– Послушайте, Ладлоу, я никогда не поверю, что это всеобщее желание.

Тем временем сама Англия пребывала в плачевном состоянии. По иронии судьбы, именно заборы и двуручные пилы довели ее до упадка. В конце семнадцатого века, в то самое время, когда король Карл активно продавал королевские леса богатым землевладельцам, аристократы запустили процесс «огораживания» – ограждения некогда общинных полей и пастбищ. Огораживания повысили урожайность, но сделали тысячи крестьян бездомными; за период с 1530 по 1630 годы около половины сельских жителей была вынуждена покинуть свои земли. Беженцы стекались в города, а затем отправлялись за океан, окончательно разрывая все связи с землями своих предков.

– Тогда я задам вам другой вопрос: вы никогда в жизни ничего не крали? Впрочем, нет, я беру его назад: в силу своей должности вы по определению честны; декан колледжа не ворует, хотя человек, облаченный в мантию декана, может что-нибудь украсть. Я не буду спрашивать этого человека. Но вот вы, миссис Скелдергейт, вы никогда ничего не крали?

В то же время стоимость дров в Англии взлетела до небес, поэтому людям пришлось отапливать свои дома дешевым топливом, которое называли «морским углем». В результате перенаселенные города Англии накрыло, как писал один писатель того времени, «адским и зловещим облаком». Роджер Уильямс, основатель колонии, которая впоследствии станет штатом Род-Айленд, говорил, что «туземцы» (скорее всего это были наррагансетты либо вампаноаги) часто спрашивали его: «Зачем англичане сюда приходят?» Коренные американцы были уверены в том, что англичане сожгли все хорошие дрова у себя дома и поэтому пересекли океан в поисках новых. Они были недалеки от истины.

Колонизаторы принесли с собой сложную форму торговли (сейчас мы называем ее капитализмом), суть которой сводилась к созданию, обмену и накоплению абстрактной денежной стоимости. Вещи и действия могут быть конвертированы в деньги, которые, в свою очередь, могут быть обменены на другие вещи и действия – срубленный лес мог стать мешком, полным монет, которые в свою очередь могли превратиться в годовой запас зерна. Эта хитроумная система позволяла создавать глобальные торговые сети. Строились корабли, собирались и продавались ресурсы, возникали империи. Отношение людей к земле понемногу менялось. Земля перестала быть просто местом проживания и источником жизни. Она превратилась в товар, стоимость которого могла и должна была быть максимизирована.

– О, если бы я могла сказать, что нет! – улыбаясь, ответила миссис Скелдергейт. – Но увы. Мелочь, конечно, – книгу из библиотеки колледжа. Я сделала все, чтобы компенсировать украденное, даже более чем компенсировать. Но отрицать я не могу.

– Душа человеческая – неисправимая воровка, – сказал Ладлоу. – И в оливковых рощах Академа, и повсюду. Поэтому можно ожидать, что студенты, прислуга и преподаватели будут по-прежнему воровать книги и другое имущество университета, а доверенные лица – предавать доверившихся. Мир без греха был бы поистине странен – и чертовски негостеприимен для юристов, вот что я вам скажу.

Исконное население Северной Америки не было чуждо торговле. Задолго до прибытия европейцев континент был покрыт сетью торговых путей, по которым перевозилось огромное количество самых разных товаров: соль, морские раковины, перья, кремень, красители, шкуры, меха, серебро, медь и жемчуг. Однако с приходом капитализма товарооборот значительно вырос благодаря деньгам, точнее говоря, нанизанным на шнур раковинам, которые назывались вампумпеаг и популяризировались колонизаторами в качестве универсальной валюты. Внезапно казалось бы бесконечные ресурсы континента стали доступны ненасытной Европе. Безумная страсть чужаков к определенным товарам животного происхождения – бобровым, оленьим и бизоньим шкурам, – взвинтила на них цены, побудив коренных американцев (заполучивших к тому моменту европейские ружья и капканы) убивать диких животных в немыслимых ранее количествах. По мере снижения зависимости от местной экосистемы неизбежно снижалось и стремление коренных народов тщательно заботиться о ней; если индейцы истребляли всех индеек, бизонов или оленей в округе, они всегда могли купить курицу или говядину в городе. Некоторые племена покинули леса, чтобы поселиться на побережье и собирать раковины, необходимые для изготовления вампумпеага.

– Вы говорите так, словно верите в дьявола, – сказал декан.

Постепенно строгая земельная этика коренных американцев начала размываться. Кроме того, многие племена были обращены в христианство, что также способствовало быстрому уничтожению традиции бережного отношения к растениям и животным. Этот культурный сдвиг в сочетании с агрессивными военными кампаниями, нечестными договорами и новыми болезнями породил то, что историк окружающей среды Уильям Кронон назвал катастрофической смесью «экономического и экологического империализма». Образовался порочный круг: индейцы теряли земли и лишались традиционных пищевых ресурсов, при этом постоянно усиливалось навязывание европейского образа жизни, для поддержания которого требовалось расширять территории и потреблять все больше и больше ресурсов. В то же время европейцы внезапно начали фетишизировать исчезающее туземное население, причём исключительно в европейских терминах, называя их «благородными дикарями», «детьми Эдема», а позднее, с легкой руки Шепарда Креча III, даже «экологическими индейцами»: исконными обитателями дикой природы, физическим и духовным воплощением всего того, что многие европейцы боялись ненароком полностью уничтожить.

– Дьявол, как и Бог, не входит в компетенцию юристов. Но вот что я вам скажу: я ни разу в жизни не видел Бога, зато дьявола – дважды, оба раза в суде: один раз на скамье подсудимых, а другой – в судейской мантии.



Индейцы постепенно вымирали и ассимилировались, а англичане продолжали наводнять страну. Новый свет становился все более похожим на Старый; в сельской местности появились огороженные заборами поля, на которых росли английские культуры с английскими травами (а также, разумеется, английскими сорняками) и паслись английские коровы, английские овцы и английские свиньи. Земля была застроена фермами, в лесах кишмя кишели лесорубы, в океанах ставились рыболовные сети. Нерентабельные пространства превращались в прибыльные: осушались болота, орошались засушливые земли, истреблялись хищники. Фермы превратились в плантации. Мастерские превратились в фабрики. Металлы добывались, нефть выкачивалась. Благодаря несметным природным богатствам – часто добытым с использованием рабского труда, – жители разрозненных колоний создали самое богатое и могущественное государство на планете, ставшее центром капиталистического мира.

Маквариш и Роберта Бернс уже сцепились, как кошка с собакой, над телом Ламотта, который, судя по всему, не получал удовольствия от их беседы.

* * *

– Не стоит говорить с зоологом о любви, если вы подразумеваете секс, – говорила профессор Бернс. – У братьев наших меньших – если их можно считать таковыми – мы видим секс как он есть. И можно по пальцам пересчитать виды, в которых партнеры проявляют друг к другу хоть какую-то нежность. Все прочие лишь следуют непреодолимому инстинкту.

Единственным местом, экономическая ценность которого не сразу была установлена, оставались горы. На самом деле, историю американского альпинизма можно назвать историей людей, занятых поиском новых ценных ресурсов. Первыми пришли искатели сокровищ, которых интересовали драгоценные камни и металлы. Они вернулись домой с пустыми руками, а горы снова опустели. Затем туда направились ученые, которых влекли новые знания, художники и писатели, искавшие в горах вдохновение, туристы, которые просто хотели отдохнуть и получить удовольствие, пешеходы, мечтавшие о железном здоровье и, наконец, современные любители активного отдыха, которым было нужно все это и сразу.

– А у людей? – спросил Ламотт. – Неужели вы согласны с этим ужасным Стриндбергом, что любовь – фарс, изобретенный Природой, чтобы обманом заставить людей размножаться?

В сотне миль к северу от нас с Дойи находилась гора Вашингтон – самая высокая гора на северо-востоке страны. Белые люди поднимались на «Белый холм» едва ли не с первого дня своего появления на континенте. Первое официальное зарегистрированное восхождение произошло в 1642 году, всего через два десятилетия после высадки первых колонистов у Плимутского камня. Восхождение возглавил неграмотный иммигрант по имени Дарби Филд, истинные намерения которого нам до сих пор неизвестны. Можно только предположить, что покорил он ее отнюдь не ради удовольствия, поскольку почти все колонисты считали горы неприступными и боялись их.

– Нет, не согласна, – ответила Роберта. – Это вовсе не фарс. Человечество благополучно размножалось задолго до того, как понятие любви вообще появилось, иначе мы бы сейчас тут не сидели. Это можно видеть и среди студентов: одни больны от любви, другие аж бурлят от похоти, некоторые это совмещают.

– Один мой студент хотел иметь бешеный успех у девушек, – встрял Эрки, – и для этого покупал у шарлатана какую-то гадость – что-то вроде супа из бычьих яиц. На самом деле это не помогало, но он думал, что помогает, и, вероятно, это действовало, только не говорите Гилленборгу. В то же время другой мой студент влюбился в балерину, к которой у него не было ни единого шанса даже подойти. Но каждый раз, как она танцевала, он посылал ей орхидею и совершенно разорился. Конечно, оба студента – дураки. Но, Роберта, неужели вы действительно разделяете любовь и старое доброе «туда-сюда-обратно»? Не слишком ли это радикально?

Многие коренные жители северо-востока (в отличие от некоторых племен, живших к югу и западу от них) также избегали горных вершин, считая их обителью могущественных духов. В рамках анимистической культуры это убеждение выглядело вполне разумно: кто еще, кроме злых духов, может обитать в этих потусторонних местах? По словам топонимиста Филиппа Шарланда, задолго до того, как европейцы окрестили самую высокую вершину региона горой Вашингтон, абенаки называли ее Кодаакваджо, или «Скрытая гора», потому что ее вершина часто терялась в облаках. По-видимому, в разное время самые любопытные абенаки все-таки поднимались в это туманное царство и, если им удавалось вернуться оттуда живыми, они, конечно, рассказывали своим соплеменникам о свирепых бурях, разрушительных ветрах и ослепительно-белом снеге. (На самом деле ученые зафиксировали рекордное значение скорости ветра, если не считать ураганы и торнадо, на вершине именно этой горы.) Так зачем же надо было с риском для жизни покорять гору Вашингтон?

– Старое доброе «туда-сюда-обратно», как вы изволили выразиться, хорошо на своем месте, но не стоит воспринимать его как мерило любви. А то я вспомню, что я зоолог, и скажу, что с точки зрения статистики величайший любовник в природе – кабан: он извергает восемьдесят пять миллиардов сперматозоидов при каждом совокуплении. Ему уступает даже племенной жеребец с тринадцатью миллиардами. Но человек знает, что такое любовь, а кабан и жеребец, сделав свое дело, даже не взглянут на партнершу.

Ученый Николас Хоу предположил, что восхождение Филда на вершину должно было показать местным индейцам абенаки, что белые люди, в отличие от коренных американцев, не подчиняются законам природы. Другими словами, это был один из методов ведения психологической войны.

– Я рад, что не получил естественно-научного образования, – сказал Ламотт. – Я всегда думал и продолжаю думать, что женщина – чудо Природы.

Филд отправился в путь, когда на вершинах гор еще лежал снег. В сопровождении нескольких индейцев-проводников он покинул свой дом на побережье и направился вдоль реки Сако к подножию Белого холма. Там он обнаружил деревню, в которой жило около двухсот индейцев из неустановленного племени. Он попытался найти среди них горного проводника, однако желающих присоединиться к нему не нашлось. Впоследствии экспедицию покинули все, кроме одного или двух его первоначальных спутников. В конце концов бесстрашный Филд все-таки поднялся на вершину, где, согласно одному рассказу, трясясь от страха, просидел пять часов: «Облака, проплывавшие под ним, задевали горы и издавали ужасный шум». Там он нашёл самоцветы, которые, по его мнению, были алмазами. Месяц спустя Филд вернулся на вершину вместе с группой белых поселенцев, которые привезли домой образцы кристаллов и вскоре выяснили, что это был обычный кварц и слюда.

– Разумеется, она – чудо, – согласилась Роберта. – Вы даже не представляете какое. Вы слишком духовны. Посмотрите на красивую девушку – разве она дух? Конечно, у нее есть дух, но помимо этого – куча совершенно роскошных, прямо-таки завораживающих вещей. Да хоть и на меня посмотрите: я, конечно, не собираюсь рекламировать свои увядшие прелести, но вот я сижу, и в ушах у меня вырабатывается сера, в носу застывает слизь, во рту булькает слюна, слезы всегда наготове. А после еды – вроде того ужина, который мы только что съели, – какие чудеса творятся у меня внутри! Желчный пузырь и поджелудочная железа трудятся вовсю, фекалии деловито слипаются в комки, почки выполняют свою чудесную работу, моча заполняет мочевой пузырь, а мои сфинктеры – вы даже не представляете, как женский пол должен быть благодарен сфинктерам! А любовь принимает все это как должное, словно жадный ребенок, видящий только глазурь на торте!

– Я вполне обойдусь глазурью, спасибо, – ответил Ламотт. – Мне претит видеть в женщине ходячую мясную лавку.

Судя по имеющимся сведениям, в течение следующих почти ста пятидесяти лет на Белый холм больше никто не поднимался. Со временем горами начали интересоваться небольшие группы ученых, которые рассматривали горы в качестве потенциального источника новых данных и знаний. В 1784 году на гору поднялась компания ученых, возглавляемая священником-ботаником Манассе Катлером и священником-историком Джереми Белкнапом. Вскоре после этого вершина получил свое современное название (вероятно, его придумал Белкнап) и приобрела славу самой «величественной» горы в стране.

