадо. Размышляя об устройстве стада, я вспомнил про одно стадное животное, которое хорошо знакомо людям уже много тысяч лет – про скромную овцу. Я захотел своими глазами увидеть, как овцы прокладывают тропы, а также получить представление о том, как мы сообща меняем ландшафты, и для этого решил попробовать себя в роли пастуха.

– Во всяком случае, мы нашли одно звено цепи, – заметил Ванс, – я не вижу пока, куда его надо поместить, но это многообещающее звено. Послушайте, как великолепно оправдалась моя интуиция в отношении Мэнникса.

Овцы по своей природе отличаются одновременно покорностью и стремлением к беспорядку. Каждый ребенок видит в овце архетип стадного животного: все знают, что «овцой» называют бестолкового суетливого человека, готового слепо следовать за толпой. Эта особенность привела Аристотеля к мысли, что овцы являются «самыми жалкими и глупыми животными на свете». И тем не менее, проработав весной 2014 года несколько недель пастухом, я понял, что чем лучше вы знаете овец, тем меньшими овцами они вам кажутся. У каждой овцы есть свой характер и темперамент. Одни из них упрямы и предпочитают, насколько это возможно в отаре, держать дистанцию от других овец, другие ведут себя кротко и навязчиво. И тем не менее, они действуют как единый организм.

– Да, конечно, ваша бесценная интуиция. – Маркхэм скептически взглянул на него. – Почему вы дважды прерывали его, когда он хотел мне что-то сказать?

Естествоиспытатель Мэри Остин, которая почти два десятка лет общалась с калифорнийскими пастухами и изучала их образ жизни, утверждает, что стадо всегда состоит из «лидеров, середняков и замыкающих». Лидеры возглавляют стадо, середняки держатся в середине, а замыкающие всех их догоняют. Овцы не склонны менять свои роли, и поскольку лидеры помогают управлять стадом, пастухи заботятся о них и не дают их резать, чтобы они «делились мудростью» с молодняком[9]. Некоторые пастухи заходят так далеко, что дают им имена своих подружек.

– О! Я не могу вам этого сказать! – ответил Ванс. – Ужасно сожалею.

Однако, насколько я могу судить по своему опыту, стадо устроено сложнее, чем думает Остин. В отаре много лидеров, и в разных ситуациях они могут сменять друг друга. Что еще более удивительно, некоторые из них явно хотели, чтобы их воспринимали в качестве лидеров – когда стадо отказывалось идти за ними и меняло направление движения, они как ни в чем не бывало снова забегали вперед, словно ловкие политики, не желающие терять своих избирателей.

Он говорил насмешливо, но Маркхэм знал, что в такие минуты Ванс бывает очень серьезен, и он не настаивал на ответе. Я невольно пожелал узнать, что сказала бы мисс Элис Ла Фосс, если бы увидела, как она была права, положившись на честность Ванса.

Хэс был просто потрясен рассказом Мэнникса.

Отношения между пастухом и стадом тоже не так просты, как может казаться со стороны. Пастух ни в коем случае не является предводителем овец; напротив, они постоянно торгуются: то давят, то идут на уступки, то достигают гармонии, то вступают в конфликт. Некоторые пастухи утверждают, что управляют стадом голосом и свистом, но лично я со своими овцами говорил на языке пространства: если я подходил слишком близко, они сразу отступали от меня. Таким образом я управлял их движением, но не прямо, а так, словно они были облаком дыма. Когда вы пасете овец, вы не доминируете, а танцуете с ними.

– Никогда бы не подумал про эту боковую дверь, – проворчал он. – Каким образом, черт побери, она снова оказалась запертой на засов после ухода Мэнникса? И кто открыл ее после шести часов?

