Бом-м-м!.. Тугой медный гул плывет по пустой квартире.
— Это как? — подозрительно взглянул майор на Бориса.
Бабушка отпускает веревку колокола. Сухонькая ручонка в изнеможении падает на одеяло, глаза впиваются в проем распахнутой двери.
— Любителя снимать девочек с обочин помните? Так вот. Поздравьте! Сегодня ему позвонили грабители. Готовы вернуть иконы, картины и прочие безделушки за сумму в размере пятнадцать тысяч долларов.
Секунда… вторая… третья… И некому прибежать на Бабушкин жалкий набатный призыв. Глаза ее прикрываются, и по щеке, к уху, ползет слеза…
— Экая прелесть! — изумился Пакуро. — Чтобы всегда так!
***
— Вот и я в полнейшем восхищении… — поддакнул Борис. — Хороший сюрприз, да? Единственное смущает, что за этим сюрпризиком наверняка кроются другие, весьма заковыристые…
Нина Елизаровна ведет посетителей по небольшим зальчикам своего музея. С указкой в руке, в элегантном костюме, на высоких каблуках, она выглядит чрезвычайно привлекательно. Мужчины-экскурсанты разглядывают ее с гораздо большим интересом, чем фотографии каких-то документов и ученические копии с изначально плохих полотен. И это справедливо. Как сказал поэт: «…ненавижу всяческую мертвечину, обожаю всяческую жизнь!»
— А каким образом должен произойти обмен дензнаков на произведения искусства?
Посетители музея почти все приезжие или проезжающие через Москву, что легко угадывается по апельсинам в сетках, по вареным колбасам в сумках, по коробкам с чешской обувью.
— Вот! Хороший вопрос! — Борис дурашливо вскинул голову. — Тут все крайне незамысловато, что настораживает… Клиенту предписано положить означенную сумму в конвертик, а конвертик отвезти в хрестоматийно богатый уголовными традициями район Марьиной рощи. У дома номер пять, у первого углового подъезда, рядом с водосточной трубой, имеется подвальная ниша. Именно в эту нишу конвертик должен быть умещен. Завтра в три часа дня.
Это же обстоятельство характеризует и музей Нины Елизаровны как третьесортный — попробуй-ка сунься с апельсинами в «Третьяковку»!..
— Значит, живут они там, — высказал предположение Пакуро. — И угол дома просматривается из окон какой-то квартиры…
Позади группы экскурсантов бредет невзрачный человек с доброй и смущенной физиономией. Зовут его Евгений Анатольевич. Ему лет пятьдесят с хвостиком.
— Очень правильное предположение, — заключил Борис. — Правильнее некуда. Но только я уже там побывал, побеседовал с местной милицией, и интересные получаются выводы… Район пятиэтажек, а в пятиэтажках — сплошные чеченцы, ингуши, осетины и вообще полная и уникальная коллекция всех народностей седого Кавказа. Клоповник какой-то… Кстати, насчет угла дома. И вообще насчет местности… Ландшафт просматривается со ста позиций. Любую “наружку” они усекут сразу же. А нам ведь процесс изъятия конвертика на пленочку надо зафиксировать. Из соседнего дома — не выйдет, расстояние, кусты… Из автомобиля? Но незнакомая машина сразу бросится в глаза.
И Нина Елизаровна, не умолкая ни на секунду, изредка сочувственно поглядывает в его сторону. Один раз она даже улыбнулась ему…
— А если бабушка на лавочке?
От этой улыбки он счастливо шалеет, да так явственно, что если бы группа в этот момент не была так увлечена копией скульптуры «Булыжник — оружие пролетариата», а узрела бы лицо Евгения Анатольевича, то все в один голос заявили бы, что он намертво влюблен в Нину Елизаровну…
— Нет там лавочки. И бабушек кавказские переселенцы вывели, как превосходящие силы тли божьих коровок…
А через минуту, уже в другом зале, Нина Елизаровна оглядывает свою паству и понимает, что потеряла Евгения Анатольевича. От неожиданности она сбивается с накатанного ритма и растерянно замолкает.
— И что предлагаешь?
Однако профессионализм берет верх, и уже через мгновение речь ее льется снова легко и свободно. Только глаза все время ищут Евгения Анатольевича…
— Вообще-то, — сказал Борис задумчиво, — ход конем я придумал.
***
— Вообще-то — не сомневался, — прокомментировал Пакуро. — И какой ход?
Блям-м-м!.. — слабенький удар колокола растекается по квартире.
— Там есть элемент импровизации по обстоятельствам, — ответил Борис, — а потому — боюсь сглазить…
Че мигая Бабушка смотрит в дверной проем. Ждет…
— Тогда — пожелаю удачи, — произнес Пакуро. — Я сегодня вечером вылетаю во Владикавказ. По поводу Советника этого… Муса уверяет, что обо всем уже договорился. Брат его будет меня там ждать. Ты разбирайся с текучкой и — с вымогателями. На хозяйстве, в общем. Что еще? А, иду в десятый отдел. Для подготовки процедуры торжественной передачи нашего осетинского оруженосца в заботливые руки.