– Эта глазурь так разнообразна, что ее одну можно изучать всю жизнь, – сказал Маквариш. – К каким только трюкам не прибегают женщины! Знакомый парикмахер рассказывал о просьбах женщин, которые приходят в его салон к маникюрше, она же специалист по излишним волосам. Женщины хотят, чтобы их лобковым волосам придали форму сердечка или стрелки, и терпят любые пытки горячим воском, чтобы получить нужный результат. А потом требуют, чтобы эти волосы покрасили хной! «Там внизу огонь пылает», как поется в матросской песне. Да уж, запоешь, когда увидишь результат!

В 1790-х годах через перевал в Белых горах вдоль западного склона горы Вашингтон была проложена небольшая проселочная дорога. Появилась она, разумеется, на месте старой индейской тропы. Это была самая короткая дорога из южной части Новой Англии в штаты Нью-Гэмпшир и Мэн – «большая артерия, – писал Натаниэль Готорн, – в которой непрерывно пульсировала живая кровь внутренней торговли».

– Только зря мучаются, – сказала Роберта. – Ради «туда-сюда-обратно» люди терпят что угодно. Точнее, Природа им в этом любезно помогает. Во время полового сношения острота восприятия сильно снижается: притупляются зрение, слух, вкус, осязание и обоняние, что бы там ни писали в книгах по технологии секса. Некрасивая партнерша на время становится красивой; кровавые прожилки и красный нос едва заметны, сопение не кажется комичным, зловоние изо рта словно пропадает. И это, Рене, вовсе не любовь: это Природа идет на помощь любви. И еще человек – единственное создание, знающее любовь как сложное чувство; кроме того, человек – единственное во всей природе существо, которое занимается сексом ради развлечения. О, это богатейший предмет для исследования.

– «Люби не так, как любит узник плоти»[85], – процитировал Ламотт, делая вид, что затыкает уши. – Готов спорить, что никто из вас не знает этого сонета.

На рубеже девятнадцатого века молодой лесник по имени Абель Кроуфорд открыл на этой дороге гостиницу и начал водить любопытных искателей приключений в горы, где они могли насладиться открывавшимися оттуда видами. Чтобы облегчить подъем на вершину, Авель вместе со своим сыном Итаном прокладывал новые тропы. Первая из них, которая так и называется – Тропа Кроуфорда, вполне может претендовать на звание самой старой из постоянно используемых пешеходных дорожек в стране. Эта бесконечно длинная тропа постоянно петляет вперёд-назад по горе, «словно не желая приближаться к августейшей особе по прямой», – писали Лора и Гай Уотерман в книге «Forest and crag»[16], посвящённой истории хайкинга на северо-востоке страны. Поначалу эта тропа была совсем неприметной – один из первых хайкеров писал, что она «едва заметна и часто обозначена только пометками на деревьях, некоторые из которых мог заметить разве что „старина Кроуфорд“», – однако со временем она была расчищена и расширена. Спустя более чем столетие последний отрезок этого пути станет частью Аппалачской тропы.



Люди начали интересоваться и восхищаться горами, поэтому гора Вашингтон довольно быстро получила известность. Вершину покоряли Эмерсон, Готорн и Торо (дважды). Все они, казалось, видели в ней что-то божественное. Готорн находил ее «величественной и даже пугающей» – не страшной, а вызывающей благоговейный трепет. Торо писал своему другу, недавно поднявшемуся на эту вершину: «Хождение в полном одиночестве по этим горам должно было вас обогатить. Полагаю, что, стоя на вершине я испытываю то же благоговение, которое многие испытывают, входя в церковь».

Время шло, и скоро я уже должен был предложить декану перейти к кофе и коньяку для желающих. Мне пришлось потрудиться, чтобы привлечь внимание декана: он, миссис Скелдергейт и Ладлоу по-прежнему бились насмерть из-за природы университетов.

– Ладлоу говорит, что университет – это город, но я не уверен, что такое определение подходит, – говорил декан.

В 1830-м годах горами восхищались по тем же самым причинам, по которым их прежде не любили: людям понравились умопомрачительные высоты, непредсказуемая погода и, возможно, самое главное – удаленность гор от суеты и цивилизации. Вокруг гор стремительно, словно грозовые облака, сформировалась своя эстетика. «Любой энергичный общественный деятель Новой Англии в те годы просто обязан был совершить восхождение на гору Вашингтон», – писали Уотерманы. Похоже, что этот тренд был задан городскими жителями, для которых горы были экзотикой. Люди, жившие у подножия этих вершин и думавшие только об извлечении прибыли, вряд ли когда-либо поднимались на них. Один фермер сказал пастору Томасу Старру Кингу, что хотел бы, чтобы Белые горы были плоскими.

– Безусловно, университет – город молодежи, – сказала миссис Скелдергейт.

Многие городские туристы мечтали увидеть горы, но не могли или не хотели подниматься на них пешком. Поэтому в 1840 году Кроуфорды расширили свою тропу, чтобы сделать ее пригодной для лошадей; Абель, которому тогда было семьдесят четыре года, стал первым человеком, проехавшим весь путь до вершины в седле. К 1850-м годам подняться на гору Вашингтон верхом можно было уже по любой из пяти троп. Спустя десять лет была расчищена дорога, пригодная для проезда повозок, и примерно в то же время на месте одной из протоптанных Кроуфордами троп появилась зубчатая железная дорога. У жителей Бостона появилась возможность попасть из любого уголка своего города на вершину горы Вашингтон, сделав всего несколько шагов. Один известный писатель рекомендовал своим читателям сесть на поезд до Горэма, затем прокатиться в экипаже по «первобытным лесам» до отеля «Глен-Хаус», и уже оттуда подняться на гору на пони. «Это de rigeur»[17], – настаивал он. Гора Вашингтон стала доступной как никогда, и на неё начали подниматься до пяти тысяч человек в год.

В прежние времена, если кто-нибудь из клиентов хотел провести ночь на склоне горы, Кроуфорды сооружали для них шалаш, а внутри устраивали ложе из лапника. К 1850-м годам прямо на вершине появились два каменных отеля – «Тип-Топ Хаус» и «Саммит Хаус». Если в горах по всему северо-востоку, как грибы после дождя, появлялись гостиницы, хижины, торговые киоски и даже небольшой офис местной газеты, то в долинах строились огромные курорты. Так, например, один отель, построенный в Катскильских горах, мог похвастаться тысячей номеров. Гости часто проводили в этих «гранд-отелях» все лето, совершая короткие однодневные вылазки в горы, чтобы развлечься. Вокруг отелей петляли пешеходные дорожки, многие из которых были оборудованы зонами отдыха, деревянными лестницами и смотровыми площадками.

– Отнюдь, – возразил декан. – Да, к счастью, в университетах много молодежи, но одна молодежь не могла бы поддерживать их существование. Это город мудрости, а сердце университета – его ученые; университет не может быть лучше, чем они, и это к их огню приходят греться молодые люди. Потому что молодежь приходит и уходит, а мы остаемся. Они – минутная стрелка научных часов, а мы – часовая. Разумные общества всегда собирали своих ученых мужей в разного рода учреждения, где их главной задачей было – быть мудрыми, сохранять плоды мудрости и пополнять их в меру своих сил. Разумеется, в университеты как-то пролезают педанты и беспринципные люди, и нам не дают об этом забыть; и, как правильно заметил Ладлоу, у нас есть свои негодяи и воры – вот уж действительно «клерки святого Николая». Но мы – хранители и стражи цивилизации, особенно теперь, когда уже нет аристократии, когда-то выполнявшей эту задачу. Город мудрости – с вашего позволения, я бы остановился на этой формулировке.

Гражданская война привела к многолетнему застою в горном туризме. Интерес к хайкингу возродился только с появлением на рубеже веков доступных автомобилей, которые позволили людям без труда приезжать в ранее недоступные горы. Начали появляться бесчисленные хайкерские клубы, занимавшиеся восстановлением и обслуживанием старых троп и прокладыванием новых. Кроме того, после реконструкции дороги не желавшие ходить пешком люди получили возможность заехать на своей машине прямо на вершину горы. Вскоре там был открыт большой сувенирный магазин и кафетерий. По сей день на вершине этого легендарного пика водители с гордостью покупают наклейки на бампер с надписью: «Эта машина покорила гору Вашингтон».

Но ему не позволили остановиться на этой формулировке, потому что в университетах никто никогда не удовлетворяется чужими определениями. Заговорил Делони:

Поднявшись в 2009 году на гору Вашингтон, я, к своему ужасу, обнаружил там все возможные признаки цивилизации. Уже на подходе к вершине в поле моего зрения появилась сначала красно-белая радиоантенна, а затем – каменная башня, зубчатая железная дорога, кафетерий и переполненная парковка. Стояла ясная, теплая июльская суббота, и пик кишел туристами. После четырех месяцев хождения по более или менее безлюдным вершинам у меня появилось ощущение, что я оказался в торговом центре.

Почти четыреста лет назад Дарби Филд считал гору Вашингтон глухоманью, лишенной экономической ценности. В последующие столетия эти места манили к себе туристов как раз тем, что оставались редким островком дикой природы в море возделанных полей. Как писал один хайкер в 1882 году: «Альпинист здесь вкушает все прелести дикой природы». По иронии судьбы, именно неприступность горы обернулась ее полным укрощением. Тогда я даже не догадывался, что если бы не цепочка исторических случайностей и резкая смена общественных настроений, то многие другие вершины, которые я пересек на Аппалачской тропе, могли бы выглядеть точно так же.

– Знаете, декан, я думаю, это не просто город: большой университет вроде нашего скорее похож на империю, он состоит из множества когда-то независимых колледжей, еще сохраняющих толику независимости, под эгидой федерации, которая есть сам университет. Ректор университета – император, он председательствует над совокупностью государств, у каждого из которых – свой правитель, а деканы, директора и так далее подобны великим князьям, главам могучих княжеств; здесь и там меж ними встречается князь-епископ[86], как глава колледжа Святого Брендана, или митрофорный аббат, как декан «Душка». Все они ревниво охраняют свою власть, но все подчиняются императору. Университеты родились в Средние века и до сих пор сохраняют в себе много от той эпохи: не только в одеяниях и официальной атрибутике, но и глубоко в сердцах.

* * *

В нескольких сотнях миль к северу от горы Вашингтон стоит ее близнец, гора Катадин. Изначально они мало чем отличались друг от друга. Индейцы, жившие у подножия горы Катадин, насколько нам известно, тоже никогда не поднимались на нее, опасаясь обитавшего там крылатого духа грома по имени Памола. Обе горы были признаны самыми высокими вершинами в своих штатах: на языке пенобскотов «Катадин» означает «Величайшая гора». Тем не менее с появлением колонистов все изменилось. В то время, когда по склонам горы Вашингтон уже бродили толпы туристов, гора Катадин, отгороженная от всего мира милями мрачных северных лесов, оставалась неприступной. Только в 1804 году, более чем через полтора столетия после покорения горы Вашингтон, на вершину горы Катадин поднялась команда правительственных геодезистов, состоявшая из одиннадцати человек.

– Декан, когда вы говорите «ученые мужи», не следует ли добавлять «и жены», чтобы никого не обидеть? – спросила миссис Скелдергейт.

В 1846 году Генри Торо предпринял неудачную попытку подняться на Катадин. Он и двое его спутников добрались до подножия горы на каноэ. Сопровождавший их старый индеец-проводник по имени Луи Нептун посоветовал Торо оставить на вершине горы бутылку рома, чтобы умиротворить горного духа. Во время подъема они часто пользовались лосиными тропами. Однажды, карабкаясь по массивными валунам, Торо посмотрел вниз и увидел в расщелине спящих медведей. («Безусловно, это самое коварное и непредсказуемое место, которое я когда-либо посещал», – позднее вспоминал он.)

– Как юрисконсульт декана могу вас уверить, что ссылки на мужской род во всех формулировках включают в себя женский род, – сказал Ладлоу.

Отряд затерялся в тумане, так и не добравшись до вершины. Во время спуска, проходившего в местности под названием «Выжженные земли», Торо, который почти всю жизнь провел в тихом провинциальном городке Конкорд, где не было недостатка в фермах и заборах, делавших ландшафты тихими и уютными, внезапно осознал, что он впервые оказался в по-настоящему глухих местах. Выжженные земли Торо находил дикими, жуткими и невообразимо прекрасными. Именно там он осознал всю бренность человеческого существования. Вспоминая пережитое, он писал:

– А также любой другой род, чтобы не дискриминировать никого из университетского сообщества, – добавил декан, не совсем лишенный чувства юмора.

Это была та земля, о которой мы слышали, земля, сотворенная из Хаоса и Древней ночи. Это был не рукотворный сад, а девственный мир. Там не было ни лужаек, ни пастбищ, ни лугов, ни парков, ни полей, ни пашен, ни пустырей… Человек вообще не имел к этому никакого отношения. Это была Материя, огромная, потрясающая… камни, деревья, дуновения ветра на наших щеках! твердая земля! настоящий мир! здравый смысл! Контакт! Контакт!


– Господин декан, не желаете ли кофе? – произнес я установленную формулу.

Что же, спрашивается, могло настолько сильно отдалить человека – да что там человека, целые поколения, – от земли (Твердой земли! Настоящего мира!), чтобы на него вдруг нашло подобное озарение? Ответ, как мы уже успели убедиться, следует искать в нашем прошлом: это земледелие, которое избавило охотников-собирателей от необходимости ходить пешком и взаимодействовать с целыми экосистемами; это письменность, которая заменила собой ландшафт, являвшийся хранилищем коллективных знаний; это монотеизм, который победил бесчисленных духов и стер с лица земли почти все связанные с ними святилища; это урбанизация, которая собрала людей в искусственных средах; это животноводство, а позднее – технологии, позволившие людям передвигаться с головокружительной скоростью. Евроамериканцы тысячелетиями делали все для того, чтобы забыть, как выглядит первозданная природа. Неудивительно, что внезапная встреча с ней стала настоящим шоком.