Пастушество, как и любая другая профессия – это совокупность знаний и навыков, которые приобретаются и поддерживаются в течение всей жизни, и в идеале передаются из поколения в поколение. В свою очередь, моя стажировка, или скорее пробная вылазка неофита, длилась совсем недолго. В течение трех недель я жил в Аризоне неподалеку от индейских резерваций Навахо и Хопи в местечке под названием Блэк-Меса. Оно находится в трех часах езды по грунтовым дорогам от города Флагстафф. Там нет электричества, централизованного водоснабжения и телефонной связи. В обмен за выпас овец меня обеспечили одноразовым питанием и предоставили скромную хижину, где я мог спать. О возможности поработать пастухом я узнал от своего друга Джейка, который, в свою очередь, узнал о вакансии благодаря волонтерской организации «Black Mesa Indigenous Support» («Поддержка коренных жителей Блэк-Месы»), которая помогает индейцам племени навахо продолжать жить на своих исконных территориях. Джейк, успевший к тому времени проработать пастухом около девяти лет, часто развлекал меня историями о своей жизни среди навахо, которые последними из всех народов Северной Америки продолжают пасти овец по старинке: пешком.

– Бог даст, все это обнаружится в свое время, мой дорогой сержант, – сказал Ванс.

– Может быть – да, а может быть – нет. Но если мы выясним это, то можете быть уверены, что ответом на загадку будет Скил. Это та самая птичка, на которую надо ставить.

Как оказалось, жизнь пастуха одновременно однообразна и хаотична; словно водяное колесо, она то ускоряется, то замедляется. Каждое утро с восходом солнца я выпускал овец из загона и потом гонялся за ними по холмам; днем я неотступно следовал за ними, пока они галопом неслись к поилкам; ближе к вечеру я загонял их обратно в загон. Ночью я спал на матрасе на земляном полу в хогане – низкой восьмиугольной хижине с круглой крышей. Всего на территории находилось два хогана, два старых каменных дома, два трейлера, два уличных туалета, загон для лошадей, загон для овец и развалины нескольких заброшенных хоганов. Из всех благ цивилизации там были разве что установленные на крыше главного дома солнечные панели, но они, насколько я понял, почти никогда не использовались.

– Да, в ту ночь там побывал очень искусный мастер, но это не Щеголь, хотя, вероятно, именно он так безупречно вскрыл ларчик из-под драгоценностей.

Все постройки принадлежали пожилой паре из племени навахо – Гарри и Бесси Бигей. Им обоим было далеко за семьдесят. Гарри был седовласым мужчиной с крючковатым носом, впалыми щеками, скептичным взглядом и идеальной осанкой. Когда ему предстояло скакать куда-нибудь на лошади, он предпочитал носить бейсболку, но отправляясь в город, всегда надевал ковбойскую шляпу. На правой руке у него отсутствовали два пальца – как я узнал позже, он случайно отпилил их соскользнувшей бензопилой. Бесси, его жена, была милой и очень сильной женщиной, ростом не выше полутора метров. Она носила вельветовые блузы, которые застегивала на шее серебряной брошью с бирюзой, и черный платок, которым туго завязывала плотный пучок седых волос. Ее губы обычно были поджаты, но если она находила что-то забавным, то они складывались в улыбку, формой и размером похожей на орех кешью.



– Что ж? Их там было двое? Это ведь ваша теория, мистер Ванс? Вы уже говорили это раньше, и я не спорил с вами. Но если нам удастся зацепиться за Скила, я дознаюсь у него, кто был этот его приятель.

Похоже, Гарри и Бесси суждено стать последним поколением пастухов в своем роду; ни один из шести их выживших детей не собирается возвращаться на земли своих предков и зарабатывать на жизнь разведением овец. Упадок скотоводства сильно тревожит многих навахо, поскольку оно составляет основу их культурной идентичности. Имеющиеся в нашем распоряжении археологические и архивные данные говорят, что овцы появились у навахо примерно в 1598 году, когда испанский конкистадор Дон Хуан де Оньяте привез на американский юго-запад около трех сотен овец породы чурра. Однако, согласно устной традиции навахо, скотоводством они начали заниматься гораздо раньше: с первого дня своего появления на Земле. «С нашими овцами мы созданы были», – утверждает местный хатаалии – исполнитель ритуальных песен по имени мистер Желтая Вода. Одно из самых ярких преданий о возникновении племени навахо гласит, что когда божественная Меняющаяся Женщина родила овец и коз, ее околоплодная жидкость попала на землю, и на этом месте проросла трава, которой овцы питаются и в наши дни. Затем она создала людей – «дине», как называют себя сами индейцы навахо[10], – и отправила их жить среди четырех священных гор, в границах которых до сих пор расположены земли навахо. В качестве прощального дара она дала им овец.