И не дождавшись, неверной правой рукой с трудом подносит ко рту поильник. Холодный чай течет по подбородку, по дряблой морщинистой шее, расплывается по подушке, по пододеяльнику…
Но Бабушка этого не чувствует. Глаза ее вонзились в довоенную фотографию — весело хохочет Дедушка в форменной шапке с «крабом», куртке с меховым воротником. Держит в руке веревку от обледенелой корабельной рынды — той самой, что сейчас висит у Бабушки над головой. А вокруг Дедушки льды, снега и ужасно Крайний Север…
Начальник десятого отдела РУБОП, Виталий Николаевич, человек немногословный и жесткий, переживший несколько мучительных операций после тяжелейшего ранения, полученного при задержании вооруженного бандита и целый год, закованный в гипс, балансировавший воистину на грани жизни и смерти, где каждая минута этого года являла собой адовое страдание, со своей обычной иронической невозмутимостью выслушал Пакуро, а затем, открыв сейф, вытащил из него служебную папочку, увенчанную эмблемой РУБОП.
***
Открыв папочку, Пакуро быстренько пролистал документы.
…Эту фотографию молоденькая Бабушка (до жути похожая на сегодняшнюю Лиду!) показывает Другу. У Друга в петлицах «шпала», а на портупее — пистолет. Потом Друг смотрит вместе с Бабушкой в окно. Внизу три человека в кожаных регланах подсаживают в «воронок» пожилого полуодетого человека. Друг быстро надевает такой же реглан и фуражку, по-братски целует Бабушку и гладит ее по выпуклому животу. И они оба смеются.
Из документов явствовало, что военные контрразведчики недавно любезно передали РУБОП материалы, касающиеся упомянутого осетином Гоги.
Из окна Бабушка видит, как Друг выходит на улицу, проверяет, как заперли «воронок», а сам садится в легковушку. Машины трогаются. Бабушка, счастливо улыбаясь, машет Другу вослед рукой…
Расшифровки технических записей разговоров указывали, что Гога, запутавшийся в финансовых махинациях, предлагал своим кредиторам возврат денег не наличными, а тремя “калашниковыми”.
***
История повторялась… Впрочем, при дефиците денег в стране и процветающем бартере — предложения Гоги по сути своей, носили характер банальный, если бы не специфика материала погашения долгов…
Новые районы всех городов страны очень остроумно застроены одинаковыми «Торговыми центрами». Первый этаж — продовольственный магазин, второй — столовая, районное лицо общепита. Слева — вход в сапожную мастерскую или ателье, справа — стыдливо исключенный из общей гастрономии винный отдел. Над сапожной мастерской обычно — контора жэка, над винным отделом — штаб добровольной народной дружины или каморка участкового милиционера.
Борису, к примеру, задолжавший безработный сосед компенсировал ссуду вялеными судаками собственного изготовления.
«Торговый центр» закрыт на обеденный перерыв. У замкнутых дверей продуктового магазина черно-серые старушки покорно ждут открытия. От запертого винного отдела змеится мрачноватая очередь еще трезвых мужчин.
Контрразведчики, выяснив оперативными путями номера автоматов, пришли к двум выводам: оружие принадлежит к однородной партии, похищенной с армейского склада, — это раз; а два — склад находится или же находился в одном из глубоко дружественных Российской федерации независимых государств нынешнего фантасмагорически-условного СНГ.
С тыльной стороны «центра» — завал из разбитых бочек, смятых картонных коробок, горы ломаных тарных ящиков.
Тут еще одна очередь — у пункта приема стеклотары. Сумки, сетки, чемоданы, рюкзаки с бутылками. В отличие от очередей у магазина эта очередь являет собой говорливое, неунывающее братство.
Как пояснил Виталий Николаевич, лобовая атака в отношении Гоги явно не годилась. Сорокалетний бойкий субъект, дважды судимый, а значит, весьма закаленный в общении с МВД, наверняка, как следовало из его психологического портрета, замкнулся бы на допросе и поплел бы, не сбиваясь, железную легенду, формулирующуюся в одной фразе: нашел автоматы за мусорным баком во дворе, находясь в состоянии опьянения. Показания осетина? Это ваш милицейский мрак и туман… Из которого вы каких угодно лжесвидетелей извлечете….
В грязном отгороженном тупичке замагазинного лабиринта на ящиках из-под марокканских апельсинов сидят Настя и Мишка.
Вдаваться в расспросы о задуманной в десятом отделе комбинации в отношении распространителя оружия Пакуро не стал, мгновенно уяснив: Гога основательно и безысходно влип в прочные, покуда неразличимые для него сети. И отныне судьба его безотрадно предрешена. А потому, передав документы осетина в надежные руки Виталия Николаевича, и, пожелав ему всяческих удач, спешно откланялся: самолет во Владикавказ улетал через три часа.
Мишке — двадцать один год. Он в кроссовках, вельветовых порточках и в теплой «вареной» курточке с белым воротничком из искусственного меха.
Муса, следуя указаниям, данным ему из Чечни, оставался в Москве, на связи с братом и, соответственно, с РУБОП, который представлял для него оставшийся на хозяйстве Борис.
Настя покуривает, Мишка захлебывается новостями:
А Пакуро, покинув десятый отдел, отправился в СОБР: два бойца летели вместе с ним, обеспечивая силовую поддержку. Кроме того, предстояло созвониться со вспомогательными силами, должными проконтролировать его отлет и отследить возможное наружное наблюдение недругов за отбытием ответственного офицера РУБОП в дальние дали. И, если такая “наружка” выявится, в искренности помыслов Мусы придется всерьез и бесповоротно усомниться…
— …такие возможности, малыш, полный атас! Люди… Солидняк, с «волгарями». Главный — на «мерседесе»! «Старик, — это мне главный говорит, — старик, сейчас само время раскрыло тебе свои объятия! Копеечка только ленивому в рот не течет! Хочешь, — говорит, — становись на штамп, прессуй кнопки. На пластмассе гарантирую полштуки, на металле — до восьмисот! Через год у тебя квартира, через полтора — тачка. Не хочешь уродоваться на станке — ты же десантник, — давай в охрану. Штука обеспечена».
