Колька в ответ замотал головой: делиться своими заботами с домушником не было смысла, для Давилки имеют значение только деньги, или, как он их называет, «капуста, башли, голды». Но тертого Михана отказ не смутил, он наклонился еще ближе, зашелестел прямо в ухо доверительно:
– Смурной ты, Малыга, по работе соскучился. Хата ждет икряная, сама так в руки и просится. Без тебя не обнести, дверь с замком английским, с ним возни на полдня, – заметив черные молнии в глазах парня, вор пояснил: – Квартира штабиста. Он вместо фронта запасы копил. Крыса в погонах, в войну жил, как король, кишку набивал, пока все с голодухи дохли. Заначил добра столько, что в мешках не унести. Ты пацан удачливый, без проколов. Все поделим по понятиям. За два часа нору почистим.
Михан обнажил в широкой улыбке металлические фиксы: редко кому показывал он свою искреннюю улыбку, выдававшую его блатное прошлое.
– Икру жрал хоть раз?
– Не-а-а, – протянул Колька.
– От пуза налупишься, это тебе не продуктовые карточки. Фартовый ты, Малыга. Бросай ты свою маету. Держись меня, и все будет в ажуре. Полные карманы башлей, хавка самая мазевая, а не баланда государственная. Ты и так по самые уши уже нырнул. Вор ты теперь по жизни.
Колька промолчал, шагнул к просвету между деревянными боками будочек:
– Мне идти надо.
Но Михан разозлился: чего упирается сопляк? Он его жизни хочет научить, показать, как шикарно можно вору устроиться. В запале Давилка схватил мальчишку за рукав и потянул за собой.
– Пошли, ну. Сейчас увидишь, что такое настоящая воровская малина.
Тащил его мазурик в свой излюбленный кабак, который блатари промеж себя называли «Бархат» за ткань, из которой были пошиты красные шторы. В катакомбах, под полуразрушенным зданием оборотистые барыги организовали подпольный трактир с карточными столами, выпивкой и гулящими молодками. Попасть в него можно было, только если ты представлен хозяевам заведения. По ночам в узкий проулок ныряли темные личности, специальным стуком вызывали хозяина, который через щель подвального окна убеждался в личности гостя, после чего споро открывал люк, ведущий под землю. Внутри посетителя уже ждали обшарпанные столики, залитые дешевым портвейном и водкой, вытертые диваны и доступные девицы всех мастей.
Михан любил это тесное душное подземелье, здесь он мог развеяться, стать самим собой. Не думать о манерах, как при разговорах с богатыми дамочками или Черепом, не ожидать милицейской засады, как при ограблении квартиры. Хохотать во все горло, поблескивая металлическими фиксами, шлепать по сочным задам местных шалав и горделиво выпячивать перед менее удачливыми ворами краденые часы, новый зажим для галстука, шелковую сорочку, тугие свертки купюр. Здесь его называли «королем», каждая девица мечтала заполучить его внимание на вечер, мелкие жулики считали за честь поднести Давилке стопарик и выпить с ним за одним столом.
Колька шел следом без желания, ему хотелось как можно быстрее вернуться в заброшку, угостить друзей, немного продуктов отнести маме домой. Но возражать урке он опасался. Не раз видел на деле, как Михан со спокойным выражением лица бьет наотмашь Иждивенца, который опять неловко ухватился за дорогой сервиз или рассыпал куль с крупой. Не хотелось унижения на глазах у людей. Колька лишь привычно набычился: придется потерпеть Михана еще недолго, чтобы расстаться с бандитами без ссор и разногласий.
Тем временем Давилка привел мальчишку к спуску в темный подвал, уверенно постучал условным знаком в слеповатое грязное окно у самых ног и зашагал по щербатым ступеням вниз. В бетонном полу вдруг приоткрылся широкий люк, высунулась большая лохматая голова хозяина подпольного кабака и игорного дома.
Давилке не терпелось похвастаться перед напарником, показать, от какой сытой жизни тот спешит отказаться. Внутри Колька сначала ничего не мог рассмотреть в полутьме, лишь в растерянности крутил головой в сизом дыму и гуле человеческих голосов. Потом глаза привыкли, и он разглядел заведение. Утром, после длинной веселой ночи, посетителей было уже немного, только гуляки, которые потеряли счет времени. Из-за плотных бархатных штор на крошечных окнах под потолком свет с улицы почти не проникал, помещение подсвечивали лишь скромные рожки под потолком.
Давилка затянул Кольку в одну из завешенных шторами кабинок, где плюхнулся на диван и, рявкнув подскочившему официанту:
– Беленькую неси, чего стоишь? Да икры на закуску, – швырнул на стол пачку денег.
Колька присел было на краешек дивана, но Давилка больно ткнул его в ребра.
– Чего сидишь как неродной? Вот смотри, такую хочешь? – Он отдернул штору и ткнул в полураздетую девицу с бокалом вина, сонно клевавшую носом за одним из столиков.
Давилка свистнул, девица ожила и, пьяно хихикая, направилась к их столику. Бедра у нее игриво покачивались, лямки платья сползли вниз, обнажив грудь. Колька в смущении отвернулся: голых женщин он толком не видел никогда. Давилка уже пихал ему в руки розетку с красной икрой.
– На, ешь, угощаю! Красивая жизнь ворам, смерть мусорам! Руками жри, тут не ресторация! – Он дернул кадыком и, запрокинув голову, влил в себя водку из ребристой рюмки. После шлепнул девицу по ляжке, сунул ей пару купюр в глубокое декольте. – Покажи пацану, как жиганы гуляют, давай сбацай!