Декан поднялся, все остальные тоже встали, и образовались новые группы – на оставшиеся несколько минут вечера. Ко мне подошел Артур Корниш:

После того как на Торо снизошло откровение, на Катадин хлынул поток хайкеров, желавших тоже приобрести там незабываемый и невообразимый опыт. Эта гора стала считаться своего рода антитезой горы Вашингтон, на которую, по словам одного очевидца, «устремились, словно на чайную вечеринку, доселе невиданные полчища мужчин и женщин». Тем не менее, несмотря на растущую популярность, гора Катадин отчаянно сопротивлялась всем попыткам приручить ее. В 1850-е годы, когда все были помешаны на отелях в горах, политики штата Мэн, завидуя коммерческому успеху горы Вашингтон, решили проложить дорогу по Катадину и послали на разведку команду геодезистов. Вернувшись, те предложили настолько абсурдно крутой маршрут, что ни один экипаж не смог бы по нему проехать, и поэтому проект вскоре был заброшен. Даже в 1890-е годы, когда строители переставляли на горе Вашингтон валуны, чтобы сделать пешеходные дорожки настолько ровными, чтобы по ним можно было ходить с завязанными глазами, тропы на горе Катадин оставались, по словам Уотерманов, «самыми ухабистыми и непроходимыми во всех северных лесах».

Чем дольше гора Катадин сопротивлялась попыткам ее благоустроить, писали Уотерманы, тем более привлекательной она становилась для «пилигримов», которые восхищались ее диким нравом и одновременно боролись за ее неприкосновенность. В 1920 году эксцентричный миллионер по имени Персиваль Бакстер поднялся на Катадин по головокружительной тропе Лезвие Ножа. Потрясенный увиденным, он поклялся, что эти земли навсегда останутся «дикими». В следующем году, став губернатором штата, он захотел придать этому району статус государственного парка. Законодательный орган штата отказался это делать, и тогда Бакстер скупил на свои деньги прилегающие земли, приобретя в конечном итоге двести тысяч акров, на месте которых позже был создан государственный парк. С самого начала Бакстер настаивал на том, что «все, что связано с парком, должно быть простым и естественным и должно по возможности оставаться примерно таким же, каким оно было в те времена, когда только индейцы и животные свободно бродили по этим местам».

– У меня не было случая сказать, что я вам чрезвычайно благодарен за сегодняшнее. Конечно, все думают, что я и так получу от дяди Фрэнка огромное наследство, но в большой семье все это происходит очень безлично, а мне хотелось иметь какую-нибудь памятку о дяде. Мы с ним больше похожи, чем может показаться. Он совсем молодым ушел от дел и посвятил себя коллекционированию предметов искусства; думаю, он специально притворялся еще менее практичным, чем на самом деле, чтобы избежать бремени участия в бизнесе. Знаете, когда он охотился за произведениями искусства, у него была невероятная хватка. В сделках с торговцами антиквариатом он украл бы и дохлую муху у слепого паука. Но ко многим художникам он был добр; так что, я думаю, одно в каком-то смысле компенсирует другое. Но скажите, откуда вы узнали, что меня интересуют музыкальные рукописи?

Десять лет спустя заклятый враг Бакстера, местный политик Оуэн Брюстер захотел построить новые автомобильные дороги (это стало возможным благодаря техническому прогрессу), а также большой летний коттедж и несколько небольших домиков, чтобы сделать этот район похожим на Белые горы. Бакстер успешно отбивался и в итоге сохранил парк в первоначальном неприкосновенном виде. Другими словами, «дикость» этого парка дикой природы нельзя воспринимать как данность. Она была создана тяжелым трудом.

– Мне рассказал наш общий друг – мисс Феотоки. Как-то после занятия мы разговорились с ней о средневековых методах записи музыки, и она упомянула о ваших интересах.

Кому-то это может показаться странным (даже кощунственным), но на самом деле все глухие места являются делом рук человеческих. Мы создаем их точно так же, как создаём тропы; мы не создаем почву или растения, геологию или топологию (хотя и умеем это делать), а просто выбираем место, после чего определяем границы, целевое назначение и правила его использования. Катадин является символом всей дикой природы, которая всегда появляется только благодаря человеческой изобретательности, предусмотрительности и сдержанности.

– Я помню, что однажды говорил с ней об этом, но не думал, что она слушает.

«Цивилизация, – писал историк Родерик Нэш, – изобрела дикую природу». По его словам, дикая природа появилась на заре агропасторализма, когда мы начали пользоваться такими бинарными категориями, как дикий и ручной, естественный и культивируемый. В языках охотников-собирателей не существует слов, обозначающих дикую природу («Только для белого человека, – писал Лютер Стоящий Медведь, – природа могла быть дикой»). По мнению фермеров, дикая природа была чужой, бесплодной землей, полной ядовитых растений и опасных животных, поэтому она всегда противопоставлялась теплому и безопасному дому. Для этих покорителей земель дикая природа стала синонимом беспорядка, зла и страданий. Уильям Брэдфорд, губернатор Плимутской колонии и ярый приверженец этой точки зрения, считал неколонизированные территории «отвратительной безлюдной глухоманью, полной диких зверей и дикарей».

– Она слушала. Она пересказала мне все ваши слова.

В течение столетий мы возводили заборы, чтобы защитить свои возделанные земли от всего, что скрывалось во тьме. Однако освоение новых земель зашло настолько далеко, что мы сами стали представлять опасность для дикой природы, а не она для нас. И тогда мы начали огораживать дикую природу, чтобы уберечь ее от нас. По понятным причинам этот сдвиг произошел гораздо раньше на Британских островах, где ограждать леса начали тысячу лет назад, чем на бескрайних просторах Северной Америки.

– Это приятно. Наши с ней музыкальные вкусы сильно различаются.

Задыхавшиеся от смога люди начали осознавать, что бесконтрольное распространение цивилизации может оказаться токсичным, а дикая природа, напротив, – олицетворять чистоту и здоровье. Ещё недавно считавшаяся дьявольской, дикая природа вдруг стала святой. Очевидно, что отношение человека к животным и растениям также не могло не измениться. Даже Олдос Хаксли, никогда не отличавшийся особой любовью к дикой природе, пришел к пониманию того, что «человек что-то упускает, не устанавливая живую связь с миром животных и растений, ландшафтами, звездами и временами года. Не сумев опосредованно стать Не-Я, он не может стать полностью самим собой».

Это самое лаконичное определение дикой природы, которое я только сумел найти: Не-Я. В том месте, которое мы не успели переделать в соответствии со своими представлениями, можно найти очень глубокую и древнюю форму мудрости. «В основе всей красоты лежит нечто нечеловеческое», – писал Альбер Камю. Мы замечаем это нечеловеческое начало, только когда снимаем розовые очки. Затем, писал Камю, мы осознаем, что этот мир «чужд и несводим к нам» – ощущение, хорошо знакомое и Торо, и Хаксли. «Эти холмы, мягкость неба, очертания деревьев в ту же самую минуту теряют иллюзорный смысл, который мы им придавали, – писал он. – Первобытная враждебность мира восстает и смотрит на нас сквозь тысячелетия». Мы, избыточно цивилизованные люди, заботимся о дикой природе, потому что она подпитывает и одновременно воплощает собой ощущение Не-Я, словно бесстыдно обнаженная земля, увидев которую, человек со страхом и благоговением, граничащим с бессмыслицей, восклицает: Контакт!

– Она интересуется средневековой музыкой и старается выяснить все, что можно, о более ранней. О ней почти ничего не известно: мы знаем, что Нерон играл на скрипке, но что именно он играл? Иисус с апостолами, воспев, пошли на гору Елеонскую[87], но что именно они пели? А вдруг, услышав это пение, мы бы ужаснулись тому, как Спаситель гнусаво скрипит и воет? Мы можем восстановить музыку прошлого лишь за последние несколько веков, но музыка очень часто – ключ к человеческим чувствам. Холлиер мог бы этим поинтересоваться.

* * *

Мы с Дойи пошли по Аппалачской тропе на север и, войдя в ритм, вскоре легко преодолели Лосиную гору. На тропе то и дело попадались цепочки глубоких лосиных следов и кучи оливковых шариков, однако самих лосей мы так и не увидели. С вершины горы открывался такой же вид, как с борта самолета, нырнувшего в облака. Растущие на склоне деревья негромко шелестели листвой. Мы были несказанно рады, когда наконец добрались до укрытия – характерного для Аппалачской тропы деревянного навеса, с боку похожего на написанную курсивом заглавную букву L[18]. Кто-то предусмотрительно завесил вход брезентом, чтобы защитить помещение от ветра и дождя.

– Может быть, Мария это делает как раз для него. Она вроде бы им совершенно очарована.

– Есть кто-нибудь? – спросил Дойи.

– Дойи! – в унисон ответили несколько голосов.

– Я, кажется, слышал имя Марии? – К нам подошел Маквариш. – Это чудесное создание постоянно всплывает в разговорах. Кстати, я надеюсь, что не был сегодня излишне фамильярен с ее образом? Просто с тех самых пор, как я заметил эту Венеру в куче другого имущества вашего дядюшки, я был одержим ее сходством с Марией, а теперь, когда я забрал ее домой и рассмотрел в деталях, я в еще большем восторге. Она всегда будет рядом со мной – так невинно завязывая сандалию, словно рядом никого нет. Артур, если вам захочется вспомнить, как она выглядит, я всегда рад видеть вас у себя. Она к вам очень тепло относится, знаете ли.

Внутри было темно и душно. Стоял тяжелый запах. Хайкеры кутались в спальные мешки, просто лежали вповалку прямо на полу и стояли, прислонившись к задней стене. На голове у всех горели налобные фонарики. Дойи представил меня им справа налево: Гингко, молодой немец-альбинос с белой бородой и невероятно голубыми глазами; Сокс, веселая темноволосая молодая женщина, получившая своё прозвище из-за сходства с Сакаджавеей, хотя она и была американкой корейского происхождения; Поймай-Меня-Если-Сможешь, американец корейского происхождения лет сорока, спокойный, с высокими скулами, вечно улыбающийся и славящийся своей невероятной скоростью; и Древесный Лягушонок, белый молодой человек с густыми каштановыми волосами, который часто говорил незнакомцам на тропе, что работает дворецким, поскольку, по его словам, гораздо интереснее врать, чем честно говорить, что ты являешься обычным инженером. С кем-то из них Дойи был знаком несколько месяцев, с кем-то – всего несколько дней, однако со всеми он сумел наладить одинаково хороший контакт. Мы бросили свои рюкзаки под навес, и Дойи попросил всех подвинуться, чтобы освободить для нас немного места. Хайкеры немного замешкались, поэтому Дойи пришлось пошутить, чтобы немного их поторопить: «Не спешите. Мы можем подождать секунд десять». Они рассмеялись и быстро потеснились.

– Почему вы так думаете? – спросил Артур.

Мы с Дойи переоделись, забрались в спальные мешки и начали готовить себе ужин. Древесный Лягушонок сказал, что в походе он начал пользоваться словами из языка чероки, которым научил его Дойи: «дерьмо» («дай га си»), «дерьмо!» («И ха»), «вода» («Ама») и «Осда Нигада», что означает «все хорошо». Фраза «Осда Нигада!» сначала стала девизом, а потом и неофициальным названием этой компании хайкеров: команда «Осда Нигада».

– Потому что я вообще много знаю о ее мыслях. Один мой друг, вы с ним не знакомы, – очень забавный типчик, некто Парлабейн, – с ней близок. Он трудится на Холлиера – называет себя его фамулюсом, подумайте, какая прелесть, – и потому все время видит Марию, она работает в комнатах Холлиера. Они постоянно болтают по душам, и Мария рассказывает ему абсолютно все. Ну, не прямо, конечно, но он умеет читать между строк. Разумеется, она обожает Холлиера, но вы ей тоже очень нравитесь. Вас нельзя не любить, дорогой мой мальчик.

Сидя над горелкой, сделанной из банки кока-колы и готовя в кастрюле лапшу соба, я внезапно снова почувствовал себя сквозным хайкером. Древесный Лягушонок великодушно угостил нас с Дойи двумя маффинами, которые он привез из города. Они были липкими и плотными, поэтому нам пришлось срывать обертку зубами (нет ничего вкуснее, говорит старая хайкерская поговорка, чем еда, которую тебе не пришлось нести с собой). В знак благодарности Дойи научил всю компанию новой фразе на языке чероки: «Гу Гей Ю И», что означает «Я люблю тебя», и сразу уточнил, что произносить ее можно только тогда, когда ты действительно имеешь это в виду.

Он легонько тронул Артура за рукав, как часто трогал и меня. Эрки обожает хватать людей руками.

Древесный Лягушонок склонился над своим дневником, записывая события прошедшего дня. Он писал книгу о своей матери, которая пыталась пройти всю Аппалачскую тропу, но не смогла завершить поход из-за рака, и о том, как он свою очередь отправился на гору Ката-дин, чтобы развеять над ней ее прах. В обмен на маф-фин я протянул ему помятый номер New Yorker, однако Лягушонок только вежливо отмахнулся. «Слишком тяжело», – сказал он, имея в виду вес бумаги, а не содержание журнала.