Да, он не верит этому чеченцу, внезапно уяснил Пакуро.
— Что? — не поняла Настя.
И это органическое, нутряное чувство поневоле заставило его подобраться.
— Тысяча за охрану кооператива.
Он был более чем уверен, что предстоящая командировка в беспокойный кавказский регион принесет массу неожиданностей и, вероятно, неожиданностей опасного свойства, но выбирать не приходилось: покуда обстоятельства диктовали ему поступки, и единственное, что оставалось — совершать эти поступки крайне осмотрительно, не доверяя обстоятельствам, способным в итоге обернуться ловушкой комбинации хитроумного противника.
— Сторожем, что ли?
Да, он не верил Мусе… И в любом случае в своем неверии был прав, ибо доверчивость в его профессии означала неизбежную катастрофу.
— Малыш! — Мишка даже за голову схватился. — Ну ты даешь! «Сторожем»! Теперь все как у людей: есть рэкет — шобла, которая шерстит кооператоров. С каждого дела — две-три тысячи в месяц. А этих дел сейчас по Москве — хоть задницей ешь.
— Как это? — удивилась Настя.
“Калечит ли эта наша холодная и ежечасная подозрительность душу? — невольно задумался Пакуро. — Ожесточает ли сердце? Вероятно… Но ведь это — не порок, а всего лишь — инструмент. Другое дело — когда инструмент ремесла становится частью личности… И тогда, во всем узревая затаенные капканы и подвох, становишься либо мизантропом, либо попросту трусом…”
— А очень просто. Ты имеешь свое дело. Кооперативное. Я прихожу к тебе и говорю: «Анастасия Александровна, хотите спокойно жить и работать?» Ты говоришь: «Хочу». «Так вот, — говорю, — извольте ежемесячно отстегивать нам столько-то и столько-то…» Поняла? И так с каждого.
ДЕСЯТЫЙ ОТДЕЛ
— А я не могу тебе сказать: «Вали-ка ты, Миша»?
— Вполне. Утром приезжаешь — оборудование разгромлено, помещение сожжено. Я прихожу снова. Спрашиваю: «Ну как, Анастасия Александровна?» И ты отстегиваешь, что с тебя просят, или тебя подвешивают где-нибудь в лесочке за ноги и раскаленным утюжком по животику. И вот от них этот кооператив надо защищать.
С осетином Резиком, давшим признательные показания, все стало ясно после получаса общения: фигура была отыгранной, не представляющей ценности в дальнейшей разработке Гоги, и являла собой первого разоблаченного фигуранта по начавшемуся оперативному делу, чей итог пока был далек и неведом.
— А если в милицию?
Проводив Пакуро, начальник десятого отдела отправился к дежурному офицеру, с удовлетворением сообщившему о работе оперов в городе: Гога благополучно передал автоматы своему кредитору и, как только кредитор проследовал на личном автомобиле в свой загородный дом, тут же был повязан на посту ГАИ. Операция прошла вполне естественно и органично.
— А там что, не люди? Я тебя умоляю!.. Все хотят вкусно кушать. Слушай, ты можешь не курить? Ну что это такое? Сколько раз…
Через несколько часов, просмотрев видеозапись “бартерной” сделки, задержанный очень откровенно поведал о всех связях своего доблестно расплатившегося с ним должника. Одновременно — выразив несомненную готовность номер один к сотрудничеству с РУБОП. При этом добавил, что Гога, испытывающий ныне серьезные материальные затруднения, остался должен ему еще тысячу долларов. Это была своего рода зацепка… И медлить с ней, как решили на вечернем совещании, не стоило.
— Не ханжи. Дальше.
Оглядев оперов взором искушенного режиссера, шеф десятого отдела выбрал троицу, кого отличало крепкое телосложение, волевые физиономии и испытующе-грозные взоры исподлобья.
— Я к Сереге. С которым демобилизовывался… А Серега говорит: «На хрена нам эти кооперативы? Что мы, даром два года в ВДВ отмантулили? Лучше сразу в рэкет. Главное — в приличную шоблу встрять. Мы — ребята тренированные, а там, если с головой…»
И утром следующего дня данная троица, увешанная златыми цепями, позаимствованными из реквизита, с нарисованными на пальцах наколками, сноровисто запихнула вышедшего из подъезда “оружейника” в БМВ с затемненными стеклами. Разговор начался без экивоков и без елейной дипломатии, напрямик:
— Но ты же хотел на юрфак?!
— Ты за что, гад, нашего кореша ментам вломил?
— Пока эту халяву не прикрыли, надо материальную базу создать. А уже потом…
— Да вы чего, ребята…
— Дурак ты, Мишаня, — лениво говорит Настя, сплевывает и выщелкивает окурок. — То ты в кооператив, то в охрану, то в бандиты. Ну просто прямой путь на юридический факультет!
— Мы его страховали, понял, гнида?! И все видели, понял! Его на первом же посту ГАИ приняли! И мы уже сутки как окрестности вокруг твоей хибары пасем, а никакой ментовской “наружки” нет! А менты — не шляпы, тебя бы уже свинтили, козла! Ну, колись!