Девица бесстыдно подтянула юбку до самых бедер, вскарабкалась на стол и застучала каблуками, визгливо выкрикивая:
Парень симпатяга, по жизни бродяга!
Походка городская, жизнь воровская!
– Видел, а? Как собака, все будет делать, и так с любой бабой! – восторженно выкрикнул Давилка. От выпитого у него раскраснелось лицо, движения стали непривычно размашистыми, на лбу выступили бисеринки пота. – И уважать будут все! Ты что думал, вор – это отброс?! В школе вас учат, в пионерии вашей. Да вор – это царь, к которому на поклон все ходят. Держись меня, Малыга, блатным станешь, королем здесь будешь!
Колька вдруг понял, что его сейчас вывернет наизнанку от визгов девицы, от ее толстых ляжек, мелькающих перед глазами, от густого смрада из человеческого пота, перегара и табачного дыма.
Он сунул посудину с икрой под ноги танцующей девице и бросился прочь, подальше от захмелевшего Давилки и его малины. Не видя дороги, он взлетел по лестнице вверх, нащупал на крышке люка щеколду, из последних сил толкнул перекрытие и оказался на свежем воздухе. С трудом поднялся и на ватных ногах побрел в сторону торговых рядов. Там поспешно принялся выбирать продукты, без счета отдавая шальные деньги. То и дело при воспоминании о нескольких минутах в подземном вертепе к горлу подкатывала мутная тошнота.
Разъяренный таким поворотом, Давилка рванул было за Колькой, но на улице остановился и выругался. Вот неблагодарный шкет, он ему показал красивую блатную жизнь, а тот, глупый, швырнул угощение и сбежал. Ну и пускай катится подальше! Будет еще на коленях ползать перед Миханом, прощения просить за неуважение к воровской масти.
Из-за угла домушник наблюдал, как Колька торопливо набирает продукты. Не торгуясь, не пересчитывая сдачу, сует в карман тающую пачку денег и торопится к следующему прилавку. Не умеет с деньгами обращаться, так и проживет всю жизнь нищетой. Зачем только Череп прикрывает, такой же никчемный, как Иждивенец, не выйдет из мальчишки толку.
Урка прошагал к толпе нищих, толкнул Танкиста в широкую спину, одними глазами указал на мальчишку и сунул безногому рубль. Тот ловко оттолкнулся «утюгами» и засновал между ног прохожих в сторону школьника. Михан с прикушенной губой замер, глядя, как мелькает пятно вытертой гимнастерки среди рыночного люда. Внутри до сих пор тлела обида на сбежавшего Малыгу. Пустить бы мальца в расход, и дело с концом. Слишком уж башковитый, а от ума одни страданья.
Колька брел вдоль трамвайных путей, бережно прижав к груди покупки. Денег хватило всего лишь на синюю курицу, каравай хлеба и тугую банку с молоком. Этой еды беспризорникам на пару дней. Остался рубль на лекарства. А что дальше им делать?
В груди мальчика разгоралась ярость от мысли о набитой продуктами квартире штабиста. Какая-то крыса просидела четыре года на казенных харчах, и сейчас еще ее квартира доверху в трофейных продуктах. А Колькиной семье пришлось голодать, и даже после войны ничего не изменилось. Отец в мирное время был уважаемым инженером, потом один из первых ушел защищать родину. Теперь же на нем печать дезертира и работать ему приходится грузчиком, как последнему пьянице. А семья Пожарских снова вынуждена перебиваться впроголодь: утром мать с ножом отмеряла каждый миллиметр хлеба, днем тайком пихала Наташке свою порцию жидкого супа, а вечером укладывала детей спать пораньше, чтобы заглушить сном чувство голода. Колька и не помнит, когда за последнюю неделю ел досыта. Санька со Светкой вообще похожи на скелетов: сквозь тонкую бледную кожу просвечивает каждая косточка. У беспризорников каждый день одна забота – добыть пропитание, даже сухари за радость. Даже самую скудную еду видят они не каждый день. А кто-то в это время гноит продукты!
За тяжелыми мыслями мальчик не замечал преследования. Звон проезжающих мимо трамваев заглушил скрип колес тележки безногого фронтовика. Тот, отдуваясь, перекатывался по трещинам асфальта, успевая за ходким Колькиным шагом.
В заброшенном доме на засаленном матраце с пучками соломы в прорехах лежал Яшка Анчутка. Тяжелое дыхание сипом вырывалось из обметанных губ, глаза были закрыты, волосы слиплись от холодного пота.
В больном бреду виделось ему, что он, Анчутка, гладит белый с коричневым пятном лоб их коровы Марты. Чувствует жесткие щетинистые волоски, идущие на лбу по кругу, как у человека на темечке. И заглядывает в ее мудрые, с большим черным зрачком глаза-омуты. В них было написано то, что никто никогда не мог сказать словами, но всегда стремился чувствовать сердцем. Яшка тонул в этих глазах – всегда окончательно и без надежды на спасение. И любил эту погибель так сильно, как только может любить детское сердце.
Андрюха Пельмень, сидя на корточках рядом с товарищем, вытирал краем тельняшки испарину на его лбу. Чтобы заглушить шершавый страх, он рисовал себе картины сегодняшнего дня: «Колька придет, принесет лекарства, и завтра Анчутка опять будет бегать быстрее меня. Насшибаем десять копеек, в баню сходим, намоемся, рубашки выстираем. А там и лето скоро, можно дальше жить».
Глава 5
Серая тень дома по улице Первомайской постепенно вытягивалась, косясь вправо, пока не добралась до противоположной стороны улицы и самой своей макушкой не налезла на кирпичную двухэтажку. Михан взглянул на армейские часы, купленные у знакомого барыги. Без четверти семь. Они уже должны выйти. Почему задерживаются? Он сделал последнюю затяжку, нервно смял окурок папиросы и щелчком выкинул его в сторону.