– Только ни в коем случае не подумайте, что я сам стараюсь втереться к ней в симпатию, – продолжал он. – Хотя, конечно, Мария ходит ко мне на лекции и сидит в первом ряду. И мне это чрезвычайно приятно, потому что студенты в среднем не украшают обстановку, а я не могу устоять перед женщинами, которые украшают. Знаете, я обожаю женщин. Этим я не похож на Рабле, зато очень похож на сэра Томаса Эркхарта.

Они говорили главным образом о времени и еде; о том, когда они доберутся до определенных гор, городов или штатов; о том, что они едят, ели, будут есть и хотели бы поесть. Внутренняя жизнь хайкера, прошедшего большую часть Аппалачской тропы, представляет собой странную смесь угасающего энтузиазма, нарастающего чувства голода, умеренного нетерпения и спокойной сосредоточенности. Притяжение горы Катадин заставляло их идти по тропе примерно в одном и том же темпе. Недавно они договорились всей компанией попробовать подняться на эту гору, даже несмотря на необходимость подстраиваться под более медленных членов команды. Сверившись с путеводителем, Древесный Лягушонок в тот вечер сказал, что скорее всего они доберутся до финиша к 7 июля. Дойи улыбнулся при мысли о священном для чероки зеркальном сочетании цифр 7/7. В нем было сияние судьбы.

И он ушел прощаться с деканом.

* * *

Что или кто делает тропу дикой? Люди, которые проложили ее, люди, которые ходят по ней, или земли, по которым она проходит? Правильный ответ – комбинация всех трех факторов. Аппалачская тропа приобрела репутацию дикой тропы во многом благодаря культовым местам дикой природы, которые она соединяет: гору Катадин, Великие Дымящиеся горы, Голубой хребет, Камберлендские горы, Зелёные горы, Белые горы, гору Бигелоу и самый опасный участок Аппалачской тропы под названием «100 миль дикой местности». Объединить эти объекты дикой природы удалось благодаря реализации масштабного проекта по массовой скупке земли, которым занималась организация «Appalachian Trail Conservancy». Вдоль тропы была создана почти непрерывная зона охраняемых земель шириной в тысячу футов, которую иногда называют «самой длинной и самой стройной частью системы национальных парков Америки».

– Сэра Томаса Эркхарта? – переспросил Артур. – Ах да, это переводчик. Мне, кажется, уже ненавистен сам звук его имени.

Однако эти земли никогда бы не стали охраняемыми, если бы хайкеры и активисты не взялись за их защиту. Аппалачская тропа, как и любая другая тропа, является творением огромного множества людей: пешеходов, строителей, защитников природы, администраторов, благотворителей и чиновников. Однако сама идея построить эту тропу принадлежит одному-единственному человеку – лесничему, защитнику дикой природы, мечтателю и утописту по имени Бентон Маккей. Даже сегодня тропа несет на себе отпечаток его блестящего и неординарного ума.

– Если вы знакомы с Эрки, вам придется все время слушать про сэра Томаса, – сказал я. И добавил – желчно (я в этом признаюсь, но Эрки меня бесит): – Посмотрите энциклопедические статьи о нем и его биографии, и вы обнаружите: по всеобщему мнению, сэр Томас был самовлюблен до умопомрачения.

Идея Аппалачской тропы, насколько нам известно, впервые пришла двадцатиоднолетнему Маккею в голову в 1900 году во время похода по Зеленым горам, что находятся в штате Вермонт. Он залез с приятелем на дерево на вершине горы Стрэттон, чтобы полюбоваться видами, и, почувствовав головокружение от «планетарного чувства», как он позже выразился, Маккей вдруг как наяву увидел тропу, которая проходила по всем Аппалачским горам с севера на юг. Два года спустя, работая в летнем лагере в Нью-Гэмпшире, он поделился этой идеей со своим боссом, но тот назвал ее «чертовски глупой затеей».

Артур ничего не сказал, только подмигнул. Затем тоже пошел прощаться с деканом, а я вспомнил, что, как замдекана, обязан вызвать такси для миссис Скелдергейт. Выполнив долг, я поспешил к себе в надвратные комнаты, чтобы записать для «Нового Обри» все, что услышал за вечер. «Как они болтали во хмелю».

История доказала обратное. На самом деле, именно в этот момент появились все условия для реализации такого дерзкого проекта, как прокладывание пешеходной тропы длиной в две тысячи миль. В начале века в газетах и книгах начали все чаще писать об Америке как о стране слабого здоровья, деградирующей морали и безудержного стяжательства. Мальчики росли хилыми, а девочки – «распущенными, расфуфыренными и праздными». Эти опасения отчасти объяснялись стремительной урбанизацией; например, в 1900 году на Манхэттене проживало больше людей, чем в наши дни. Время, проведенное на природе или, как тогда модно было говорить, на «свежем воздухе», считалось средством лечения болезней общества. Поезда (а вскоре и автомобили) упростили поездки в горы. По всему северо-востоку начали открываться летние лагеря. (Летний лагерь «Сосновый остров», в который я ездил в детстве, был основан в 1902 году.) На рубеже веков зародилось и скаутское движение. В 1902 году писатель-натуралист Эрнест Томпсон Сетон основал клуб для мальчиков под названием «Лига лесных индейцев», который позже вдохновил Роберта Баден-Пауэлла на создание скаутского движения. «Наступил момент, – писал Сетон в 1907 году, – когда вся нация обращается к жизни на открытом воздухе».

3

К тому времени федеральное правительство, под давлением таких консервационистских организаций как «Аппалачский Горный клуб» и «Сьерра-Клуб», уже активно переводило огромные участки земли в общественное пользование. Этот процесс был запущен в 1864 году, когда Авраам Линкольн по совету Фредерика Ло Олмстеда подписал закон, в соответствии с которым Йосемитская долина и близлежащая роща гигантских секвой стали землями общественного пользования. Олмстед, знаменитый проектировщик Центрального парка, настаивавший на том, чтобы парк оставался открытым для «бедных и богатых, молодых и старых, порочных и добродетельных», предупреждал Линкольна, что если Йосемитская долина попадет в частные руки, она может превратиться в огороженный забором парк, в котором так же, как и в Англии, будут прогуливаться только богачи. Подписав закон «О Йосемитском гранте», Линкольн заложил основу системы национальных парков. Консервационистское движение вышло на новый уровень развития в 1901 году, когда такой заядлый путешественник и охотник, как Теодор Рузвельт стал президентом. В своем первом обращении к Конгрессу он призвал к созданию серии национальных лесов. К концу своего президентства в 1909 году он успел выделить земли под сто пятьдесят национальных лесов, пятьдесят один федеральный птичий заповедник и пять национальных парков. В общей сложности он защитил около 230 миллионов акров общественных земель.

«Новый Обри» начал внушать мне ужас. Он был задуман как портрет университета, нарисованный с натуры, но стал слишком напоминать личный дневник, причем такой, которому его хозяин исповедуется в постыдных вещах. Слишком мало про других людей; слишком много про Симона Даркура.

Тем временем начала набирать популярность новая концепция троп. Проектировщики обратили свое внимание на разрозненные кластеры троп, которые когда-то окружали самые популярные туристические направления, и придумали как объединить эти кластеры в сети. Вскоре возникло понятие «сквозная тропа» – тропа, которая никогда не заканчивается. В 1910 году школьный учитель Джеймс П. Тейлор, любивший ходить со своими учениками в долгие походы, предложил создать тропу, которая бы соединяла все самые высокие горы в Вермонте. Он назвал ее «Длинной тропой».

В эту интеллектуальную среду и предстояло погрузиться Маккею. Он окончил Гарвард за несколько месяцев до инаугурации Рузвельта и вскоре после этого получил степень магистра в Гарвардской школе лесного хозяйства. В последующие десятилетия он работал в сфере лесного хозяйства и планирования, благодаря чему получил хорошее представление о том, как люди могут преобразовывать ландшафты (и наоборот). В 1912 году он провел исследование, посвящённое ливневым стокам на Белых горах, которое доказало, что вырубка лесов способствует наводнениям. Отчасти в результате этого исследования Белые горы были позднее объявлены Национальным лесом.

Я мало пью, и спиртное не бросается мне в голову, но после гостевого вечера я был сам не свой – и несколько стаканов вина, выпитых в промежутке между шестью и десятью часами вечера, этого не объясняли. Сегодняшний день должен был оставить по себе приятное чувство: утром я неплохо поработал, после обеда завершил дела с наследством Корниша, заполучил два первоклассных рисунка Бирбома, которые никогда не публиковались, а следовательно, были совершенно мои – лакомый кусочек для коллекционера: любому из них известна эта страсть к единоличному обладанию. Гостевой вечер прошел удачно, исполнители завещания Корниша хорошо провели время за мой счет. Но я был в меланхолии.

За двадцать лет Маккей превратился из нескладного студента в темноволосого интеллектуала с ястребиным лицом, который носил очки и никогда не выпускал трубку изо рта. Все эти годы он не переставал вынашивать идею, как он ее называл, «Аппалачской тропы». В 1921 году он потерял свою жену Бетти – суфражистку и пацифистку, – которая утопилась в проливе Ист-Ривер на Манхэттене. Убитый горем Маккей укрылся на ферме своего друга в Нью-Джерси и на время отошёл от дел, чтобы изложить свои мысли об Аппалачской тропе на бумаге. То, что он задумал, было больше чем просто тропой. Безобидное название, которое он дал своему теперь уже историческому проекту – «Аппалачская тропа: проект регионального планирования», – совершенно не передавало радикальную суть документа. На самом деле он видел в тропе не что иное, как средство от худших болезней урбанизации, капитализма, милитаризма и индустриализма – всего того, что он называл «проблемой жизни».

Священник, получивший профессиональную подготовку, должен уметь разбираться с такими вещами. Я задал себе пару откровенных вопросов, и все стало ясно. Дело в Марии.

Огромное влияние на взгляды Маккея оказал пятисот-страничный философский трактат «Экономика счастья», автором которого был его брат Джеймс. Опираясь на труды Бентама, Мальтуса, Дарвина, Спенсера и Маркса, Джеймс Маккей стремился разработать методы борьбы с самыми уродливыми проявлениями индустриализма. Вместо общества независимых акторов, каждый из которых думает только об увеличении прибыли, что невольно приводит к «огромному и постоянно растущему избытку страданий», он предлагал строить устойчивую экономику, управляемую технократической элитой, стремящейся максимизировать «выход счастья». Предвосхищая неизбежный вопрос о том, как правительство может измерить уровень счастья нации, он приводил множество уравнений и графиков, доказывающих возможность количественного измерения уровня благоденствия. (Биограф Ларри Андерсон язвительно заметил, что по иронии судьбы, это был «вероятно, самый грустный и суровый трактат, когда-либо посвященный теме счастья».)

Она первоклассная студентка и очаровательная девушка. Ничего необычного. Но она занимала слишком большое место в моих мыслях. Я глядел на нее, слушал ее ответы на занятиях и тревожился из-за того, что знал про нее и Холлиера. То, что он однажды поимел ее на старом диване, было неприятно, но такое случается и не стоит излишнего расстройства, особенно если учесть, что Холлиер явно находился в состоянии притупленного восприятия, так хорошо описанном Робертой Бернс. Но Холлиер думал, что Мария в него влюблена, и это меня тревожило. Что она в нем нашла? Конечно, он выдающийся ученый, но она же не такая дура, чтобы влюбиться в этот внешний атрибут человека, во всех других отношениях совершенно неподходящего. Он красив, если вам нравятся лица с резкими чертами, мрачные, словно их владельцев преследуют призраки или терзает повышенная кислотность желудка. Но если оставить в стороне способности ученого, Холлиер – полный осел.

Что самое важное, Джеймс Маккей убедил своего брата в том, что для решения социальных проблем необходимо менять систему, а не человеческую природу. Став одним из самых известных представителей консервационистского движения, Маккей почти перестал писать об алчности и излишествах. Вместо этого он предпочёл сосредоточиться на окружающей среде. Его интересовало то, как она влияет на нас и что в ней надо изменить, чтобы сделать нас сильнее. Проведя большую часть своего детства в Нью-Йорке (который он ненавидел), он решил подвергнуть критике одну из самых очевидных проблем современности: перенаселенные гиперконкурентные каменные джунгли мегаполисов.

Нет, Даркур, это несправедливо. Он умеет глубоко чувствовать: посмотри, как он верен этому безнадежному неудачнику Парлабейну. Чертов Парлабейн! Он разболтал Макваришу про Марию, и, когда Эрки сказал «умеет читать между строк», мне стало совершенно очевидно, что они обсуждали ее и делали какие-то выводы – совершенно несправедливые, как все выводы мерзких характером мужчин относительно женщин.

С самого начала Бентон ставил перед собой цель преодолеть чувство отчуждения, которое веками накапливалось у евроамериканцев. Первым делом, решил он, необходимо создать за пределами городов пространства – «святилища и убежища от суеты повседневной мирской коммерческой жизни», – в которых люди могли бы научиться жить заново. Он приветствовал создание национальных парков, но сожалел о том, что все они находятся слишком далеко от городов; в то время из семнадцати национальных парков только один находился к востоку от реки Миссисипи. Бентон писал, что естественный зеленый пояс дикой природы – Аппалачские горы, – расположен «в пределах одного дня езды от центров, в которых проживает более половины населения Соединенных Штатов».

Вдоль тропы Маккей хотел построить не только навесы, но и некоммерческие лагеря дикой природы, коллективные фермы и оздоровительные центры, в которых жители промышленных центров Америки могли бы отдохнуть на свежем воздухе[19]. Плохое самочувствие и неудовлетворенность жизнью, по его мнению, объясняется тем, что цивилизованные люди не способны выживать в дикой природе. Они разучились добывать пищу, делать что-то своими руками и путешествовать пешком. Их выживание полностью зависело от экономики, что приводило к переутомлению и делало их несчастными. Людям нужно «вернуться к земле», писал Маккей.