— Я свою дорогу в жизни ищу, малолетка ты хренова! Это ты можешь понять?! — взбеленился Мишка. — Я к тебе как к самому близкому… А ты?! Если бы тогда меня от Афгана не отмазали, я бы сейчас полные руки «сертов» имел! За два года, знаешь, сколько я бы этих чеков Внешторгбанка привез?! Вот тогда бы я сразу в университет! Участник войны, «капусты» навалом…
— Да я… да сукой буду! — Возмущенная слюна пенилась на сизых губах Гоги.
— А если бы тебя оттуда в таком симпатичном цинковом гробике привезли?
— Да ты уже… Ты нам дело стуком своим завалил! На двести штук из-за тебя пролетели! Да еще и человека теперь спасать надо! А знаешь, сколько следаку надо бабок ввинтить, чтобы он меру пресечения поменял? Десятка зеленых — минимум! А в довесок — и наши стволы в конфискацию ушли! Олег, пускай движок, едем этого дятла ощипывать!
— Ладно тебе. Не всех убили. Кто-то и своими ногами пришел.
— Мужики, да вы чего?!.
— Мужики поле пашут! Вперед, Олег!
Из служебных дверей магазина выглядывает старшая продавщица Клава:
— Настя, кончай перекур, открываемся!
— Иду, тетя Клава! — кричит Настя и говорит Мишке: — Мишка ты Мишка, неохота мне сегодня тебе настроение портить. Чеши. Зайдешь за мной вечером. Мне еще товар принимать.
И Настя направляется к дверям служебного входа.
Готовый к сотрудничеству кредитор, по легенде уже находящийся под подпиской о невыезде, также выразил свое большое недоверие Гоге.
***
Взволнованный разговор двух бывших дружков происходил в стенах конспиративной квартиры.
Бабушка лежит в пустой квартире, не мигая смотрит в потолок. И возникает в глазах ее бесшумное и бесцветное видение…
— За штуку баксов решил подставить меня?! — бушевал кредитор. — Теперь по твоей милости мне в бега подаваться?! А ребятам дело сорвал, сволочь!
***
— Да ни при чем я! А если стволы нужны, у меня еще два имеются… По закупке отдам!
…На стеклах, крест-накрест, наивные бумажные полоски сорок второго года. Голая Бабушка, чуть прикрытая одеялом, курит в смятой постели. Из уборной возвращается Друг — в кальсонах, носках, в накинутом на плечи кителе с тремя «шпалами». Деловито натягивает галифе.
— Стволы-то чистые? — вопросил угрюмо, но и миролюбиво один из оперов.
Скрипнула дверь. Друг, в полуодетых штанах, подхватил портупею, белые комсоставские бурки, метнулся за портьеру.
— Мамой клянусь!
— В общем, так, — жестко произнес опер, играющий роль старшего среди бандитов. — Поживешь у нас. Если все в ажуре состоится, получишь бабки и вернешься домой живым. Как с ним беда приключилась, — кивнул на кредитора, — выясним. Но если твоя была наводка, то…
— Да я… — И дрожащие руки Гоги истово прижались к впалой груди. — Чтобы я в гнилой заход…
— Где стволы?
На пороге спальни стоит заплаканная двухлетняя Нина в ночной рубашке. Бабушка рассмеялась, вскочила, подхватила дочь, бухнулась с ней в постель — так, чтобы Нина оказалась спиной к Другу.
— У кореша в гараже…
Друг выходит из-за портьеры в полной своей эмгэбэшной форме и тихо исчезает… А Бабушка счастливо целует Нине маленькие озябшие ножки, отогревает ее своим веселым материнским дыханием.
***
— Едем!
В конце первой половины дня Нина Елизаровна с двумя продуктовыми сумками и уже в обычных уличных туфлях без каблуков быстрым шагом подходит к своему дому. И сразу же видит стоящего у парадного подъезда Евгения Анатольевича с тремя гвоздичками в руках.
Два “калашникова”, обернутых в мешковину, действительно обнаружились в гараже одного из приятелей Гоги. Сделка таким образом состоялась. И живой невредимый Гога, переживший большое нервное потрясение, скоро вернулся под сень родимого крова, вспоминая поговорку, что, дескать, нет худа без добра, и отныне он, пусть и потеряв килограмм изношенных до ветхости нервов, обрел зато надежных партнеров для реализации огнестрельного товара, регулярно, как оказалось, поставляемого ему из Абхазии.
— Господи, Евгений Анатольевич, как вы меня напугали! — набрасывается на него Нина Елизаровна. — Куда это вы подевались, черт вас побери?! Я уж думала, что вам плохо стало…
На месте Гоги поговорочку следовало бы перефразировать так: нет, худо, оно — без добра…
Евгений Анатольевич робко улыбается и молчит.
Но Гога, воодушевленный обретением благородной уголовной компании, честно расплачивающейся за товар, а потому, следовательно, дорожившей его жизнью, ни о каком худе уже не думал, и через неделю привез для реализации новые стволы. За что был удостоен высокой чести личного знакомства с авторитетом Андреем — то бишь, начальником одного из подразделений десятого отдела.
— И вообще, как вы узнали, где я живу?
Андрей — широкоплечий, немногословный, мрачноватый, с пронзительным взором как бы отчужденных от всего глаз, произвел на вертлявого Гогу большое и уважительное впечатление.
Евгений Анатольевич смущенно пожимает плечами.
Брезгливо кривя губу, Андрей, сидя в кресле, почтительно окруженном его “шестерками”, неторопливо рассуждал, обращаясь в первую очередь к Гоге:
— Вы что, сыщик, что ли?
— Нет. Инженер.
— С вами все в порядке?
— Ты, вижу, пацан честный, хотя имелись сомнения, не скрою… И капитальные, между прочим, сомнения…
— А что со мной может случиться?