Дверь подъезда со скрипом растворилась. Вышел сначала толстый мужчина в пиджаке и шляпе, за ним его жена, нервно проверяющая содержимое сумочки. Они спешно проследовали к стоящей во дворе машине. Толстяк с раздражением отогнал шантрапу, прилипшую к окнам автомобиля, – они с женой опаздывают в кинотеатр на трофейного «Тарзана».
«Москвич» блеснул новенькими лакированными дверцами, заурчал мотором и умчался, оставив после себя дымный след. Детвора проводила его завистливо-восхищенными взглядами.
– Все. Отчалил карась со своей красноперкой, – радостно сообщил Иждивенец. – Можно брать квартиру.
Давилка стрельнул в него презрительным взглядом:
– Не время еще. Ну как вернутся.
Постояли. Иван Забодало достал из кармана карамельку и в гулкой тишине чердака стал шуршать фантиком. Ему не досталось места у маленького облупившегося окошка, и Забодало с тоской рассматривал поношенное белье, колыхавшееся на веревках перед его носом.
Михан недовольно скривился на шорох: он был домушником с десятилетним стажем, виртуозом своего дела. Всегда удачливый, он никогда не позволял себе расслабляться. К каждому мероприятию подходил сосредоточенно, по-деловому.
Когда сумерки совсем окутали двор, матери позвали детей домой, и все вокруг опустело. Стали зажигать свет в квартирах, задергивать шторы – от этого окна раскрасились уютными желтоватыми оттенками. Только три окна на четвертом этаже оставались неприветливо темными.
Давилка выкурил еще одну папиросу и кивнул: «Пора». Не говоря ни слова, четверо спустились с чердака, тихо пробежали по лестнице и вышли из подъезда дома, расположенного напротив. Иждивенец остался на шухере. Давилка и Забодало скрылись в подъезде, а Колька остановился и бросил взгляд на балкон четвертого этажа.
Он давно уже продумал, как будет взбираться наверх. Легко запрыгнул на крышу подвала, дотянулся до окна первого этажа, подтянулся и встал на подоконник. Приставными шагами перебрался до правого края окна, схватился рукой за нижнюю перекладину пожарной лестницы. Мгновение – и вот он уже переставляет ноги по ступенькам. Добравшись до крыши, Колька прошел по покатой черепице ровно до того места, под которым чернели вожделенные окна пустующей квартиры. Спрыгнул на балкон пятого, перевесился через край, повис на руках и запрыгнул на балкон ниже. На все ушло менее двух минут.
Колька огляделся, успокаивая сбившееся дыхание. Ни одна шторка в окнах не колыхнулась. Никто ничего не заметил. Все было тихо.
Он вынул из-за пазухи и натянул на руки перчатки. Только после этого достал складной ножик и поддел штапик с наружной стороны форточки. Продел нож в щель и провел снизу вверх. Защелка легко поддалась, и форточка приоткрылась. В следующее мгновение Колька ввалился на подоконник внутри квартиры. Нога задела тяжелый цветочный горшок, рассыпав землю. Парень чертыхнулся, спрыгнул на пол, прошел по квартире и открыл входную дверь. На пороге уже стояли Забодало и Давилка. Они вошли и тихо притворили за собой дверь.
Теперь можно было на минуту расслабиться и оглядеться.
– Икряная хата! – с восхищением выдохнул Забодало.
– Будет чем поживиться, – согласился Давилка.
Даже в темноте квартира радовала глаз своим изобилием. В большой комнате, по всей видимости, зале, по правую руку располагался диван на гнутых ножках с кручеными подлокотниками и витиеватой расцветкой обивки. Над ним в полстены красовался большой ковер с красными маками. В углу – журнальный столик, на котором небрежно лежала газета «Известия» и стояла вазочка с конфетами «Красная Шапочка». С левой стороны из стеклянных глазниц массивного серванта посматривала на непрошеных гостей хрустальная посуда, с трудом умещавшаяся в отведенном ей месте. Сверху стояли два бюста – Ленина и Сталина – и почему-то пасторальная пастушка в легкомысленных оборках. Рядом массивный письменный стол, украшенный большим глобусом. Но всего великолепнее была люстра – огромная, богато украшенная стеклянными висюльками под хрусталь.
– Втыкай глубже, бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхай, – скомандовал Давилка. Это стало сигналом к началу действий.
Забодало стал открывать по очереди все дверцы серванта и перекладывать ценное содержимое в мешок. Михан первым делом подскочил к письменному столу, где на бархатных подушках отливали мягким блеском необычные ордена. Золотой крест с изображением воина на коне, еще один серебряный на широкой черной ленте, несколько медалей и большая звезда в россыпи мелких камней. Давилка небрежным жестом смахнул награды в свой мешок вместе с бархатными подложками. После этого домушник принялся за ящики письменного стола.
Колька еще немного постоял, переминаясь с ноги на ногу. Правой рукой он нащупал за пазухой приготовленный мешок, подумал о Светке, которой досталось от пацанов и которая сидит теперь на одних сухарях, потом решительно прошел на кухню.
Сначала он принялся за комод. Но брал не все подряд, честно оставлял часть продуктов хозяевам. Им тоже надо было чем-то питаться: месяц только начался. Колька складывал в мешок баночки с крупой, сахаром и солью через одну. На нижней полке, в дальнем углу, обнаружил четверть мешка муки. Подумал, принес из зала лист газеты, свернул из него кулек и отсыпал муки почти доверху. Тщательно завернул и взвесил в руке. Маловато вышло. Проделал то же самое с другим листом газеты и, удовлетворенный, отправил добычу в мешок.