Артур Корниш ей нравится, подумать только! Нет, «очень нравится» – это Эрки сказал. Очередное преувеличение. Но преувеличение ли? Зачем ей понадобилось упоминать Корниша, когда мы говорили о методах записи средневековой музыки? Что-то насчет коллекции его дяди, но имело ли это отношение к делу? Мне прекрасно известна привычка влюбленных вставлять в любой разговор имя любимого человека – только для того, чтобы лишний раз произнести это волшебное слово, ощутить его во рту.

Некоторые из его предложений в конечном итоге оказались на удивление прозорливыми. Так, вдоль всей тропы были построены укрытия, которые находилось не более чем в дне пути друг от друга. Он настаивал на том, что тропу должны обслуживать волонтеры, а не наемные рабочие, потому что для волонтеров «„работа“ – это на самом деле „игра“». Кроме того, он был прав в том, что строительство тропы длиной в две тысячи миль оказалось не настолько сложным делом, как могло показаться в начале, потому что ее не нужно было создавать ex nihilo (лат. «из ничего». – Прим. переводчика). Строители тропы просто соединили существующие тропы, включая Длинную тропу, сто пятьдесят миль которой вошли в Аппалачскую тропу.

Даркур, твоя беда в том, что ты позволил себе сойти с ума из-за девицы.

В 1927 году Маккей получил приглашение выступить на Конференции по тропинкам Новой Англии. Представленный им доклад «Культура открытого воздуха: Философия сквозных троп» оказался для слушателей полной неожиданностью. Маккей выступил с пламенной речью, в которой изложил свой грандиозный план по созданию коридора, связывающего между собой волонтерские лагеря. Приводя в пример Древний Рим, он противопоставлял упадочнические метрополии варварским окраинам. Он критиковал «леденцовость» любивших джаз и пикники горожан, и утверждал, что в отличие от этих человекоподобных «медуз», сильный, жесткий и здравомыслящий пролетариат обязательно заинтересуется его тропой.

Это вызвало очередную внутреннюю бурю, после чего я попытался применить ряд освоенных мною методов теологической критики для изучения собственного сознания.

«А теперь я перехожу прямо к сути философии сквозных троп, – заявил Маккей. – Это организация нашествия варваров. Это противодействие наступлению метрополий… Поскольку цивилизованные люди опираются на города, мы, варвары, должны опираться на горные вершины».

Даркур, твоя беда в том, что ты начинаешь влюбляться в Марию Магдалину Феотоки. Что за имя! Мария Магдалина, женщина с семью бесами; и Феотоки, Божественное материнство Девы Марии. Конечно, у людей бывают самые удивительные имена, но какой контраст! Именно он не давал мне покоя.

Утопические взгляды Маккея заставили побледнеть от ужаса благородных представителей «Юго-Восточного сообщества строителей троп», однако работы по прокладыванию тропы начались незамедлительно. Непосредственно строительством, к которому Маккей не проявлял особого интереса, руководил уроженец штата Мэн Май-рон Эйвери, физически крепкий, похожий на футбольного хавбека прагматик, под руководством которого в 1937 году появилась тропа, соединившая в единое целое лесовозные дороги, старинные тропы и сотни миль свежепрорубленных узких просек. Впрочем, большинство идей Маккея так и не были реализованы: лагеря, фермы и санатории строить никто собирался. Тщательно продуманная концепция была заметно упрощена и воплощена в жизнь только в виде извилистой лесной тропы.

О болван! О кретин! О тварь втройне безумная![88]

Маккей в конце концов смирился с тем, что задуманная им тропа стала всего лишь «тропой бесконечных экспедиций» по дикой местности. В 1971 году, в ответ на просьбу интервьюера назвать «конечную цель» Аппалачской тропы, девяностодвухлетний, почти полностью ослепший Маккей дал по-дзенски простой ответ:

1. ходить;

«До какой степени человек, вроде бы в здравом уме, может сам себя обманывать?» – «Ты – полнеющий священник средних лет…» – «…да, но твоя Церковь разрешает священникам вступать в брак, не забывай об этом…» – «Заткнись, разве я сказал хоть слово о браке?» – «…но ты о нем думал, и, кроме того, у тебя ископаемые, мещанские взгляды, для тебя любовь и брак неразрывно связаны…» – «…вернемся к делу. До какой степени человек, вроде бы в здравом уме, может сам себя обманывать? Ты сделал неплохую карьеру, живешь обеспеченной жизнью…» – «…но одинокой…» – «…кто разгладит подушку, на которую опустится твоя голова в час смерти?» – «…ты что, всерьез ожидаешь, что эта прекрасная женщина проводит тебя до могилы?» – «До какой степени человек, вроде бы в здравом уме, может сам себя обманывать? Что ты можешь ей предложить? Поклонение». – «Подумаешь! Ей будут поклоняться десятки мужчин – молодых, красивых, богатых, как Артур Корниш». – «Он, должно быть, ее любит: вспомни, как ему неприятны были сегодняшние разговоры Эрки о ней, сначала днем, а потом вечером. Есть ли у тебя хоть один шанс в соперничестве с ним? А с Красавчиком Клемом? Даркур, ты дурак».

2. смотреть и

Разумеется, я могу любить ее безнадежно. История знает множество таких случаев. Начиная со времен, упомянутых Робертой Бернс, – с тех пор, как наши волосатые предки перестали кусать своих женщин и кидать им кости от своего ужина, съеденного сырым. Человечество понесло еще больший груз безнадежной любви с тех пор, как Идеалист и Бабник стали разными аспектами одного и того же влюбленного.

3. видеть то, что вы видите!

Да, я идеалист, несомненно. У меня есть определенный опыт, но я довольно давно не… и не могу сказать, что мне этого сильно не хватало… Но Мария молода и в расцвете красоты. Одного обожания и остроумных разговоров ей будет недостаточно.



Господи, как я вообще в это вляпался?

Впрочем, идеи Маккея до сих пор продолжают витать в воздухе. Бунтарская сущность Аппалачской тропы вышла наружу совершенно неожиданным образом и стала особенно заметной в сообществе хайкеров, которые после окончания Второй Мировой войны хлынули на тропу в поисках смысла жизни и решений своих проблем. Косматые и дурно пахнущие кочевники, они были и остаются живым воплощением варваров Маккея. В июле их можно увидеть голосующими под проливным дожде на шоссе в южном Нью-Гэмпшире; рыскающими, словно волки, по гигантским, залитым ледяным светом продуктовым магазинам Вирджинии; спящими втроём на одной кровати в мотелях Пенсильвании. Время от времени их можно встретить даже на Таймс-Сквер, куда они приезжают с Медвежьей горы на дневном поезде. Как сказал мне один бывший сквозной хайкер, «большинство людей живет в городах и иногда выбирается в леса. Сквозные хайкеры живут в лесу и иногда выбираются в города».

Уютно расположившись под навесом, команда Осда Нигада улеглась спать. Я заткнул уши восковыми берушами, чтобы не слышать храпа и стука дождя по жестяной крыше. Около десяти вечера, уже после захода солнца, кто-то посветил мне фонариком прямо в глаза. Я вытащил беруши. «Эй, – раздался чей-то голос. – Простите. Вы не могли бы немного подвинуться? У меня нет палатки». Немного поворчав, мы переставили свои вещи, чтобы промокшему до нитки новичку было куда прилечь.

4

Сразу после восхода солнца началась суета. Провисевшие всю ночь на бельевой веревке вещи толком так и не высохли, а шерстяные носки и вовсе пришлось отжимать руками. Готовить завтрак никто не стал; все довольствовались энергетическими батончиками, парой пригоршней сухой смеси либо ложкой арахисового масла.

Однако я вляпался. По уши влюблен в собственную студентку – в такой ситуации преподаватель выглядит либо негодяем, либо дураком. В течение многих недель я делал все, что мог: не разговаривал с Марией вне занятий, чрезвычайно скрупулезно оценивал ее работы, но они были настолько безупречны, что это не составило особой разницы. Я был полон решимости держать свое безумие взаперти.

При свете дня стало понятно, что ночной гость шёл по тропе с севера на юг, то есть от горы Катадин к горе Спрингер. В северных штатах таких людей было видно издалека, потому что они еще не успевали отрастить длинную бороду и предпочитали идти в одиночку. Этот человек не был исключением. Он сказал, что отправился в поход всего тринадцать дней назад (накануне вечером Древесный Лягушонок говорил, что до горы Ката-дин они планируют добраться примерно через двадцать четыре дня).

– Ты прошел четыреста тридцать миль за тринадцать дней? – спросил Дойи, быстро прикинув в уме расстояние до горы.

Но моей решимости был нанесен страшный удар, а в сердце разгорелся могучий огонь, когда после последнего занятия перед Рождеством Мария задержалась и робко сказала:

– Угу, – только и сказал незнакомец, после чего легко поднял рюкзак и вышел на улицу.

– Профессор Даркур, вы бы не согласились прийти на ужин к моей матери на следующий день после Рождества? Мы будем очень рады, если вы сможете.

Удивленные хайкеры ненадолго притихли.

Рады! Рады!! Рады!!!

– Он не идет, а прям несется по тропе, – сказал Дойи.

– Он делает по тридцать миль в день по Мэну и Нью-Гэмпширу? – сказал Древесный Лягушонок. – Вау.

Хайкеры один за другим натягивали мокрые ботинки и, глубоко вздохнув, словно собираясь прыгнуть в ледяную воду, покидали укрытие. Я вышел последним. Солнца не было видно. Растения поникли, как будто у них после бурной ночи началось похмелье; одинокая розовая орхидея тихонько плакала в сторонке.

Чтобы поскорее наверстать упущенное, я бегом поднялся на гору и спустился вниз с другой стороны. Перейдя дорогу, я оказался в чистом поле, заросшем высокой травой, где с удивлением обнаружил розового пластмассового фламинго и самодельную вывеску, на которой был нарисован веселый старик с мороженым в руках. Надпись на вывеске гласила: «Билл Экерли / Его мороженое притягивает сюда всех хайкеров, / Его вода вкуснее твоей, / Черт побери, его крокет лучше твоего. / Все это бесплатно – да, бесплатно!!». Я пошел по узкой тропинке и вскоре увидел синий дом, украшенный тибетскими молитвенными флагами. На заднем дворе находилась площадка для игры в крокет. Дойи сидел на крыльце и разговаривал с Экерли, который, увидев меня, встал, чтобы пожать мне руку. У Экерли было вытянутое лицо, редкие седые волосы, большие очки и немного блаженная улыбка.

Второй рай V

Он спросил, как меня зовут. Я представился.

1

– Космонавт? – мечтательно произнес он. – Типа здесь как в космосе…

Мы долго сидели на крыльце дома Экерли, беседуя о Тибете (где он побывал), произведениях Гомера (которые он изучал) и сквозных хайкерах (которых он каждое лето бесплатно кормил в течение десяти лет – подобные обычаи хайкеры называют «магией тропы»).

Парлабейн стал постоянным атрибутом моей жизни, и я приняла это без радости, но философски, если мне будет разрешено использовать такое слово. Я не уверена: в результате более глубокого знакомства с Парлабейном стало ясно, что словом «философия» разбрасываться нельзя. Это была его специальность: он – профессиональный философ, по сравнению с которым большинство людей, обращающих умы к великим вопросам, – лишь путаники с кашей в голове. Но если мне позволят употребить слово «философски» для обозначения мрачной капитуляции перед лицом неизбежного, то я приняла почти ежедневное одно-двухчасовое пребывание Парлабейна в комнатах Холлиера философски.

Незаметно наш разговор перешел к Дойи и наследию чероки.

– Мы должны воздать ему должное, – сказал Экерли, указывая на Дойи. – Он наш предок. Его народ первым пришёл в эти земли. Знаете, люди говорят, что Америку открыл Христофор Колумб, но это не так.

Вместе с монашеской рясой он отбросил особую манеру держаться – полуподобострастную-полупрезрительную. Он больше не был нищенствующим монахом, втайне презирающим тех, у кого просит милостыню. Но вязанье он по-прежнему носил с собой, в коричневом бумажном пакете из магазина, где, кроме этого, лежало несколько книг и что-то похожее на грязное полотенце. Вспоминая его слова, я слышу щелканье вязальных спиц, которое их сопровождало. Теперь Парлабейн преподавал философию на вечерних курсах, где люди зарабатывали университетский диплом медленно, по крупицам. Мне страшно думать, чему он их учил, потому что от вещей, которые он говорил мне, у меня иногда стыла кровь в жилах.

– Он заблудился, – сказал Дойи.

– Молли, я отношусь к числу настоящих философов-скептиков, которых очень немного в мире. О да, проповедники скептицизма существуют, но они своей жизнью доказывают, что сами не верят в свои проповеди. Они любят своих родных, жертвуют в фонд борьбы с раком, терпеливо и порой одобрительно слушают всю ту чушь, из которой в основном состоят разговоры о политике, обществе, культуре и прочем, – даже в университете.

Однако подлинный скептик все время живет в атмосфере тщательно поддерживаемого сомнения во всем; для скептика любое утверждение или предположение недостаточно хорошо, чтобы с ним согласиться. Разумеется, если какой-нибудь глупец скажет скептику, что сегодня хорошая погода, тот, скорее всего, кивнет, потому что у него нет времени спорить с дураком о подлинном значении слова «хороший». Но во всех важных вопросах он воздерживается от суждений.

– Совершенно верно. Колумб был ужасным человеком.

– Неужели он не признает хотя бы некоторые вещи хорошими, а некоторые – плохими? Желательными или нежелательными?

Дойи печально кивнул.