— Так ведь… выправилось! — радостно воскликнул Гога и — осекся под буравящим взором старшего товарища.
— А черт вас знает! Две недели ходить в один и тот же музей — любой может сбрендить.
— Я не в музей хожу.
— Выправилось, да не наладилось, — молвил авторитет с ноткой сокрушения. А затем, снисходительно, как добрый папаша оглядев честную компанию, словно неразумных отпрысков, добавил: — Ну и чего вы, парни, по мелочам-то суетитесь, не понимаю?.. Туда ствол, сюда ствол, одна мелькотня… А вот у меня тут солидный имеется заказ, а потому и разговор к тебе основательный… — Доверительно протянул ладонь в сторону Гоги.
— А куда же?
— Да-да… — Тот услужливо наклонился корпусом к важной персоне.
— К вам.
— Заказ такой: двести пятьдесят “калашей”, маслята, десять гранатометов… Работай, заколачивай бабки…
Нина Елизаровна смотрится в отражающее стекло входной двери подъезда, поправляет волосы и с удовольствием говорит:
Гога, впав в некоторое раздумье, сокрушенно выдохнул воздух через нос. Покачал головой в сомнении.
— Да ну вас к лешему, Евгений Анатольевич! Я старая баба…
— Чего, кишка тонка? — презрительно усмехнулся Андрей.
— Я люблю вас, Нина Елизаровна…
— Надо с людьми говорить… В одиночку такую партию…
— Эй! Эй!.. Вы с ума сошли! — искренне пугается Нина Елизаровна. — У меня мать парализованная, у меня две взрослые дочери от очень разных мужей! Я себе уже давным-давно не принадлежу…
— А она хоть есть, партия эта?..
— Но я люблю вас, — тихо повторяет Евгений Анатольевич.
— Да там такого добра, как грязи! — отмахнулся Гога. — Но вот транзит…
— Вы — псих! Сейчас же прекратите ходить в наш музей! Я смотрю, на вас историко-революционная экспозиция действует разрушительно. Совсем мужик чокнулся! Ну надо же! Террорист какой-то!
— Ну так мы поможем! — Андрей привстал. — У меня пацаны боевые, к трудностям не привыкать… По рукам и по ладоням?..
Нина Елизаровна видит, как дрожат гвоздики в руках у Евгения Анатольевича, и добавляет:
— Сегодня же буду пробивать вопрос…
— Что вы трясетесь, как огородное пугало на ветру? Давайте сейчас же сюда цветы! Если это, конечно, мне, а не какой-нибудь молоденькой профурсетке…
— Вот это — по-нашему!
Евгений Анатольевич счастливо протягивает ей цветы.
— И… черт с вами! Приходите ко мне завтра часам к десяти утра. Я завтра работаю во второй половине дня. Хоть накормлю вас нормально. Небось лопаете бог знает где и что попало! Квартира тринадцать…
— Я знаю.
Основной жизненной специальностью Гоги в течение долгих лет была мелкая спекуляция. На ней в эпоху покойного социализма он и погорел, впервые познакомившись с тюрьмой, но, выйдя на свободу, специальности не изменил, переквалифицировавшись лишь нынешний конъюнктурный товар. Товар прошлый — американские сигареты и видеокассеты в актуальных временах редкостью не являлся, а поскольку прибыльная спекуляция держится исключительно на дефиците, то, как ни верти, но при любом политическом режиме неизменно сочетается она с уголовным кодексом. Ибо получить сверхприбыли в демократическом обществе возможно, торгуя лишь товаром подпольным, и если товар — сигареты, то обязательно — контрабандные, а коли кассеты — то пиратские. Но вот оружие — оно везде и всегда приносило дивиденды баснословные, и Гога, как он полагал, выбрал для себя наиперспективнейшее направление.
Нина Елизаровна оглядывает Евгения Анатольевича с головы до ног:
— Нет, вы определенно чудовищно подозрительный тип!
***
Однако в предложенной ему масштабной сделке верх над желанием крупной наживы одержала сущность спекулянта именно что мелкого, заставив его схитрить, а хитрость эта диктовалась элементарной трусостью… И потому, поразмыслив, заявил Андрею — так или иначе пропащему головорезу, что, мол, его, Гогу, удовлетворит в намечающемся предприятии мелкий процент за коммерческое сводничество, ибо слаб он стал здоровьем, а от нервных потрясений последнего времени получил ослабление зрения, дрожь во всех сочленениях и для оперативной бандитской работы негоден, что в состоянии подтвердить любая медкомиссия, в том числе и самая бездушная тюремная.
Бом-м-м!.. Удар колокола совпадает со звуком открывающейся двери, и в квартиру влетает запыхавшаяся Нина Елизаровна.
Собственно, такой поворот событий учитывался, но возмущение свое по поводу подозрительной немощи оружейного снабженца Андрей выразил, грозно намекнув на необходимость надлежащих выводов.
— Не волнуйся, мамочка! Сейчас, сейчас! Уже бегу! Сейчас перестелю, обедом тебя накормлю…
Плачущим голосом Гога заверил, что дарует ему все “концы” вкупе с его личными и наилучшими рекомендациями, а уж взамен ему и подачки хватит от щедрот авторитета, поскольку человек он лет зрелых, запросов скромных, и, продавая один-два автоматика в месяц, успешно закроет данными доходами проблемы и с кефиром, и с аптекой.
Чуть дрогнул правый уголок безжизненного старушечьего рта. Прищурился слегка немигающий правый глаз. Это что, улыбка?.. Над головой у Бабушки покачивается веревка от языка колокола.