Покончив с комодом, подошел к холодильнику и потянул за ручку дверцы. От открывшегося изобилия засосало под ложечкой. Две палки колбасы, сыр, сливочное масло, кастрюля густого, наваристого борща, три банки тушенки и одна с бычками в томате. Здоровый кусок сала, завернутый в газету, источал заманчивые ароматы чеснока и специй. Но больше всего поразили Кольку давно забытые, словно ископаемые из далекой довоенной жизни, маленькие баночки с красной и черной икрой. Парень ошарашенно смотрел на две шайбочки с надписями «Икра кетовая» и «Икра зернистая осетровых рыб» и, словно глядя со стороны, отмечал, как у него сводит живот, а рука с мешком мелко подрагивает.
Тут его словно сорвало. Закусив губу и зло прищурившись, Колька с остервенением, без разбора, стал ссыпать содержимое холодильника в свой мешок. Он уже не думал о том, что до выдачи новых карточек ждать почти целый месяц. Не задавал вопроса, где хозяева ограбленной квартиры найдут себе другие продукты. Сумели же они найти эти маленькие баночки, когда вся страна голодала. Когда Яшка и Андрюшка в разрушенном после бомбежки доме в золе от костра запекали по две картофелины на брата в день и съедали их прямо с кожурой. Когда у маленькой девочки Светы среди бела дня шпана отбирала продукты, купленные на месяц… Такая обида взяла Кольку, что на глаза навернулись слезы.
Последнее, что он смог уместить в мешок, – это здоровый кусок свиной грудинки, добытой из морозилки. Собрав верхний край мешковины в горсть, Колька приподнял свою ношу – тяжело. Вернуть бы часть в холодильник. Но ему так не хотелось оставлять хоть что-нибудь зажравшемуся штабисту с женой. Он решил оставить все как есть.
– Малыга, сюда иди!
Выглянув в зал на зов Михана, Николай увидел, что Забодало все еще шарит в ящиках стола. Давилки не было видно. Закинув мешок на плечо, Колька вышел в коридор и заглянул в приоткрытую дверь. Он перешагнул порог и увидел платяной шкаф. На полках таких шкафов хозяева часто хранили деньги, завернутые в газету и перетянутые бечевкой.
Створка шкафа была распахнута. К внутренней ее стороне приделано зеркало, в котором отражались блестящие металлические шары кровати-полуторки и напряженная фигура Михана.
Колька вздрогнул. Он отчетливо услышал скрип пружины. Словно кто-то повернулся на кровати. Лоб моментально покрылся холодной испариной, сердце замерло в груди. Парень повернул голову на звук и обомлел. На широкой кровати из-под одеяла выглядывало перекошенное испугом иссиня-желтое в лунном свете лицо старика. Левый уголок губы и левый глаз его были опущены, словно готовые расплакаться. Правая же сторона выражала изумление и страх. Старик дергался в попытках пошевелиться, но, видимо, не мог. Широко раскрытые выцветшие глаза смотрели на Кольку не мигая. Парень не мог оторвать от них взгляд. У него похолодели кончики пальцев.
В следующий момент он увидел, как Давилкина рука вонзила заточку в горло деда. Кровь брызнула на белый манжет рубахи. Михан ждал, когда потухнет жизнь в глазах старика, а тот все смотрел и смотрел белесыми глазами прямо в чужую душу. Колька бросился, ухватил урку за руку, запоздало пытаясь остановить убийцу. Но было уже поздно: глаза старика погасли, подернулись мертвой пустотой.
Давилка даже не отдернул руку, наоборот, второй ухватил Колькину ладонь и прижал к окровавленной заточке. Колька почувствовал, как пальцы скользят в еще теплой вязкой жидкости. Прямо перед глазами зашептали, обдавая смрадом гнилых зубов, узкие Давилкины губы.
– Ты вор, урка, ты такой же, как и мы. Не стать тебе чистеньким, не отмыться от крови. Понял, шкет? Посмеешь вякнуть, на тебя мокруху повесим. Никто не видел, кроме меня. Так что, считай, это ты старика грохнул.
Колька слабо вскрикнул, боднул лбом в плечо Михана, вывернулся ужом, так что пальцы соскользнули с металла и рванули с рубашки Давилки манжет, залитый алой кровью. Тот в бешенстве лягнул Кольку ногой в живот, Колька с грохотом отлетел, ударившись спиной о металлические прутья кровати. С рукава искрой отлетела пуговица и застучала по паркету. На шум из зала показался Забодало с мешком в руках.
Неожиданно тишину разорвал стук в дверь. Тонкий женский голос спросил:
– Василий Родионович, вам плохо? – Соседка, видимо, прислушивалась к звукам за дверью. Потом пробурчала вполголоса: – Уехали в кино, старика одного бросили, нет им печали. Ну что за люди пошли! – Снова стук по деревянной обшивке. – Василий Родионович!
Все, кто был в комнате, замерли с выпученными глазами, крепко прижимая к себе грузные мешки с награбленным добром.
– Чё делать? – первым не выдержал Иван. Заметался по коридору, топая сапогами.
Женщина за дверью, не разобрав звуков, засуетилась.
– Василий Родионович, я сейчас из третьей квартиры слесаря приведу! Мы дверь откроем! Карету «Скорой» вам вызовем!
– Валим, сейчас хозяева заявятся! Курица эта еще разоралась! – Михан пришел в себя. Деловито взвалил на спину туго набитый мешок, прошел по коридору и резким толчком открыл входную дверь.
От неожиданного удара кулаком в ухо соседка рухнула поперек площадки.
– Ну чё стоите? – зашипел Давилка и застучал ботинками по ступенькам, только мешок запрыгал на сутулой спине.