– Это было бы решение из области этики. Цель скептика в вопросах этического характера – разоблачить всякие претензии; суждения такого типа, про которые вы говорите, претенциозны, ибо непременно основаны на какой-либо метафизике. Метафизика же – это попросту болтовня, хотя, надо признать, часто увлекательная. Скептицизм стремится помочь метафизическим суждениям уничтожить самих себя – повеситься на собственных подтяжках, так сказать.

– Но тогда у вас вообще ничего не остается!

– Ну, – добавил Экерли, – по большому счету, мы все дети.

– Не совсем так. Остается осторожное согласие с тем фактом, что противоположность любого общего утверждения можно доказать с тем же основанием, как и само это утверждение.

Когда мы взяли рюкзаки и собрались уходить, Экерли напоследок крепко обнял нас. Вернувшись на тропу, я спросил Дойи, не показалось ли ему странным, что Экерли назвал его «нашим предком». Он только отмахнулся. «На этой земле живет много хороших людей, – сказал он. – Что мне больше всего нравится в этом походе, так это встречи с такими людьми, как Билл». Он не переставал испытывать благоговейный трепет перед той добротой, которую Аппалачская тропа пробуждала в людях. Однажды, когда у него особенно сильно разболелось колено, какой-то хайкер предложил ему помочь донести рюкзак до ближайшего привала. Дойи вежливо отказался, хотя и был тронут до глубины души тем, что совершенно посторонний человек был готов удвоить свою ношу только для того, чтобы облегчить его страдания.

– Я не верю, что вы это всерьез! Месяца не прошло, как вы разгуливали в рясе. Значит, у вас не было никакой веры? Все это один циничный маскарад?

– По-моему, это и есть настоящая магия тропы, – сказал он. – Когда люди бескорыстно помогают людям.

– Ни в коем случае. Вы делаете вульгарное предположение о связи скептицизма с цинизмом. Цинизм – дешевка, циники обычно – ворчливо-сентиментальные люди. Христианство, да, пожалуй, и любая вера, достойная уважения в интеллектуальном плане, приемлема для скептика, поскольку он сомневается в способности чисто человеческого разума что-либо объяснить или оправдать; но христианство учит, что именно с грехопадением человека в мир пришло сомнение. За этим миром неуверенности и скорби лежит истина, и вера указывает путь к ней, поскольку она основана на существовании чего-то, что превыше человеческого познания и опыта. Скептицизм – от мира сего, дорогая моя, а вот Бог – не от мира сего.

* * *

– О боже!

Тропа, которой перестают пользоваться, со временем исчезает. Однако в послевоенную эпоху, когда американцы начали массово ходить в походы, возникла новая опасность: тропы стали подвергаться чрезмерной нагрузке. Как говорили в 1970-е годы, их «залюбили до смерти». Полчища хайкеров штурмовали горы в тяжелых ботинках, прозванных «вафельными топталками», грубые подошвы которых разбивали тропы и приводили к эрозии почвы. Сильнее всего пострадали самые популярные тропы, поскольку более половины хайкеров пользовались только 10 % троп. В Дымящихся горах, где можно было передвигаться верхом, некоторые из троп стали походить на глубокие траншеи, тогда как на севере, где земля более каменистая, они расширились до сорока футов.

Тогда строители троп начали проектировать так называемые устойчивые тропы, которые сводили к минимуму риск эрозии, обходили чувствительные растения и исключали вероятность загрязнения близлежащих источников воды. К 1990-м годам современные туристические тропы, успевшие к тому времени появиться даже там, где прежде вообще никогда не было никаких троп, начали обретать совершенно новую форму и внутреннюю логику. Возникло понимание, что тропы должны не просто приводить в самые удаленные уголки дикой природы, они при этом не должны наносить вред этой самой природе.

– Вот именно. Таким образом, моя вера не мешала и не мешает мне быть скептиком по отношению ко всему, что находится в сем мире. Без Бога скептик повисает в вакууме, и его сомнение – его победный венец – одновременно является его трагедией. Трагедия человека без Бога так ужасна, что я не могу думать о ней дольше минуты или двух зараз. Падение человека было столь огромным несчастьем, что большинство людей просто не способно его вынести.

Управление людьми и управление водными ресурсами, как оказалось, являются двумя основными сложностями, возникающими при создании устойчивых троп. К сожалению, решить одну проблему иногда можно только в ущерб другой. Например, строители троп любят делать каменные ступени на крутых склонах, потому что они обеспечивают твёрдую поверхность под ногами и разбивают стекающие с гор потоки воды, замедляя тем самым эрозию. Однако сами хайкеры не жалуют ступени, потому что в горах они выглядят слишком инородно и по ним тяжело подниматься. Поэтому хайкеры предпочитают идти вдоль лестниц, что приводит к усилению эрозии. Чтобы помешать этому, строители ставят с обеих сторон лестниц так называемые гаргульи – крупные зазубренные камни.

– Ни в чем нет уверенности, кроме Бога?

Похожая проблема возникает на петляющих под 180 градусов горных тропах, которые специально создаются такими для уменьшения угла наклона тропы и замедления эрозии. Если, оказавшись на одном из таких поворотов, хайкер видит следующий поворот, он почти наверняка срежет путь. Любому строителю троп известна аксиома, что уставший хайкер становится эгоистом. Многие находят эту тенденцию крайне печальной. «Я всегда говорю, что все эти заморочки с „управлением хайкерами“ можно решить, просто избавившись от хайкеров», – пошутил Морган Соммервилль, бывший руководитель бригады строителей троп.

– Семь слов. В семистах тысячах, может быть, мне удалось бы изложить эту идею убедительнее, чем ваша резолюция в стиле «Ридерс дайджест».

Обнаружив обходную тропу, строители первым делом стараются ее заблокировать, но это не всегда помогает, поскольку при необходимости хайкеры становятся удивительно похожими на воду и в конце концов просачиваются сквозь любые препятствия для того, чтобы не сходить с пути наименьшего сопротивления. Соммервилль рассказал мне о том, как строители недавно пытались отвадить хайкеров от старой полуразрушенной тропы, ведущей к горе Макс-Патч, и для этого установили посреди старой тропы огромный знак, который показывал, где проходит новый маршрут. На всякий случай по обе стороны от знака они даже посадили рододендроны.

– Этого хватило месяца на два-три, – усмехнулся Соммервилль. – Люди просто вырывали самые уязвимые на вид рододендроны и продолжали идти вперёд. Я был там, и видел бесконечную вереницу людей, которые как ни в чем не бывало поднимались на гору по этой тропе. Ну а сам знак, призывавший идти другой дорогой, был кем-то повален.

– Можете не беспокоиться. Меня вы не убедили.

Профессиональный строитель троп по имени Тодд Бранхам однажды сказал мне, что он бы не задумываясь набросал веток или поставил большой камень в том месте, где у людей может возникнуть желание срезать путь.

– Дражайшая Молли, я не могу назвать себя вашим старым другом, но все же, надеюсь, я ваш друг, так что рискну быть откровенным: я не пытаюсь вас ни в чем убедить. Поскольку ваш ум находится на той стадии развития, на которой находится, и ваш возраст и состояние здоровья таковы, каковы они есть, а ваш пол – фактор, который сейчас модно не брать в расчет в интеллектуальных дискуссиях, крайне маловероятно, что я смогу вас убедить в правдоподобии выводов, к которым я сам шел более тридцати лет и пришел ценой больших душевных страданий. Я не собираюсь обращать вас в скептицизм. Но этот университет платит мне – довольно скудно – за высказывание утверждений, которые я считаю истинными, перед лицом разнообразных студентов. Именно это я и делаю.

– Но если тропа хорошо спланирована, – сказал он, – мне не придется этого делать, потому что люди сами захотят остаться на тропе. Им будет так интересно, что они не захотят сойти с тропы.

– Но если это их сломает? Нет истины, нет уверенности ни в чем.

Перед строителями троп стоит извечная проблема: как убедить людей делать то, что им следует делать (в интересах общего долгосрочного блага), а не то, что они хотят делать, следуя своим базовым инстинктам (в интересах краткосрочного личного блага)? Работая пастухом, я понял, что самый простой способ изменить траекторию движения группы – это приспособиться к ее желаниям. Бранхам придерживался того же мнения. Например, если люди слышат рев водопада, но не видят тропу, по которой можно до него добраться, они ее прокладывают сами. От подобных импровизированных троп трудно избавиться, потому что они неизбежно притягивают других хайкеров. Умный строитель сам найдёт оптимальный путь к этому водопаду и направит по нему хайкеров. В этом случае хайкеры удовлетворят своё любопытство, не причинив вреда природе.

– Значит, это их сломает. Они будут не в худшем положении, чем миллионы других людей, сломленных другими средствами, гораздо менее элегантными, чем мои курсы философии. Разумеется, я говорю им то же, что сказал вам: если человеческий разум отказывается признать свое подчинение чему бы то ни было, кроме самого себя, то жизнь становится трагедией. Бог – фактор, изгоняющий эту трагедию. Но очень часто мои студенты обращаются к философии, чтобы изгнать Бога – обычно какого-нибудь мелкого божка, сотворенного их собственными родителями. Как у многих людей, лезущих в интеллектуалы, у моих студентов – тривиальные умы; они обожают трагедию и сложность.

Чтобы знать все маршруты, по которым можно проложить тропу, строитель должен обладать обширными знаниями о соответствующей территории. Первым делом он изучает карты местности и составляет примерное представление об оптимальном маршруте, после чего проходит по нему пешком. Однажды в Бреварде, Северная Каролина, мне довелось понаблюдать за тем, как эту работу выполняет Бранхам. Сначала он просто прогуливался по местности, оценивая перепады высот и качество почвы, а также прокручивая в голове различные варианты тропы, чтобы найти идеальное решение. (Следя за его перемещениями по склону холма, я невольно вспомнил, что муравьи тоже не сразу определяются с выбором наилучшего маршрута.) Затем он начал размечать будущую тропу, приклеивая полоски оранжевого скотча к веткам деревьев на уровне глаз. Прилепив очередную полоску, он оборачивался, чтобы посмотреть, как она соотносится с остальными метками и прикидывал, какие деревья придётся срубить. Он сравнил этот процесс с игрой в шахматы.

– Ты всегда должен думать на семь ходов вперед. Ты смотришь на эти деревья и думаешь – этих не будет, этих тоже не будет, а это можно обойти.

Это был один из Парлабейнов. Я знала еще как минимум одного, не считая того Парлабейна, который пожирал спагетти, хлестал дешевое вино и вел похабные разговоры в «Обжорке», и того, который почти еженедельно брал у меня взаймы. Этот Парлабейн отнюдь не был философом-скептиком.

Внезапно мне пришло в голову, что, кроме человека, ни одно другое животное не додумалось прокладывать тропы подобным образом: вместо того чтобы провести некую ориентировочную линию, которую пешеходы со временем обязательно скорректируют, современные строители троп пытаются заранее найти самый оптимальный маршрут, чтобы ни у кого не возникло желания отклоняться от него. В этом смысле туристическая тропа имеет больше общего с современным шоссе, нежели с древней индейской тропой.



– Молли, вы не можете требовать, чтобы я постоянно обитал на головокружительных интеллектуальных высотах. Вот тогда я точно был бы последним шарлатаном. К тому же многие философы, которые увлекались этим, плохо кончили. Взять хотя бы высокоумного романтика Ницше. Он постоянно держал себя на цепи. Разумеется, он тайно верил в свою чепуху, в то время как я, скептик, предан неверию ни во что, в том числе в свои самые заветные философские концепции. Ницше однажды сказал, что боги не могут существовать, потому что, если бы они существовали и он не был бы одним из них, он бы этого не вынес. Это все равно что сказать «никакая картина мира не может быть истинной, если в ней Фридрих Ницше не сидит на дереве выше всех». Я не таков: я признаю, что дерево состоит не из одной вершины; помимо кроны, у него есть еще и корень. Точнее, это предположение, которым я пользуюсь для практических целей, поскольку никогда не видел деревьев без корней и не слышал о существовании таковых.

Само строительство тропы со стороны тоже выглядит довольно странно и неестественно. Большую часть времени работы обычно ведутся с использованием довольно примитивного инструмента, называемого пуласки (гибрид топора и тесла), с помощью которых на склонах холмов создаётся узкое и ровное ложе будущей тропы. Однако Бранхам, будучи профессиональным строителем троп на частных землях, приобрёл однотонный скидстир, который позволял ему гораздо быстрее срезать землю на нужную глубину и под нужным углом. Закончив земляные работы, он использовал садовую воздуходувку для того, чтобы засыпать тропу опавшей листвой и ветками, а затем, чтобы уплотнить поверхность, проехал по ней несколько раз на своём мотоцикле Yamaha BW350 87-го года.

Я много думал о деревьях. Они мне нравятся. Они красноречиво говорят о сбалансированном сомнении, которое, как я уже сказал, представляет собой отношение скептика к миру. Не может быть роскошной кроны без сильного корня, который трудится в темноте, вытягивая питание из почвы среди камней, подземных вод и мелких, буравящих почву тварей. Таков и человек: его великолепие, его плоды должны быть на виду, должны приносить ему любовь и восхищение. А что же корень?