Гога позвонил в Сочи своему снабженцу, сказав, что очень серьезные и, безусловно, надежные люди хотят встретиться с ним для переговоров. И вскоре снабженец Армен — низкорослый, небритый тип в поношенных джинсах и латаной кожаной куртке, прибыл в столицу.
***
Дорогому гостю был оказан должный прием, благодаря которому тот убедился, что находится в сплоченной и не стесненной средствами уголовной компании, имеющей твердые моральные и материальные устои.
Андрей Павлович сидит у окна, лицом к подчиненным ему сотрудникам. На самом большом от него удалении — стол Лиды. Около Лиды стоит ее бывшая сокурсница и лучшая подруга Марина — модная, уверенная, эффектная.
На аудиенции с авторитетом-Андреем состоялся неторопливый, но заинтересованный разговор собратьев по криминальному ремеслу.
Они разглядывают лежащий на коленях у Лиды «фирменный» пакет с шоколадной девицей в микротрусиках и тоненьком лифчике. Аза девицей — зеленые пальмы, желтое солнце, синий океан.
— За заказ берусь, — говорил Армен, совмещая свой бокал с бокалом уважаемого человека. — Большой бизнес будем делать, слушай!
— Гонконг. Дешевка, — презрительно говорит Марина.
— «Дешевка»… Пятьдесят рэ, — грустно шепчет Лида.
— А то! — подтверждал, катая в губах модную сигарету “Парламент” основательный Андрюша, чей артистизм вызывал у сидящих за столом молодых оперов трудно скрываемое восхищение.
— Хороший купальни к тянет на двести пятьдесят.
— Но куда вам столько стволов?
— Это еще что за купальник?
— А это, браток, как базарят торгашики, коммерческая тайна, — ухмылялся Андрей. — Я ведь не спрашиваю, откуда к вам железо плывет…
— Гораздо более открытый. Один намек.
После гуманитарных тостов общего свойства за успех предстоящего долгосрочного бизнеса и вообще за процветание частного предпринимательства и экспортно-импортных операций, приступили к скучной, но, увы, необходимой деловой части.
— О Боже! Кошмар!
Непременным условием Армен выдвигал приезд в Сочи ответственного представителя покупателя с наличными, ибо, не узрев денег, он не пошевельнет и пальцем, дабы воплотить замечательный проект в реальное дело — в данном случае, уголовное.
— Я дам тебе этот полтинник. Не ной. Отдашь, когда сможешь. Важно в принципе — ехать тебе с ним или нет?
С таким доводом московский авторитет согласился, однако заметил, что, учитывая масштабность задуманного, поедет в Сочи сам, с боевыми соратниками, дабы убедиться на месте в солидности и дееспособности любезных его широкому сердцу партнеров.
***
Армен на такую ремарку собеседника выразил аналогичное согласие. И по той легкости, с которой согласие выражалось, стало понятно, что в южном городе, бывшей соцздравнице, будущий партнер чувствовал себя, как тамошняя роза под благодатным солнышком и теплым морским бризом.
Нина Елизаровна кормит мать обедом.
Еле теплящаяся, неподвижная старуха жадно открывает живую половину рта, и Нина Елизаровна привычно и ловко сует туда то ложку с супчиком, то кусочек куриной котлетки, размятой в кашицу. Одновременно она делает десятки маленьких, незаметных дел — вытирает Бабушке лицо, подкладывает салфетку под щеку, поправляет одеяло, поудобнее подтыкает под головой старухи подушку, сует ей в рот поильник, смахивает с постели крошки…
И болтает, болтает, болтает… Она болтает с матерью так же привычно, как и кормит ее. Без ожидания ответа, реакции на сказанное, со святой убежденностью в том, что старуха слушает ее и понимает.
Не проявив никакого интереса к историческим и культурным местам столицы, что, впрочем, никого и нисколько не удивило, южный гость с завидной напористостью и энтузиазмом посетил неохраняемые государством места злачные и, дымящийся от скверны, был почтительно препровожден в аэропорт, откуда, взмыв в высь небесную, отчалил на свое покуда постоянное место жительства.
Опергруппа, возвращавшаяся из аэропорта, пребывала в угрюмом молчании. Лучезарные улыбки, с которыми провожался парламентер-оружейник, исчезли без следа. Офицеры понимали: теперь начинается та игра, где в качестве ставок вполне могут быть выставлены на кон их головушки. И отступать некуда. Поскольку — такая работа. Да и судьба.