Колька с Иваном робко, по очереди, перешагнули через неподвижное тело.
Внизу скрипнула дверь, раздался пронзительный свист – Иждивенец предупреждал, что к дому подходит милицейский патруль.
В ту же секунду женщина приподняла голову и громко закричала:
– Помогите, убивают!
На площадке распахнулась дверь, высунулось сонное мужское лицо с густыми бровями.
– Кто хулиганит? Что за крик?
На улице послышалась трель милицейского свистка. Давилка бросился назад, рявкнул на сонного соседа:
– Сиди смирно! Пришью! – И стремительно помчался наверх, перепрыгивая через ступеньки.
За ним бросился Иван, потом Колька. Подельники на одном дыхании оказались на чердаке, там Давилка сбил замок и вылез на крышу. Колька машинально спешил за спиной Забодало с качающейся на спине поклажей. Тяжелый мешок на плече с каждым шагом наливался все сильнее.
Длинноногий Давилка разбежался, перемахнул на соседнюю крышу, уверенно перебежал и исчез в черном проеме чердачного окна. Забодало не отставал от него ни на шаг. Колька растерянно затоптался на краю. С мешком ему на тот край не допрыгнуть. Он сделал шаг назад, чтобы разбежаться, но опустил глаза и испуганно замер перед утягивающей вниз пропастью пятого этажа. Оглянулся назад: где-то, совсем рядом, уже стучали сапоги милицейского патруля.
Колька поднял глаза и поймал недобрый взгляд Давилки из черного квадрата слухового окна. Забодало суетливо обернулся, махнул рукой – прыгай. Колька раскачал свой тяжелый груз и метнул через пролет. Но не рассчитал силы: с мягким гулким стуком добро в холщовой сумке шлепнулось на асфальт. У Кольки внутри все оборвалось. Он замер, задыхаясь от отчаяния. Все пропало! Свисток! Колька широким прыжком пролетел между домами, больно ударился о железный угол крыши и ползком, на карачках, заспешил к черному проему. Сильная рука за шиворот втянула его в узенькое окно и тут же швырнула на пол.
– Ты чё, сучонок, решил легавым сдаться? Не забывай, за мокруху тебя на расстрел отправят.
От слов Давилки Колька вздрогнул, словно это ему вор вогнал заточку прямо в шею. Он медленно поднялся и, словно во сне, пошел за убегающими от погони бандитами. Они вылезли через другое окно, снова перепрыгнули на соседнюю крышу. Михан остановился, прислушался. Не слышно ни свистка, ни топота – оторвались.
Еще долго они сидели в тишине, на крыше, прислушиваясь к каждому звуку внизу. Потом Михан приказал:
– Все, валим отсюда.
Дружно сбежали вниз по лестнице и рванули прочь, подальше от злосчастной квартиры.
Колька действовал механически, его словно оглушило. Он не чувствовал ни страха, ни досады из-за потерянного мешка с продуктами. Только время от времени проводил пальцами по ладони. Ему все время казалось, что руки измазаны в теплой вязкой жидкости.
Он остановился на перекрестке и махнул рукой, старательно изображая небрежность.
– Я туда.
– Бывай. – Михан весело хлопнул его по плечу и уже серьезно притянул к себе сильной рукой: – Метнешься к легавым, сестренка твоя в деревянный костюм оденется. Усек?
Бандит царапнул Кольку серыми колючими, как куски льда, глазами. Колька так и замер: откуда Давилка знает про Наташку? Потом кое-как собрался с силами, повернулся и зашагал в сторону руин, ставших в эти дни для него надежным прибежищем.
В катакомбах, при виде друзей, Колька как будто очнулся. Изнутри, словно фонтаном, ударили страх и стыд одновременно. Он открыл было рот, чтобы передать затихшему в стороне Андрюшке весь тот ужас, который произошел сегодня на его глазах, хотел избавиться хоть от навалившегося страшного груза. Но Пельмень не заметил его перекошенного лица и мелко дрожащих рук.
Выкрикнул ликующе:
– Колька! Я чаю накипятил и ногу курячью сварил. – От радости Андрюшка приплясывал у костра. – А Яшка на запах сам пришел! Очнулся и пришел, прямо в одеяле. Ну чисто индеец. Яшка – куриная ляжка! – и залился смехом от собственной шутки и переполнявшей его радости после страшных часов, проведенных возле больного друга.
Оживший после лихорадки Анчутка, бледный и мокрый, сидел у костра, закутавшись в рваное одеяло, и медленными глотками цедил из котелка бульон.
Колька молча опустился к ведру с водой, погрузил в него руки и долго наблюдал, как вода, мутнея, становится красно-бурой.
Оставшееся до рассвета время двое мальчишек крепко спали на тюфяке, а Колька не находил себе места. Он сходил за новой порцией воды, снова вымыл руки, потер их песком. Отыскал в скудном хозяйстве беспризорников нитку, отгрыз с их формы пуговицу и пришил себе на рукав. Потом снова мыл руки, подносил их близко-близко к глазам, силясь в сером утреннем свете понять, почему он до сих пор чувствует клейкое тепло на кончиках пальцев. И опять ледяная вода, от которой багровые подушечки пальцев прожигало острыми иглами. Но он все никак не мог остановиться – тер и тер руки. Слезы беззвучно катились из глаз в водяное зеркало в ведре. Отражение свое Колька видеть не хотел, поэтому крепко зажмурил глаза и продолжал скрести камнем разбухшую кожу, пока не свалился на ломаных кирпичах в тяжелый сон.