На таких диких тропах, как Аппалачская, перед строителями стоит цель, как это ни парадоксально звучит, придавать искусственным объектам максимально естественный вид. Однажды летом я работал волонтером в команде строителей троп под названием «Коннарок» и своими глазами видел, как это делается. Я помогал там строить подпорную каменную стену, которая должна была укрепить особенно крутой склон холма, по которому проходила тропа. На возведение стены ушло три дня изнурительного труда. («Строить подпорную стену – это все равно что собирать пазл, – пошутил один из самых опытных членов нашей команды. – За исключением того, что камни весят по пятьсот фунтов и не подходят друг к другу».) Закончив работы, мы присыпали верхнюю часть стены землей и листвой, так чтобы ни один хайкер при всем желании не смог ее заметить. В этом, по словам Кэтрин Херндон, руководителя нашей команды, и заключается конечная цель нашей работы: создание качественного искусно замаскированного объекта. Один известный строитель троп из штата Мэн, по имени Лестер Кенуэй, был известен тем, что высверливал в скалах отверстия и настолько тщательно загонял в них камни, что многие хайкеры, карабкаясь по его импровизированным лестницам, свято верили, что камни появились там по божьей воле. «Самый большой комплимент, который можно сделать бригаде строителей троп, – писал Вуди Хессельбарт, – это сказать: не похоже, что вы тут сильно перетрудились».

Вы когда-нибудь видели, как бульдозер расчищает участок земли? Бульдозер наезжает на большое дерево и толкает, толкает его неумолимо, пока не вывернет, не повалит; дерево кричит и стонет, когда огромные корни выдираются из земли. На такую смерть особенно тяжело смотреть. А когда дерево наконец падает, оказывается, что его корневая система по размерам не уступает кроне.

Бентон Маккей однажды сказал: «Аппалачская тропа изначально задумывалась как тропа дикой природы, а не просто как тропа, проложенная в дикой природе». То же самое можно сказать обо всех диких тропах: они являются одновременно грунтовыми дорожками и воплощением дикой природы. В справочниках по строительству троп неизменно подчеркивается необходимость поддерживать «первозданную сущность» тропы. Это больше чем просто вопрос эстетики. Существует принципиальное различие между тропинкой, которая, как говорят строители троп, «легко лежит на земле», и широкой пешеходной дорожкой с перилами и парковыми скамейками: первая позволяет нам ощутить всю сложность и суровость окружающего нас мира, в то время как вторая создает впечатление, что этот мир был создан для нас.

В этом и заключается искусство строителей троп: уловить и передать ощущение дикой природы, и в то же время упорядочить активность, которая по определению является хаотичной. Это сродни ловле бабочки голыми руками. Сожмёте ладони слишком слабо – бабочка улетит, сожмёте слишком сильно – бабочка погибнет.

А что служит корнем человеку? Все, что питает его видимую часть, но самый глубокий корень, стержневой, – это ребенок, которым человек когда-то был: об этом я говорил, когда развлекал вас историей своей жизни. Этот корень уходит глубже всего, потому что тянется вниз, к предкам.

На вершине горы Смартс стояла одинокая пожарная башня. Мы с Дойи бросили рюкзаки и поднялись на неё по спиральной стальной лестнице. Оказавшись наверху, я поднял тяжелый деревянный люк, и мы забрались внутрь. В помещении было пусто и пыльно. За разбитыми окнами к горизонту со всех сторон катились зеленые волны леса.

Предки – как торжественно звучит! Но корень ведет не к надутым лордам в париках на старинных портретах, так гордо выставляемых потомками; он идет в наши незримые глубины, то есть к жизненной грязи, которая питает все подлинное творчество и все достижения. Корни гораздо больше похожи на огромную плаценту, чем на генеалогические деревья, которые, кажется, состоят из одних ветвей.

Дойи снял ботинки, выпустив наружу, словно злого джина из бутылки, болотный мертвый запах. «Черт, совсем сгнили», – сказал он. Мы повесили свои носки сушиться за окном, а сами уселись на деревянный пол и начали есть сухофрукты. Дойи сидел, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Его ступни выглядели ужасно. Белые, сморщенные и покрытые волдырями, они были были похожи на ноги покойника. Ногти на обоих больших пальцах почернели, а с мизинцев – сошли. Он начал показывать другие ногти, которые, по его мнению, тоже должны были скоро слезть: «Я потеряю этот ноготь, этот, этот и, возможно, вот этот», – сказал он. «У меня еще никогда так не болели ноги, – сказал он. – Никогда».

– Вы говорите совсем как Озия Фроутс.

Пятью годами ранее я целый день просидел в той же самой башне, на том же самом месте, не имея сил встать и продолжить поход. Чтобы скоротать время, я лежал на полу и слушал желтый карманный радиоприемник, который я купил, чтобы избавиться от одиночества, однако он довольно редко радовал уверенным приемом. Мое тело разваливалось. После почти четырех месяцев, проведенных на Аппалачской тропе, когда до конца пути оставался всего месяц, я представлял собой жалкое зрелище. В моем теле почти не осталось жира и мышц, зато на ногах появились мощные и рельефные, как у лошади, икры. Я постоянно мёрз и редко ходил в сухой одежде, а в Вермонте даже умудрился подхватить грипп. По ночам меня бил озноб, после чего я покрывался липким, пахнущим аммиаком потом, а затем снова начинал трястись от холода. Утром, несмотря ни на что, я вставал и продолжал идти вперёд. Миля за милей, миля за милей и так до бесконечности.

– Из-Дерьма-Конфетку? Вы его знаете? Можете нас познакомить?

Затем, совершенно случайно, я встретил свою старую знакомую по прозвищу Прижималка, с которой не виделся несколько месяцев. Я обнаружил ее спящей в спальном мешке на полу сырого навеса; она провела там три дня, прячась от ливня. Вскоре мы столкнулись на тропе с нашим общим приятелем по прозвищу Хай-Си. Многомесячные дожди прекратились как по мановению волшебной палочки, только когда мы втроём добрались до Белых гор. Последующие несколько недель были солнечными и теплыми. Воодушевленные хорошей погодой, одним ясным августовским утром мы наконец добрались до вершины горы Катадин.

– И не подумаю, если будете его так обзывать. Я считаю, что он – Парацельсов маг; он видит гораздо более широкую картину, чем любой другой человек, за исключением разве что профессора Холлиера. Истина лежит в скрытом и непризнанном.

Я рассказал эту историю Дойи, пока мы сидели на крыше пожарной башни, однако настроение она ему не подняла. Что бы я ни говорил, ему все равно предстояло надевать мокрые ботинки.

– Да, в дерьме. Но что именно, по его мнению, там скрыто?

Мы спустились с башни. Я остановился, чтобы наполнить фляжки родниковой водой, а Дойи пошел вперед, сказав, что будет идти медленно и поэтому я быстро догоню его. Однако сделать мне это удалось не сразу. Дождь прекратился, солнце вышло из-за туч и начало припекать. Я наслаждался пряным воздухом и смотрел на хорошо знакомую тропу новыми глазами; я заметил, что, обходя на цыпочках образовавшиеся лужи, хайкеры в некоторых метах невольно расширили тропу. Однажды Кэтрин Херндон, руководитель волонтерской команды «Коннарок», сказала мне, что, став строителем троп, она стала к ним относиться совершенно иначе, чем прежде.

– Он не говорит, и я, скорее всего, не пойму его терминов, даже если он скажет. Но мне кажется, что это своего рода личная печать, и, может быть, она сильно меняется в зависимости от состояния умственного и физического здоровья; это будет новая мера… я не знаю чего, но чего-то вроде личности или индивидуальности. Мне не следует строить догадок.

«В походе мне надо пройти не одну милю с рюкзаком за спиной, чтобы перестать анализировать проблемы и мысленно строить лестницы, – сказала она. – Сложно об этом не думать, если ваш мозг привык постоянно анализировать тропу».

– Я знаю, это не ваша область.

Когда я догнал Дойи, он уже начал сильно хромать, а его большой зеленый рюкзак от каждого шага раскачивался из стороны в сторону. Мы спустились с горы осторожным приставным шагом, а не особой раскачивающейся походкой – более энергичной и плавной, чем обычная ходьба, но не такой быстрой, как бег, – которую осваивают многие сквозные хайкеры.

– Но если он прав, это область каждого человека, потому что открытие Озии Фроутса пойдет на благо каждого.

Дойи снова заговорил о своих ногах, о доме и о том, как сильно он скучает по внуку. До навеса под названием «Гексакьюб Шелтер» мы добрались часам к шести вечера. Там уже находились друзья Дойи, которые шумно болтали и готовили ужин. Сокс сделала из балаклавы фальшивую бороду и изображала мужчину, а все остальные покатывались со смеху.

Дойи сохранял невозмутимый вид. Он приготовил себе на ужин сразу два блюда и съел их с видом человека, не знающего жалости к еде. Когда разговоры затихли, он немного подождал, а потом сказал:

– Ну что ж, удачи ему. Но я, как скептик, сомневаюсь в науке – точно так же как и во всем остальном, за исключением случаев, когда сам ученый – скептик, а таких немного. Вонь формальдегида не хуже аромата ладана стимулирует идолопоклонничество, присущее человеку от природы.

– Ребята, я должен вам кое-что сказать. Я подумываю о том, чтобы сойти с тропы.

Все оторопели, не веря своим ушам.

Я начала осознавать, что Парлабейн не просто капитальная помеха в моей жизни, а нечто более важное. Он создавал собственную атмосферу, и стоило ему посидеть пять минут на старом диване Холлиера, как эта атмосфера начинала распространяться по всей комнате. Глупо было бы называть ее гипнотической, но она определенно сковывала. Она заставляла меня соглашаться с Парлабейном в его присутствии, но сразу после его ухода осознавать, что я согласилась с очень многим, чего на самом деле не думаю. Все дело было в его двойственности: когда он был философом, он побеждал, потому что мог переспорить меня в два счета; а когда он становился человеком, говорящим о корнях древа личности, то был настолько возмутителен и хитроумен, что я не могла за ним угнаться.

– У меня кончились силы, – пояснил Дойи. – Поднимаясь сюда, я в какой-то момент едва не завалился на спину.

Наступила мучительная пауза. Первым заговорил Гинкго. Он сказал, что у него тоже часто кружится голова и ломит кости. Сокс заявила, что сначала в Вирджинии, а потом Массачусетсе она тоже едва не сдалась, потому что ее достали москиты. Древесный Лягушонок начал задавать наводящие вопросы, чтобы понять, что подтолкнуло Дойи к такой мысли. Он спросил, чем Дойи питается (оказалось, что вяленым бизоньим мясом, сухофруктами, макаронами с сыром и овсянкой) и в каких количествах (как выяснилось, Дойи ел очень мало). Древесный Лягушонок посоветовал ему покупать более калорийную пищу – по общему правилу, необходимо брать с поход только те продукты, каждая унция которых содержит около ста калорий. Хайкеры начали перечислять продукты, соответствующие этим критериям: арахисовое масло, оливковое масло и сырокопченую колбасу.

Его «внешний человек» тем временем опускался все ниже. Монахом он смотрелся странно в канадском контексте – даже в «Душке», – но сейчас стал выглядеть как зловещий бомж. Подаренный неизвестным благодетелем костюм был из хорошего серого английского сукна, но и с самого начала плохо сидел, а теперь превратился в мешковатое рубище, покрытое пятнами от еды. Брюки были слишком длинны – Парлабейну, видимо, надоело укрощать их с помощью подтяжек, и теперь он подпоясывался чем-то вроде старого галстука; края штанин, грязные и обтерханные, волочились по земле. Рубашка была постоянно грязна, и мне пришло в голову, что, может быть, с точки зрения развитого скептицизма обыкновенная чистоплотность кажется безумием. От него разило: не просто нестираной одеждой, а смрадом живой плоти. С приходом зимы Холлиер подарил ему собственное пальто, уже очень сильно поношенное; я звала его «звериным», потому что его манжеты и воротник были отделаны каким-то мехом, уже свалявшимся и облезлым; к пальто прилагалась меховая шапка, которая была Парлабейну велика и походила на замызганный парик. Из-под шапки на воротник свисали давно не стриженные волосы.

Все начали доставать из рюкзаков свои припасы и передавать их Дойи. Древесный Лягушонок протянул ему упаковку сухой смеси и пакетик порошка с электролитами. Гингко поделился шоколадным батончиком. Кетч-Ми с торжественным видом протянул черный пакетик с женьшенем – настоящим, сказал он, и очень дорогим, – и маленький мешочек с розовой каменной солью. Кто-то предложил Дойи банку арахисового масла, но он вежливо отмахнулся, сказав, что масло у него есть.

– Давно такие мысли появились? – спросил Древесный Лягушонок.

Безусловно, бомж, но не имеющий ничего общего с теми бомжами, которые шатались по университету, надеясь выпросить доллар у сердобольного профессора. То были конченые люди, у которых в глазах не светился разум, – на лицах отражались только растерянность и отчаяние. У Парлабейна вид был почему-то значительный: покрытое шрамами, словно размытое, лицо впечатляло, а за толстыми стеклами очков плавали глаза, пригвождающие взглядом к месту.

– Недели две назад, – ответил Дойи.

– Мне полукилограммовой банки масла хватает всего на два дня, – сказал Древесный Лягушонок и посоветовал Дойи держать банку в верхней части рюкзака, чтобы съедать по одной столовой ложке масла каждый раз, когда он останавливается, независимо от причины остановки. Я заметил, что если Дойи прислушается к советам, то скоро его начнут звать Пухляшом. Дойи рассмеялся и немного приободрился.