– Это не был его приятель, сержант. Гораздо более вероятно, что они даже не знали друг друга.

Этот дар формировал культуру навахо примерно так же, как в свое время вода создавала каньоны. Внутренние часы навахо настроены на ежедневный выпас скота, а их календарь приспособлен под нужды сезонной миграции. Шерсть обеспечила индейцев легкой теплой одеждой, одеялами и коврами, и таким образом перевернула их материальную культуру. Необходимость защищать скот от воров повлияла на их архитектуру. Овцеводство изменило их рацион питания, отношение к природе и, возможно, даже метафизические представления. Одна женщина из племени навахо сказала писателю Кристоферу Филлипсу, что пастушество помогло ей лучше понять священный для всех навахо принцип хожо, что переводится как гармония. «Овцы заботятся о нас, дают нам все необходимое, а мы делаем все то же самое для них. Это и есть хожо. Каждый день, прежде чем пойти пасти овец, я молюсь духам, благодарю их за овец и за то, что они помогают мне делать свою жизнь более гармоничной». Когда в семье навахо рождается ребенок, родители часто закапывают пуповину в загоне, чтобы символически привязать новорожденного к овцам и родной земле. Более того, по мнению антрополога Рут Мюррей Андерхилл, в некотором смысле навахо, если мы их правильно понимаем, или, что более важно, как они сами считают, и правда пришли в этот мир вместе с овцами.

Маркхэм сидел, сердито уставившись в пространство.

* * *

– Мне вовсе не нравится такой исход дела с Кливером, – сказал он.

Ранним утром я сидел на складном металлическом стуле перед входом в свой хоган и ждал, когда кто-нибудь объяснит, что и как мне надо делать в первый день работы пастухом. Это была моя первая ошибка: как правило, пожилые индейцы не снисходят до объяснений наивным и любопытным белым. Они считают, что люди должны молча наблюдать за их действиями и таким образом всему учиться. Кроме того, Гарри и Бесси говорили исключительно на родном для навахо языке дине бизаад. Английским они владели не лучше, чем я – дине бизаад. Если не считать заезжавших к ним в гости детей, то единственным моим переводчиком был брат Бесси – большой пройдоха по имени Джонни, Ки либо Кит (как известно, навахо в течение жизни получают много разных имен). Обычно Джонни-Ки-Кит крутился где-то поблизости, но в то утро он уехал с другом на своем пикапе, сказав, что вернется через пять дней. Я остался единственным англоговорящим человеком во всей округе.

– Послушайте, старина, – вмешался Ванс, – разве не ясно теперь, что алиби этого джентльмена фальшивое? Вы понимаете, надеюсь, почему я вас удержал от разговора с ним вчера в клубе? Я просто вообразил, что если вы сумеете заставить Мэнникса открыть вам душу, то будете в более устойчивом положении для того, чтобы вытянуть какие-нибудь признания из Кливера. И вот вам! Снова интуиция торжествует! С тем, что вы теперь знаете о нем, вы можете смело к нему приступить.

Мой хоган, как и все остальные хоганы, был обращен на восток, поэтому восходящее солнце било мне прямо в глаза. Услышав звон колокольчиков, я обернулся и увидел полчища выбегающих из загона овец. Позади них, опираясь на старый черенок от метлы, шла Бесси. Я сразу подбежал к ней. Своей палкой она нарисовала на земле большой круг, разделила его пополам прямой линией: ϕ, а затем сверху дорисовала еще один небольшой круг.

– Это-то я и собираюсь сделать. – Маркхэм позвонил Свэкеру. – Вызовите Чарльза Кливера, – приказал он. – Позвоните ему в Стюйвезент-клуб, а также домой, он живет рядом с клубом на 27-й улице. И скажите, что я хочу его видеть здесь через полчаса, или я пошлю за ним пару сыщиков, и они доставят его в наручниках.

– Tу, – сказала она. Это было единственное слово, которое я знал на дине бизаад: вода.