Глава 6
Оперуполномоченный Акимов Сергей Павлович сидел на первом в своем жизни совещании оперативников отдела уголовного розыска. Еще вчера Сергей радовался переводу в другой отдел, новой должности, тепло прощался с бывшими коллегами, такими же рядовыми участковыми. А сегодня от напряжения гимнастерка прилипла к спине, несмотря на утреннюю прохладу из распахнутого окна, дорожка шрама между короткими волосами начала болезненно пульсировать.
Сергею хотелось подойти к окну и прижаться к холодному стеклу головой, чтобы хоть немного успокоить неприятное ощущение. Этому он научился в военно-полевом госпитале.
Во время воздушного боя ему, летчику-истребителю, пришлось покинуть подбитый самолет. Но, спускаясь на парашюте, он неожиданно получил пулю прямо в голову. Весь госпиталь тогда ходил на него смотреть – везунчик, выжил после тяжелой операции в полевых условиях, да еще получил за проявленное в бою мужество орден.
Он же изнывал от жуткого ощущения под плотной перевязкой из бинтов. Врачи строго-настрого запретили касаться заживающих швов, а они ныли, пульсировали, зудели. Вот тогда у него и появилась привычка: прислоняться к холодной поверхности краешком шрама и представлять, как утихает невыносимый свербеж вдоль горячей красной линии по всей голове, от виска через маковку и до самого затылка. От этого раздражение заметно стихало.
После войны, когда комиссованный летчик поступил на службу в милицию, несколько лет ему пришлось заниматься расследованием мелких правонарушений в качестве участкового. После работы он упорно штудировал лекции на вечернем отделении в школе милиции. И вот два дня назад наконец сдал экзамены и получил заветные звездочки, а вместе с ними назначение в отдел оперативного розыска города Москвы.
И вот теперь от досады опять зудела алая полоска на голове. Через год он понял, что пульсирование в шраме предупреждает – ему лгут, рядом опасность. Но сейчас Акимов лишь морщился от злости на самого себя, что не может найти ответ на вопрос старшего оперативной группы, которая занималась серией квартирных краж.
– «Улика обнаружена рядом с кроватью убитого, предположительно является манжетом от рукава преступника. Кровь на вещественном доказательстве принадлежит убитому. Смерть наступила в результате удара острым металлическим предметом, предположительно заточкой». – Старший группы закончил читать выдержку из протокола и обратился к новенькому: – Ну, Сергей, ты что думаешь об уликах? У тебя взгляд свежий, сразу после учебы. Что вы там проходили по части вещдоков?
После вопроса старшего взгляды трех оперативников в кожаных куртках переместились на Сергея.
Акимов откашлялся, его охватило заметное волнение, взгляд заметался по столу: чернильница, пухлая папка «Дело номер 33/16». Тут же, среди канцелярии и прочих обыденных вещей, белел окровавленный лоскут – манжет мужской рубахи.
Сергей осторожно коснулся пальцем бурой от засохшей крови ткани.
– Это шелк. – Он с облегчением стянул головной убор, подставив голову холодному ветерку от окна. До этого момента Акимов стеснялся снимать потрепанную фуражку из-за огромного уродливого шрама. Но сейчас она доказывала убедительность его слов. – Это трофейный шелк немецкого парашюта. Я их насмотрелся в войну. – Крупная ладонь прошлась по красной узловатой полосе на голове опера.
Его поддержал старший:
– Из шелка мало кто по городу шьет, ткань деликатная, требует умения. Сергей, займись, опроси портных, может, вспомнят клиента. – Оперативник нахмурился. – Узнаем, кто заказывает такие рубашки, и вычислим преступника и его банду. Возьмем тепленькими. Хорошо хоть какие-то зацепки появились, давно ведь орудуют в квартирах, проникают и уходят без следов. Жалко старика, подонки эти убили парализованного. Но на этот раз оставили приметные следы.
– Что там свидетели, разговаривал ты с ними? Разглядели они домушников?
– Пусто, толком лиц не разглядели – в подъезде темно было. Трое мужчин: двое высоких, худой и пошире, третий – маленький, крепкий. Но соседку оглушили, она без сознания лежала, а второй свидетель без очков даже цвет волос не разглядел.
– Так, Сергей, прихвати вот еще пуговицу. Тоже на месте преступления нашли. – Старший оперуполномоченный протянул конверт с желтым металлическим кружком. – Правда, следов крови на ней нет, может, давно закатилась под кровать. Но ты подумай, поспрашивай, откуда она может быть. Так, Акимов – к модисткам, Титов – отправляйся опрашивать соседей по улице. Может, в окно кто-то разглядел убегавших.
Сергей натянул фуражку: привык ощущать ее тепло, да и спасал головной убор от любопытных взглядов на некрасивую отметину на голове.
По улицам родного города зашагал он навстречу новому дню, внутри аж щекотало от радости. Доверили ему первое поручение, первое его оперативное задание. Начать он решил с территории у трех вокзалов, где давно отирались криминальные элементы города, а значит, могли делать заказы на пошив одежды.
Но в первом же ателье его ждала неудача. Пышная дама за конторкой при виде кровавого лоскута сморщила нос и фыркнула с раздражением:
– Это не наше, не знаем таких.
– А пуговица? – Сергей протянул ей приоткрытый конверт. Но дама даже не взглянула на оперативника. Только небрежно дернула плечом, мол, и это тоже не ко мне. Акимов шагнул в сторону двух столиков, где за стрекочущими «зингерами» склонились мастерицы, но дорогу ему преградило пышное декольте.
– Товарищ милиционер, я же вам сказала, у нас из такого не шьют. Девушки у меня приличные, не надо их пугать. Я лучше наших клиентов знаю, они головы от работы не поднимают.