Ко мне он относился примерно так, как предсказал Холлиер. Он не мог оставить меня в покое. Он явно думал, что я – безмозглая баба, желающая развлечения ради получить научную степень (не думайте, что в этом есть какое-то противоречие: безмозглые люди вполне способны защитить диссертацию). Но, несмотря на это, он явно хотел быть рядом со мной, разговаривать со мной, сбивать меня с толку своим интеллектуальным блеском. Это не было мне в новинку: в университетах вечно говорят о «преследовании женщин», или «харассменте», или называют это как-нибудь по-другому, согласно моде. Но гораздо чаще тебя лапают и задирают юбку в интеллектуальном смысле, причем люди, которые это делают, не подозревают, что их действия хоть как-то связаны с сексом. Парлабейн был не таков: его интеллектуальное соблазнение было грандиознее масштабом и гораздо интереснее, чем у среднего сотрудника университета. Конечно, он мне не нравился, но играть с ним было весело – на этом уровне. Сексуальные восторги не всегда телесны, и хотя Парлабейн вряд ли соблазнил бы меня – даже в интеллектуальной плоскости, – ясно было, что этой продолжительной щекоткой он хотел в конце концов довести меня до умственного оргазма.

Затем друзья Дойи посоветовали ему избавиться от некоторых ненужных вещей: совка (яму для туалета можно раскопать обычной палкой), большой бутылки с репеллентом от клещей (она была слишком большой), фляжки Налгене (она была тоже слишком большой), фильтра для воды (его можно заменить двумя пузырьками раствора диоксида хлора), куска синего брезента (его можно выбросить или заменить плёнкой Tyvek), коленного бандажа, которым он никогда не пользовался, запасной одежды и второй пары ботинок. Древесный Лягушонок даже сказал, что готов отправить свою палатку домой по почте, чтобы они могли разделить вес палатки Дойи на двоих. Это было великодушное предложение, поскольку с точки зрения логистики это означало, что они до конца похода должны были бы в этом случае жить в одной палатке.

Конец ноября в Канаде может быть довольно романтичной порой. Голые деревья, морозный воздух, кружащийся ветер, зловещий свет, который иногда царит весь день, а около четырех пополудни тонет в стальной тьме. Все это навевает готичные настроения. В «Душке», столь готичном по архитектуре, поневоле впадаешь в северные фантазии. Иногда я ловила себя на мысли: уж не работаю ли я, будучи в таком расположении духа, на самого доктора Фауста, ибо Холлиер обладал Фаустовой неотступностью и во многом – его внешностью пытливого ученого. Но нет Фауста без Мефистофеля, и вот он – Парлабейн, такой же острый на язык, такой же забавный и иногда такой же страшный, как сам дьявол. Конечно, в пьесе Гёте дьявол носит элегантный костюм странствующего школяра. Парлабейн был внешне полной противоположностью, но по своей власти надо мной в любом разговоре, по своей способности при любых обстоятельствах убедить, что худшее – это лучшее, он, несомненно, годился в Мефистофели.

Видя, насколько искренне приятели Дойи хотят ему помочь, я подумал, что Аппалачская тропа, в отличие от остальных диких троп, пробуждает в людях самые лучшие человеческие качества. Некоторые хайкеры ее высмеивают, называя обычной «социальной тропой», в отличие от более диких и безлюдных троп Запада. Но я думаю, что Бентон Маккей гордился бы этим определением. Изначально он хотел не просто дать людям возможность сбежать из городской среды; он хотел создать пространство для единомышленников, мечтающих жить на открытом воздухе – место, где «сотрудничество заменяет антагонизм, доверие заменяет подозрительность, [и] соревновательность заменяет противостояние». Тропа в том виде, в котором она в итоге появилась, не была утопией, она была началом.

– Если ты хочешь дойти до финиша, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы ты туда попал, – сказал Древесный Лягушонок.

Я презираю женщин, которые ни разу в жизни не пожелали вступить в союз с дьяволом. Я не какая-нибудь деревенская дурочка вроде Гретхен, которую дьявол дал Фаусту в игрушки; я сама себе хозяйка, и, даже если получу то, чего желаю, и Холлиер объяснится мне в любви и предложит стать его женой или любовницей, я не собираюсь полностью в нем растворяться. Я знаю, это смелые слова, ибо лучших, чем я, женщин полностью поглотила любовь, но я надеюсь сохранить часть себя – пускай лишь как еще один дар возлюбленному. В любви я не хочу играть в старую игру – подчинение – и точно так же не терплю современной игры «может-да-может-нет-в-любом-случае-берегись»: дочь Тадеуша, наполовину цыганка, не опустится до подобного жалкого и тухлого жульничества. Парлабейн пытался соблазнить меня интеллектуально: повалить на спину, а потом оставить – растрепанной, задыхающейся; и все это – исключительно словами. Я решила посмотреть, не удастся ли мне сбить его с ног.

Дойи на мгновение задумался.

– Я хочу, – твёрдо сказал он, едва заметно улыбнувшись.

– Брат Джон, – сказала я как-то раз ноябрьским вечером, когда внешняя комната Холлиера начала погружаться в полумрак, – я налью вам чашку чаю и задам вопрос. Вы рассказывали мне о мире философского скептицизма и о Боге как единственной возможности бегства из мира, проклятого трагической двойственностью. Но я постоянно работаю с трудами людей, которые думали по-другому, и нахожу их весьма убедительными. Я имею в виду Корнелия Агриппу, Парацельса и моего милого Франсуа Рабле.

– Мы поможем тебе, – сказал Древесный Лягушонок.

– Желчные лютеране, все до единого, – парировал он.

Дойи его поблагодарил.

– Возможно, еретики, но не лютеране. Разве могли такие высокие души согласиться с человеком, считавшим общество тюрьмой, полной грешников, в которой следует поддерживать порядок силой? Видите, я и о Лютере кое-что знаю. Но не пытайтесь отвлечь меня на Лютера. Я хочу говорить о Рабле, а он сказал, что свободное человеческое существо ищет кодекс поведения в собственном чувстве чести…

– Минуточку, он не говорил «свободное человеческое существо». Он писал о мужчинах: «Men that are free, well born, well-bred, and conversant in honest companies».

Древесный Лягушонок пожал плечами. «Нигада Ос-да», – ответил он.

– Нечего цитировать по-английски; я знаю этот текст и по-французски: «Gens libres, bien nes, bien instruits, conversant en compagnies honngtes», и хотела бы я посмотреть, как вы будете доказывать, что «gens» означает только мужчин[89]. Это значит «люди». Вы, как и многие, решили, что Рабле – женоненавистник, потому что читали только этот дурацкий перевод сэра Томаса Эркхарта…

В тот раз я ошибочно принял эту фраз за девиз команды «Осда Нигада» – «все хорошо». Однако через несколько недель после возвращения домой с горы Катадин Дойи сообщил мне, что на самом деле фраза «Нигада Осда» на языке чероки означает «все люди хорошие».

– По правде сказать, я его недавно перечитывал, Эрки Маквариш мне его одолжил…

– Я дам вам его на французском, и вы обнаружите: намечая план идеального сообщества – которое почти что можно назвать университетом, – Рабле включает в него и женщин.

– В качестве развлечения, полагаю.

– Не полагайте. Читайте. Только по-французски.

– Молли, вы становитесь ужасным дятлом от науки.

Шестая глава

– Грубостью вы меня с толку не собьете. А теперь отвечайте на мой вопрос: является ли чувство чести достаточным в качестве кодекса поведения?

– Нет.

Идея радикально удлинить Аппалачскую тропу пришла в голову Дику Андерсону осенью 1993 года. Он ехал на север через штат Мэн по шоссе 95, которое тянется вдоль всего восточного побережья США и заканчивается на границе с Канадой. Андерсон знал, что горная система Аппалачи, в свою очередь, простирается гораздо дальше и резко обрывается только в покрытых льдом водах Северной Атлантики. Почему же тогда, спросил он себя, Аппалачская тропа заканчивается на горе Катадин, а не идёт дальше в Канаду?

– Почему нет?

Андерсон понятия не имел, почему эта мысль пришла ему в голову – за всю жизнь он не прошёл ни одной мили по Аппалачской тропе. Позднее он пошутил, что, наверно, у него в голове есть антенна, которая перехватила сообщение, отправленное совершенно другому человеку. «Срань господня! – подумал он. – Почему никто раньше не додумался до этого? Это же офигительная идея!» Он свернул на автозаправку и, сгорая от желания поделиться с кем-нибудь своим планом, начал излагать его незнакомому мужчине, стоявшему у соседней колонки. «Конечно, он подумал, что я спятил», – вспоминал потом Андерсон.

Вернувшись домой, Андерсон, бывший сотрудник Департамента охраны природы штата, сразу достал региональную геофизическую карту и соединил синей прерывистой линией самые высокие вершины штата Мэн, Нью-Брансуика и южного Квебека. Потом он начал показывать карту своим друзьям и коллегам, чтобы оценить их реакцию.

– Потому что оно не может быть больше своего носителя – или носительницы, если уж вы намерены придираться. А понятия чести у дурака, малодушного человека, тупой деревенщины, крайнего консерватора и убежденного демократа капитально различаются. Причем любой из них, если обстоятельства сложатся нужным образом, пошлет вас на костер, перестанет выплачивать вам зарплату или просто выпихнет на улицу замерзать. Честь – это вопрос личных ограничений. Бог – нет.

Когда в 1994 году в День Земли он публично озвучил свою идею о необходимости создания Международной Аппалачской тропы (МАТ), представители провинций Нью-Брансуик и Квебек немедленно с ней согласились. В течение следующих нескольких лет ему регулярно поступали звонки от представителей островов Принца Эдуарда и Ньюфаундленда – эти острова имеют прямое отношение к горной системе Аппалачи, – убеждавших его еще сильнее удлинить тропу. Он охотно соглашался со всеми предложениями. Конечно, хайкерам придется добираться до этих островов на пароме или самолете, но что с того, думал Андерсон.

– Ну, я лучше буду Франсуа Рабле, чем одним из ваших замороженных скептиков, которые хватаются за Бога как за спасательный круг в полярном море.

– На здоровье, будьте кем хотите. Вы романтик; Рабле был романтиком. Его чепуха подходит к вашей. Если лживая идея чести как единственного и достаточного руководства в вопросах поведения вас устраивает – то и хорошо! Вы закончите свои дни в одной лиге с идиотами-англичанами, строящими свою жизнь в соответствии с тем, что является и что не является этикетом.

Вскоре после того, как комитет МАТ в 2004 году одобрил присоединение к проекту Ньюфаундленда, один из друзей Дика Андерсона, Уолтер Андерсон (не родственник, а однофамилец), бывший директор Геологического общества штата Мэн, начал доказывать, что по другую сторону Атлантики находится горный хребет, который является продолжением Аппалачей и даже более-менее зеркально их повторяет. Примерно четыреста миллионов лет назад, объяснял он, в результате столкновения материков образовался суперконтинент Пангея, а на месте их столкновения возникли Аппалачи, которые в те времена по высоте соперничали с современными Гималаями. Спустя двести миллионов лет Пангея раскололась по этому своеобразному шраму на несколько континентов, из которых позднее сформировались Северная Америка, Европа и Африка. По этой причине аппалачские породы сейчас можно найти в Западной Европе и Северной Африке.

– Слушайте, это казуистика и попытка задавить собеседника авторитетом. Разве то, как человек жил, ничего не значит? Разве по его судьбе не видно, чего на самом деле стоят его убеждения? Наверное, вы предпочли бы прожить свою жизнь благородно, как Рабле, а не торчать в морозильнике скептицизма, гадая, когда наконец Господь откроет дверцу и разморозит вас?

Эта новость потрясла Дика Андерсона. Если Аппалачи доходят до Марокко, то почему тропа должна заканчиваться в Канаде? Что мешает продлить ее еще дальше? Несколько водных преград? Устаревшие представления о том, как должна выглядеть тропа?

В то время грандиозные планы Андерсона по созданию и обслуживанию самой длинной в мире хайкерской тропы были еще слишком туманными и далекими от воплощения. Однако Андерсон, как и Бентон Маккей, интуитивно понимал, что при создании сверхдлинной тропы основная сложность возникает не со строительными работами, а со связыванием тропы в единое целое. Мастерство создателя тропы проявляется в изяществе линий, плавности переходов, точности стыков и, самое главное, в том, что Андерсон называл «философией» тропы. Неудивительно, что в те годы – на заре эры интернета, – он в конце концов решил выразить в тропе идею связи: связи людей, экосистем, стран, континентов и геологических эпох.

– Это Рабле-то жил благородно? То-то он всю жизнь провел в бегах, прячась от людей, которые умели мыслить точней его.

* * *

– Он был великим писателем, щедрым и плодовитым, человеком широкого и гостеприимного ума.

Некоторые тропы настолько прекрасны, что они просто не могли не появиться. Возникает ощущение, что это не мы их прокладываем, а они притягивают нас. Когда люди, бизоны, олени и другие лесные животные отправляются на поиски горного перевала, они, как правило, выбирают один и тот же маршрут. Кто же тогда изобрел тропу? Люди? Бизоны? Олени? Полностью поставить себе это в заслугу, видимо, не может никто, потому что маршрут предопределяется рельефом местности и потребностями пользователей. Точно так же, как биологи иногда говорят, что «функция предшествует структуре», так и тропа в некотором смысле появляется раньше пешехода и просто ждет, когда он придет и расчистит ее. Появление всех самых блестящих технологических инноваций, по мнению философа Кевина Келли, тоже было неизбежным. Например, с появлением развитой сети дорог, конных экипажей, двигателей внутреннего сгорания и доступного топлива вроде бензина, изобретение автомобиля стало вопросом времени. Неслучайно, что Карл Бенц и Готлиб Даймлер создали автомобиль почти одновременно и независимо друг от друга (неслучайно и то, что вскоре несколько других изобретателей создали свои собственные варианты автомобилей). Как только технология становится востребованной и появляются все необходимые для ее реализации компоненты, изобретателям остается только связать их воедино. Это правило применимо ко всем технологиям, имеющим отношение к производству автомобилей: двигателестроению, металлургии и шинной промышленности.