— …и я клянусь тебе, мамочка, Настя очень нежно к тебе относится! — говорит Нина Елизаровна. — По-своему, по-дурацки — с какими-то своими представлениями о родственных связях, человеческих ценностях… Пятнадцать лет — чудовищный возраст! Щенки, лающие басом. Умоляю тебя, мамуленька… Ну, вспомни Лиду… Меня, наконец! В пятнадцать лет мы были такими же стервами. Тоже казалось, что мы — центр мироздания, а все остальные… Подожди, я здесь чуть-чуть подотру… Ну, давай еще ложечку… Замечательно! И потом, это бездарное ПТУ! Ну что такое? Как ребенок интеллигентных родителей, так обязательно ПТУ, или Школа торгового ученичества, или педучилище — в лучшем случае. Одну ложечку… Вот так, молодец! А как только это ребенок из нормальной рабочей семьи или из деревни — так пальцы в кровь, морду всмятку, деньги на бочку — но чтобы школа с медалью, институт с красным дипломом! А потом Москва. А там… Отлаженная демагогическая система, цепь необходимых предательств, бешеная общественная работа и… Здрасьте пожалуйста! Они уже едут за границы, они уже заседают, они уже на Мавзолее стоят! Стой, стой, мамуля! Сейчас… Горячего молочка… Вот так! И желудок будет работать лучше. И происходит какая-то двухсторонняя деградация. Революция продолжается по сей день — кто был ничем, тот станет всем! Размочить тебе печеньице в молоке? Кухарки обязательно хотят управлять государством, жутко мешают друг другу, ссорятся, толкаются, как лакеи в прихожей! Не горячо, мамуля? Ну, не торопись, не торопись… Потом они ненадолго объединяются, наваливаются всем миром на интеллигенцию… Ты же понимаешь, что тут они едины. Это их инстинкт самосохранения, которого мы почему-то лишены. Раньше — за шкирку и в кутузку, в лучшем случае коленом под зад — и катись колбаской по Малой Спасской! Теперь проще: собирают в Кремле, кормят с рук, облизывают до состояния глазированности и тихо опускают до собственного уровня. До того уровня, на котором уже можно разговаривать командным тоном, а он будет тебе казаться доверительной беседой на равных. Фантастика! Тебе судно подать? Ты по-большому хочешь или по-маленькому?
— Чего приуныли? — подал голос Андрей. — На дворе май, в Сочи все в цвету, на полном гособеспечении скоро двинем на курорт, предстоит интересный, живой отдых… Я со своей стороны уверен в куче ярких впечатлений… Ну, кто из вас сумеет опровергнуть хотя бы одно из этих утверждений?
***
— Мы-то — ладно, — сказал один из оперов. — А вот дружки Армена…
Неподалеку от Киевского вокзала, рядом с Дорогомиловским мостом, в громадном угловом доме, одним крылом выходящем на набережную Москвы-реки, помещается маленький винно-водочный магазинчик. А вокруг него — толпа из вокзально-приезжего и местно-ханыжного люда. У дверей магазинчика два милиционера мужественно и самоотверженно сдерживают народное волнение.
— По три сорок семь осталось всего одиннадцать ящиков! — кричит один милиционер в мегафон. — Кому по три сорок семь — больше не становитесь! Только по два пузыря в одни руки!
Толпа в ужасе ахает и еще сильнее наваливается на дверь магазина.
Длинный, тощий, бывшего интеллигентного вида, в очках, в замызганном плаще, мужчина с портфелем взметает в серое небо костлявый кулачок, кричит милиционерам:
БОРИС ГУМЕНЮК
— Опричники!
Получив итоговое сообщение из десятого отдела, что оружие приходит в Москву не по “чеченскому”, как предполагалось, а по “абхазскому” каналу и, в очередной раз горестно постигая, насколько же широки и разнообразны огнестрельные залежи на территориях бывшей страны Советов, Борис уселся в свое старенькое, однако надежное “Ауди”, и покатил к месту закладки пакета, указанному вымогателями.
Какой-то звероподобный человек вываливается из магазина с охапкой бутылок, хрипит в толпу:
— По девять десять кончилась, только «Сибирская» по семнадцать!
В пакете, уже умещенном ограбленным Вадимом в подвальную нишу, находилась, правда, не затребованная бандитами сумма, а всего лишь записка, гласящая, что пятнадцати тысяч долларов, увы, не наскреблось и в ближайшее время в наличии не предвидится, а вот восемь тысяч на выкуп похищенных раритетов найдутся, и если подобный торг перспективен, то искомые доллары будут выплачены незамедлительно.
И тогда из толпы раздается тоненький, исполненный подлинного трагизма крик:
Наблюдение за подвальной нишей велось с чердака соседнего дома, куда еще ранним утром проникли специалисты из “наружки”.
— Господи!!! Да что же это?! Для милиционеров, что ли?
Район блокировали семь оперативных машин, расставленных с учетом долговременного и гибкого слежения, если вымогатели прибудут на место закладки на колесах.
Но в эту секунду из дверей магазинчика с диким трудом и риском для жизни выдирается расхристанный и растерзанный Евгений Анатольевич, счастливо прижимая к груди одну-единственную бутылку шампанского.
Утро внезапно выдалось сухим и солнечным, словно в город опять возвратилось, будто что-то забыв, лето — казалось, уже безвозвратно истаявшее в череде сумеречных дней поздней осени.
Толпа немеет.
Борис, сидя в машине, озирал оголенные деревья, газоны, застланные ворохами желтой листвы, искрящейся от ночной изморози, и думал, до чего же быстротечны в своем неуловимом ускользании в никуда и навсегда отрадные теплые деньки; и завтра уже зима, зима…
— Святой!.. — в ужасе шепчет один.
– “Ниссан”, — раздалось в рации. — В нем — двое… Нарезают вокруг дома уже третий круг…
— Может, болен человек, — сочувственно произносит второй.
Растерянный Евгений Анатольевич пытается привести себя в порядок, но напружинившийся от необычной ситуации милиционер негромко приказывает ему в мегафон:
— Гражданин! Проходите, проходите со своим шампанским. Не собирайте народ.
— Я — в готовности… — оторвавшись от сентиментальных мыслей, пробормотал Борис.
Под вечер в подъезде стоят Мишка и Настя. В ногах у них туго набитая сумка с длинным ремнем.
Мишка прижимает Настю к стенке, тискает ей грудь под свитерком.
— Так… “Ниссан” встал напротив ниши. Стоит. Бабушка появилась. В руках — сумка. Зовет кого-то… Ой!