Сергей вежливо подхватил дамочку под локоток, отодвинул в сторону. Аккуратно, но настойчиво, чтобы почувствовала она его напор и упрямство. Дама пропустила его в глубину помещения, не отводя от гостя цепкого взгляда заплывших глазок на нарумяненном лице.
Сергей подошел к первой девушке:
– Вы шили рубашки из такой ткани?
Швея с усталым лицом в мелких морщинках бросила осторожный взгляд сначала на лоскут, потом на недовольную директрису и тихо произнесла:
– Нет.
– Точно? Может быть, посмотрите получше и вспомните? Это шелк трофейных парашютов. Кому-нибудь шили из него сорочки или рубашки?
Девушка отрицательно покачала головой. Акимов бросил пристальный взгляд в сторону окна, где в отражении, на зеркальной поверхности, толстая директриса беззвучно показывала своей работнице пухлый тугой кулачок. Он резко повернулся, но женщина уже опустила руку.
– А пуговицу видели такую?
– Так это вроде от школьной формы, мальчишкам шьют на рукава, – раздался высокий голос. Вторая швея, с длинным носом, кривая на один бок, стояла за спиной Сергея и с любопытством разглядывала в руках оперативника пуговицу и окровавленный лоскут. – А это что, кровь засохла?
– Кровь. Знаете хозяина рубашки?
– Нет, не припомню. Тут за день столько народу бывает, всех не упомнишь. С рынка так и тащатся – приезжие, свои, чужие. Рассматривать некогда, дел по горло. – Под суровым взглядом начальницы носатая захромала обратно к своей машинке.
Сергей снова протянул манжет первой девушке:
– Еще раз взгляните. Вспомните, чья рубашка. Подумайте хорошенько.
Но девушка даже не подняла глаза, только прошелестела в ответ:
– Я не знаю.
Над ухом зачастила директриса:
– Товарищ милиционер, я же вам говорила, что же вы какой недоверчивый! Не знаем мы никаких рубашек. Вы вот лучше заходите к нам завтра: привезут английское сукно, снимем мерочки, сошьем костюмчик прямо по вам. Залюбуетесь, и цену специальную сделаем, за работу брать не будем. С милиции какие деньги, вы же нас бережете. А нам работать пора, заказов море. Извините.
Сергей с досадой прошел к выходу и шумно закрыл за собой дверь. Знает швея, чья эта рубашка. А значит, его предположение, что убийца обитает здесь, на рынке, верно. Но как заставить девушку заговорить, слишком уж велик страх перед начальницей, даже глаза не поднимает.
Он достал вторую улику – пуговицу. Неужели и правда со школьной формы? «Третий преступник невысокого роста», – прозвучало в голове описание свидетелей преступления. Сергей хлопнул себя по лбу – идея! Школьников, конечно, в Москве тысячи, но вот у кого на форме не хватает пуговицы, наверняка не так много. Найти мальчишку в такой форме ему помогут участковые. С бывшим начальником службы участковых они когда-то лежали в одной палате в полевом госпитале. Укутанный в бинты Сергей, не тревожа измученных работой санитарок, постоянно помогал тяжело раненному соседу: приносил воду, поправлял съехавшее одеяло, развлекал рассказами о фронтовом бытье. Теперь пришло время воспользоваться знакомством, тем более для общего дела.
Приятель встретил Акимова с радостью, поздравил с новым званием, хмуро выслушал рассказ о жестоком убийстве. Пока Сергей пил горячий чай вприкуску с сушками, по городским отделам полетела срочная «молния» для участковых: «Срочно! Розыск по школам ученика предположительно старше 12 лет, с отсутствующей пуговицей на форме. Пуговица металлическая, желтого цвета, выдавленный рисунок в форме звезды. Списки обнаруженных подростков сообщить оперативнику угро Красногорского района Акимову С. П.».
* * *
Колька в то утро проснулся от удара в плечо:
– Коль, утро уже. Ты так кричал, даже разбудил меня. – Сонный Пельмень щурился от яркого солнца. Это он двинул пяткой приятелю, когда тот закричал во сне.
– Ладно. Мне пора. – Колька заторопился, стараясь побыстрее проснуться и вернуться в реальность из страшного видения.
От ужаса под мышками и вдоль позвоночника выступил холодный пот. Кое-как умывшись водой из старого ведра, он схватил портфель и зашагал в школу. Сегодня пропускать занятия нельзя, за второй день прогулов могут и родителей в школу вызвать, что он будет объяснять матери?
И вдруг он запнулся на ровном месте. Какая еще школа? О чем он? На его глазах вчера во все стороны разлетелись алые брызги крови, и из бесцветных глаз вытекла по каплям человеческая жизнь.
До крыльца школы Николай добрел словно в тумане и застыл у двери. Может, не пойти на урок, прогулять сегодня? Несколько часов гореть от стыда под внимательными взглядами всей школы, вздрагивать от ощущения теплой крови на пальцах. Но дома мама с Наташкой… Отсижу один урок, скажу, что живот болит, и снова в заброшку.
Колька нехотя потянул ручку тяжелой двери, вот-вот должен прозвучать школьный пронзительный звонок. Но до класса он не дошел – пионервожатая Лидия Михайловна караулила Пожарского у самого входа. Скривилась, недовольная его измятым галстуком и несвежим видом.
– Доброе утро, Пожарский. Что за беспорядок, по галстуку сразу видно, что тебе наплевать на гордое звание пионера. Сейчас идешь в кабинет директора со мной.
«Ну, началось», – затосковал про себя парень, а вслух протяжно вздохнул.
– И не надо стонать, так настоящие пионеры не поступают. Если уж совершил проступок, будь добр отвечать, на тебя каждый день жалобы. Дисциплина у тебя даже не на двойку, Пожарский, а на кол с минусом. Ты нам все показатели портишь.