В течение пяти минут Маркхэм стоял у окна и взволнованно затягивался сигарой, в то время как Ванс, с довольной улыбкой, развлекался, просматривая «Уолл-стрит Джорнел». Хэс выпил стакан воды и ходил взад и вперед по комнате. Наконец Свэкер вошел снова.

С помощью жестов и нескольких неразборчивых английских слов она дала мне понять, что я должен перегнать овец к водяной мельнице, которая наполняет поилки водой, дать им хорошо напиться, после чего отвести их на пастбище в большом круге и до наступления темноты вернуть домой. Накануне я видел эту мельницу из окна машины, но понятия не имел, как до нее добраться пешком, и очень надеялся, что дорогу знают овцы (это была моя вторая ошибка).

– Извините, шеф, но ничего не выходит. Кливер уехал куда-то за город. Вернется поздно ночью.

Овцы выбежали со двора и устремились к неглубоким каньонам на северо-западе, поэтому я быстро заскочил в хоган, бросил в рюкзак что-то из съестного и помчался за ними вдогонку.

– Черт!… Ладно. Спасибо. – Маркхэм повернулся к Хэсу. – Вы дождетесь Кливера сегодня ночью, сержант, и в девять часов утра завтра доставите его ко мне.

Я нашел их в зарослях бурьяна, которые начинались сразу за двором Бегеев. Овцы мирно обнюхивали землю и, бодро причмокивая, пощипывали нежные побеги травы. Время от времени я замечал в траве яркие пятна полевых цветов, но они почти сразу бесследно исчезали.

– Он будет здесь, сэр. – Хэс остановился и взглянул на Маркхэма. – Я думаю, сэр, все время об одной вещи. Вы помните эту черную шкатулку из-под бумаг, которая стояла на столе в гостиной? Она была пустая. А что женщины обычно держат в таких шкатулках? Это письма и всякое такое. Так вот, что меня беспокоит: этот ящичек не был взломан – он был открыт ключом. И уж, во всяком случае, профессиональный жулик не возьмет писем и документов… Понимаете, о чем я говорю, сэр?

Я заметил, что овцы были совсем недавно острижены. Их спины, покрытые глубокими складками и бороздами цвета хаки, напоминали пустынные пейзажи с высоты птичьего полета. Овцы самой старой в Северной Америке породы навахо-чурро славятся своей длинной прямой шерстью, которую очень ценят индейские ткачихи. За несколько последних десятилетий поголовье этих овец сильно сократилось – отчасти из-за необдуманных действий федеральных чиновников, которые сочли их слишком «мелкими», «инбредными» и «вырождающимися». У некоторых баранов вырастают четыре полноценных рога, поэтому породу чурро также называют «американской четырехрогой». Я очень надеялся увидеть этот каприз природы своими глазами, но, к сожалению, в моем стаде были только кастрированные бараны, у которых не бывает четырех рогов.

– О, мой сержант! – воскликнул Ванс. – Я преклоняюсь перед вами! Я лежу у ваших ног! Шкатулка для бумаг – аккуратно открытая, пустая шкатулка для бумаг! Конечно, Скил никогда не открывал ее – никогда не открывал! Это работа другого!

Вокруг стада кружилось пять лохматых дворняг. Четверо из них держались поближе к овцам, а пятая, доброглазая искательница приключений и обладательница густой коричневой шерсти, вскоре увязалась за мной. Она постоянно крутилась у меня под ногами, а когда я садился на землю, чтобы передохнуть, сразу клала свою голову мне на коленку. Гарри говорил своим детям, что хочет избавиться от неё, поскольку она ходит за людьми, а не за овцами, и поэтому не годится на роль пастушьей собаки. Но лично мне нравилась ее привязанность к людям, и тайком от других собак я часто угощал ее вяленой говядиной.

– Что вы думаете об этой шкатулке, сержант? – спросил Маркхем.