— Поехали к нам, малыш. Мамашка сегодня в вечер.
— Нет. Неохота, Мишаня.
— Поехали, Настюш. Котеночек, поехали!.. На таксярнике — туда и обратно. Ненадолго. На полчасика.
В следующее мгновение голос из рации пояснил, что к бабушке начинают сбегаться все местные дворовые коты, которых добросердечная женщина, очевидно, прикармливает в урочный час.
Настя вытаскивает Мишкину руку из-под свитерка.
Через пять минут из “Ниссана” вышел молодой человек в кожаной куртке, подошел к кормилице котов, о чем-то ее спросил, а после, наклонившись, якобы погладить киску, вытащил из ниши пакет, молниеносно сунув его за пазуху.
— Ну сказала же, неохота. — Она пихает ногой лежащую сумку. — Это надо в морозильник затолкать… У Бабушки день рождения скоро. Мне тетя Клава с таким трудом достала эту шелупонь. Я ей даже деньги еще за это не отдала.
— Конверт взяли, “Ниссан” отъезжает, ведите! — раздалось в рации.
— Сколько надо? — Мишка с готовностью лезет в карман.
— Обойдемся. У меня стипуха на днях.
— Обижаешь, малыш.
— Отъезд по левой схеме… Второй выходи на трассу! Вишу у них на хвосте до эстакады, четвертый блокирует Дмитровку… — взбудоражился оперативный эфир.
Настя подхватывает сумку на плечо:
Борис завел двигатель, устремившись к забитой автомобилями трассе.
— Чао!
“Ниссан”, нагло обогнув стоящую у светофора “пробку” по встречной полосе, в следующий миг с визгом шин свернул на красный свет налево, понесся по узкой улице в сторону городского центра, затем круто развернувшись, полетел в обратном направлении и, как понял Гуменюк, также принимавший участие в гонках, вымогатели имели все шансы если не оторваться от преследования, то вычислить “наружку”, если бы не семь искушенных милицейских водил и не продуманный заранее сценарий блокирования трасс.
— А завтра?
Грубейшим образом нарушая правила движения, петляя по всему городу с обескураживающе опасными разворотами на эстакадах и односторонних улицах, “Ниссан” через час подкатил к пятиэтажке в Марьиной роще…
— Посмотрим. Как еще будешь себя вести, — усмехается Настя.
К той самой пятиэтажке, на чердаке которой сидела терпеливая “наружка”.
— Не понял?
Из машины вышли двое молодых кавказцев, проследовав в угловой подъезд.
Настя уже стоит тремя ступеньками выше:
Буквально через пять минут Борис, истомленный виражами затейливой гонки, получил сообщение: кавказцы вошли в квартиру на третьем этаже. Квартира устанавливается.
— Я же сказала — завтра на тебя и посмотрим. — И уходит вверх по лестнице.
Предположение Пакуро о том, что вымогатели живут рядом с местом закладки гонорара за их неправедные труды, оправдалось. И окна квартиры, как понял Борис, наверняка выходят на ту сторону, откуда всецело и ясно просматривается угол дома с подвальной нишей.
***
— С бабушкой они хорошо придумали, — пробурчал Боря себе под нос. — Красиво… Приглядели бабушку. Находчивые стервецы. Просто — шпионы…
В неухоженной чужой холостяцкой квартирке, на широкой продавленной тахте, еле прикрытые простыней, лежат обнаженные Лида и Андрей Павлович.
— Ну что, отбой? — вопросила рация.
Андрей Павлович на спине, глаза в потолок. Волосы слиплись от пота, лицо и шея мокрые, дыхание еще не выровнялось, но он уже жадно затягивается сигаретой.
— За “Ниссаном” надо еще посмотреть, — возразил Борис.
Лида лежит на животе, обнимает Андрея Павловича, губы ее нежно скользят по его груди.
— А мы смотрим, — откликнулся чей-то вредный голос. — Мы ему в выхлопную трубу картофель забили, интересно и трудно он будет стартовать…
Глаза у Лиды закрыты, и она, к счастью, не видит, что Андрею Павловичу это уже сейчас не очень приятно и он даже досадливо морщится. А еще ему ужасно хочется посмотреть на свои наручные часы…
Весь день из квартиры никто не выходил. А вечером в разоренном жилище страдальца-Вадима раздался телефонный звонок.
— Ну почему, почему мы не можем лететь вместе? — вздыхает Лида.
— Прочли твою маляву, — доложил ему развязный голос. — Восемь штук — мало!
Андрей Павлович на секунду прикрывает глаза, как человек, который уже в сотый раз слышит один и тот же вопрос, и, стараясь придать своему голосу максимально нежные интонации, отвечает:
— Больше нет, и эти деньги едва наскреб, — последовал твердый и неприязненный ответ.
— Солнышко мое, ну на это уйма причин. Во-первых, меня могут поехать провожать в аэропорт. Ты будешь чувствовать себя неловко, я буду выглядеть по-дурацки. Зачем? Зачем столько унижений? А так — я вылетаю первым, вью гнездо и через три дня встречаю тебя в Адлере. Зато потом, на море, целый месяц только вдвоем! Ну пойми меня. И клянусь тебе…
— Господи, Господи!.. — шепчет Лида и зарывается носом в плечо Андрея Павловича. — Обними хоть меня.
— Десять давай! Последнее слово!
— Конечно, конечно, родная моя! — Андрей Павлович поспешно обнимает Лиду и получает долгожданную возможность посмотреть из-за ее головы на свои часы.