Собаки с незапамятных времен помогают человеку пасти овец и защищать их от хищников. Хорошо обученные овчарки умеют управлять огромными отарами и выполнять команды, подаваемые свистом и жестами. Однако собаки Бигеев не имели ничего общего с овчарками. Они не реагировали ни на одну команду (кроме той, что говорила о скорой кормежке) и никому не подчинялись. Их роль, насколько я понял, заключалась в том, чтобы лаять на всё, что движется, будь то перепуганная лошадь, бегущий вдалеке заяц или проезжающий мимо пикап.

– Да вот, сэр. Как все время настаивает мистер Ванс, там мог быть еще кто-то, кроме Скила, в ту ночь. А вы говорили, что Кливер вам признался, будто он заплатил кучу денег в июне, чтобы получить обратно свои письма. Но предположите, что он никогда не давал ей никаких денег, что он пришел к ней в понедельник вечером и взял эти письма. Может быть, поэтому Мэнникс и видел его там.

Меня предупреждали, что овцы Бигеев имеют репутацию «трудной отары», однако, даже когда мы ушли далеко от дома и затерялись среди пересохших русел ручьев, мне они все равно казались вполне вменяемыми (по правде говоря, мне их просто не с кем было сравнивать, поэтому мое мнение нельзя считать объективным). Проведя всю ночь в загоне, они шли очень бодро, и останавливались только для того, чтобы пощипать траву. Ягнята то и дело подпрыгивали, извиваясь в воздухе, как рыбы. Молодые бараны время от времени начинали резвиться и вставать на дыбы, но потом успокаивались и быстро догоняли стадо.

– Это не лишено смысла, – согласился Маркхэм. – Но к чему это нас приведет?

Когда овцы натыкались на тропу, они иногда выстраивались в ряд или, как говорят пастухи, нанизывались друг на друга, и, похлопывая ушами, переходили на бег. Бессмысленная гонка прекращалась, только когда один из лидеров отвлекался на сочную траву и останавливался. Форма стада менялась в зависимости от скорости движения: как только она снижалась, овцы рассредоточивались и выстраивались треугольником, самая широкая сторона которого смотрела вперед. Если овцам попадалась особенно вкусная трава, они переходили на очень медленный шаг и растягивались, словно участники акции протеста, в длинную, сравнительно ровную цепь. Как только скорость возрастала, овцы снова вставали друг за другом. Наблюдая за этими перестроениями, я быстро понял, как и почему появляются овечьи тропы: все дело в скорости.

– Ну, сэр, если Кливер взял их тогда, в понедельник, они должны быть при нем. И если какие-нибудь из них помечены более поздней датой, чем июнь прошлого года, он попался.

Однако со временем я стал замечать, что даже двигаясь совсем уж медленно, они все равно сохраняли необъяснимую, даже идиотическую привязанность к тропе. Им нравилось идти по тропе, но только до тех пор, пока она не пересекалась с другой тропой. Если в этот момент я не успевал преградить им путь, они рассеянно сворачивали на новую тропу, вместо того чтобы идти по старой. Похоже, они просто любили ходить по любым тропинкам и их совершенно не интересовало, куда они ведут.

– Ну?

По словам фермера Уильяма Герберта Гатри-Смита, когда домашних овец перевозят на новое место, они сразу начинают протаптывать тропинки, чтобы чувствовать себя как дома. Он наблюдал за этим процессом собственными глазами, после того как в 1882 году приобрел в Новой Зеландии двадцать четыре тысячи акров невозделанной земли, построил там ранчо и начал разводить овец. Оказавшись в незнакомой местности, писал он, овцы первым делом начали «исследовать её и размечать… радиальными линиями, исходящими от основного лагеря». Овечьи тропы разбегались во все стороны, но всегда аккуратно огибали болота, скалы, волчьи ямы и топи. Освоение новых земель не обходилось без жертв: известно, что многих овец «поглотили заболоченные земли». В конечном итоге, тропы, которые приводили к участкам с густой травой, неизменно расширялись, а все бесполезные исчезали. Построение описанных Гатри-Смитом радиальных схем троп является совершенно обычном делом для овец; кстати, расходящиеся веером продавленные в земле дороги, или, как их еще называют, «полые дороги», появились в Месопотамии уже в Бронзовом веке и сохранились до сих пор.

– Как я уже сказал, сэр, я все думаю… Кливера нет сегодня в городе; и если бы мы могли добраться до этих писем…

– Да, конечно, это может помочь нам, – холодно сказал Маркхэм, глядя сержанту прямо в глаза, – но об этом даже нечего говорить.

Прочитав Гатри-Смита, я, кажется, понял, почему овцы настолько слепо доверяют тропинкам. В отсутствие пастуха только они могут вывести овец к воде, пище и овчарне, – другими словами, тропинки выполняют, как и в случае со слонами и муравьями, функцию внешней памяти. Точно так же, как нам кажется абсурдной сама идея строить дороги, которые ведут в никуда, так и овцам никогда не придет в голову, что тропа может завести их куда-то не туда, поэтому овцы просто следуют по ней и не сомневаются, что в конце пути их ждет что-то важное. Кроме того, протоптанные овцами тропы создают так называемые переходные или пограничные среды обитания, где произрастает особенно много видов трав и растений; Гатри-Смит обратил внимание на то, что в Новой Зеландии вдоль овечьих тропинок растут «такие сочные травы, как белый клевер, молочай, календула и щавель». Я не удивлюсь, если нечто подобное происходит и в Аризоне, где по моим наблюдениям, овцы тоже предпочитают пастись вдоль дорог и троп (при условии, что другое стадо не успело съесть там всю траву). Таким незамысловатым образом овцы приспосабливают окружающую среду под свои нужды.

– Ну, в таком случае, – пробормотал Хэс, – Кливер доставит нам еще много хлопот.

* * *

В редкие минуты покоя тем утром я мог позволить себе насладиться прекрасными видами пустыни. Земля цвета карандашной стружки местами становилась то бледно-желтой, то пыльно-розовой, а то и вовсе черной. Повсюду росла жесткая желтая трава. Я вспомнил слова Джона Мьюра о том, как выглядит Центральная долина Калифорнии в конце мая: «Мертвая, сухая и хрустящая, словно все растения там были заранее высушены в печи». По пути мне то и дело попадались клубки травы перекати-поле, которые, как оказалось, и правда перекатываются по земле. Мои лодыжки были исколоты жесткими пучками травы, острыми, цвета старых ногтей на ногах, иголками низкорослых, не выше щиколотки кактусов и похожими на побеги бамбука веточками эфедры, которую чаще называют «мормонским чаем». Тень можно было найти только под раскачивающимися на ветру редкими можжевеловыми деревьями.

ГЛАВА 21

Наконец на северо-западе мне удалось разглядеть ветряную мельницу, которая издалека была похожа на крошечную оловянную игрушку. Пока я размышлял над тем, надо ли мне всё-таки разворачивать стадо, и если да, то как это сделать, овцы, словно реализуя заранее подготовленный коварный план, начали разделяться на две примерно равные группы. Я не успевал двигаться достаточно быстро для того, чтобы предотвратить раскол, поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как беспомощно наблюдать за развитием ситуации.

НЕСОВПАДЕНИЕ В ДАТАХ

Одна группа начала спускаться по склону холма на восток, а вторая решила подняться на вершину холма и повернула на запад. Я исходил из того, что вожаки второй группы сами знают, куда идти, поскольку они выбрали более-менее правление направление – это была моя самая большая ошибка, – и поэтому основное внимание решил уделить первой группе, подумав, что если в нее вошли отстающие, то с ними будет проще справиться. Я быстро обежал их по широкой дуге и, выкрикивая проклятия, попытался развернуть их в сторону вершины холма. Однако, прежде бодрые и жизнерадостные, овцы внезапно замедлили шаг, словно их копыта налились свинцом. Они часто останавливались и с таким недоумением озирались по сторонам, словно их путь пролегал по незнакомым и полным опасностей землям. До смерти боясь потерять половину стада Биге-ев, я оставил замешкавшихся овец пастись на месте и бросился догонять вторую группу, которая, конечно, уже успела скрыться из виду.

(суббота, 15 сентября, 9 ч. утра)

Заросшая соснами и ровная как стол вершина холма была изрезана пересохшими руслами ручьев. За каждым деревом мне мерещились заблудшие овцы, и, хотя я отчетливо слышал звон колокольчиков, сами они словно испарились.