– Я до седьмого доучусь, и все, – пробормотал он, глядя в острые лопатки, выпирающие через вытертый габардин старенького пиджака.
– Нет, Пожарский, целый год тебя терпеть больше сил нет, – отрезала пионервожатая и резко распахнула дверь актового зала. В темноте Пожарский прищурился, чтобы рассмотреть членов совета дружины и старост других классов за длинным столом на сцене. Колька успел перехватить острый взгляд бывшей одноклассницы Оли Гладковой и скривившееся при его появлении лицо председателя совета Антона Мещерякова.
Лидия Михайловна заняла место на трибуне, бросила сухо:
– Пожарский, поближе подходи. Кое-как тебя поймала, совсем школу забросил.
«Из-за отца сейчас будут песочить», – мелькнула в голове догадка.
– Объявляю внеочередное заседание совета дружины открытым, – зазвенел высокий пронзительный голос пионервожатой. – На повестке дня поведение ученика 6 «Б» класса, Пожарского Николая. Вчера в школу поступило заявление от соседки Пожарского о том, что вчера он, как последний бандит, отнял продуктовый паек у ее приемной дочери. Он также оказал дурное влияние на Александра Приходько, племянника соседки, и уговорил его совершить это преступление с ним вместе. С учетом данных об отце Пожарского – военном дезертире – и его вчерашнего бандитского проступка ставлю вопрос об исключении Пожарского из пионеров и отчислении из школы. Голосуем. Кто «за»?
Колька словно со стороны наблюдал, как в тишине одна за другой поднимались руки.
Захаров Илюха из седьмого «А», с которым они так азартно бегали за мячом по школьному двору, Каркуша из 8-го и Кораблев Дениска – с ними Колька играл в прятки, чтобы согреться, когда в войну школу перестали отапливать. И еще были руки – сначала робкие, неуверенные, но потом твердо застывшие четкими силуэтами в ярком свете электрических ламп. Лишь одна Ольга Гладкова не шевелилась, упрямо наклонив вперед голову с тяжелой косой. При вопросительном взгляде Лидии Михайловны девушка вскочила и выкрикнула с места:
– Нельзя так! Вы же… Дайте ему сказать! Коля, ну что же ты молчишь? У тебя ведь есть оправдание такого проступка?!
Мещеряков не выдержал и отчеканил:
– Гладкова, ну что ты его вечно защищаешь? Вот заявление от соседки, вот «молния» из горкома, что тебе надо еще? Если ты влюблена в Пожарского, это не значит, что мы не сможем исключить его из пионеров, такому не место в наших рядах.
– Глупости, Николай хороший ученик и пионер хороший! Он всегда помогал младшеклассникам, в жизни школы участвовал! Неужели вы не помните? Я беру его на поруки, я вам обещаю, что он исправится. Так нельзя с человеком! Выкинуть его из школы! Коля, что ты молчишь!
Вместо Колькиного ответа заскрипела дверь, и в актовый зал ворвалась разъяренная женщина в темном платье, она тащила за руку недавнего Светкиного обидчика, кудрявого мальчишку с разбитым носом. Следом за ней в полутемное пространство шагнул участковый, высокий, в тщательно выглаженной синей форме и фуражке с малиновым околышком, завершал процессию директор школы Петр Николаевич Большаков.
– Здравствуйте. – Рука в синем рукаве кителя взлетела к фуражке. Дамочка резко дернула за рукав мальчика:
– Ну кто из них? Показывай! Который из них тебя избил? – женщина со всей силой дернула сына за рукав, тот робко ткнул пальцем в Колькину сторону.
– Вы откуда? Зачем здесь? – робко начала Лидия Михайловна.
Реакция женщины не заставила себя ждать: она воткнула палец в Кольку и выкрикнула:
– Арестуйте его, товарищ милиционер! Избил моего сына и своего товарища! Нос разбил, форму испортил! Целой бандой накинулись на двоих и избили! Хорошо, что сынок смог его узнать! Куда только школа смотрит, куда родители смотрят? У вас бандит под носом растет!
У Кольки от неожиданности открылся рот. Он несколько дней назад, наоборот, спасал кудрявого от неистовой Санькиной ярости, отдирал его скрюченные пальцы от синего школьного ворота. Светкин обидчик первый набросился на его друзей и в нос получил лишь в ответ за полетевшие в них кирпичи. А сегодня обвиняет в нападении Кольку, который его и пальцем не тронул. Вместе с женщиной загалдели, заспорили и собравшиеся в зале. Оля требовала доказательств, председатель совета торжествующе восклицал: «А я предупреждал!», пионервожатая, оправдываясь, пыталась сказать о проводимой как раз сейчас работе над пионером Пожарским, пришедшая требовала наказать его немедленно, остальные в волнении шумно обсуждали скандальную новость.
Над общей шумихой прозвучал скрипучий голос Большакова:
– Ребята, тише. Я понимаю, пионерские дела – это очень важно. Но к нам пришел участковый по очень срочному и важному делу. Ему нужно осмотреть вашу форму, подходят только мальчики.
Все зашептались, обсуждая, что же такое ищет участковый на форме школьников. Колька вдруг вспомнил отца, равнодушного и ссутулившегося, и сам ощутил, как из него, словно воздух из воздушного шара, выходит привычная энергия. Тело стало ватным, по спине побежал ручеек холодного пота. Страх разоблачения, словно чьи-то холодные пальцы, скользнул вдоль позвоночника, коснулся затылка и впился в горло, мешая дышать.
– Так, – директор окинул взглядом густую черноту актового зала с освещенной сценой. – Кажется, все. Вот только Николай остался. Пожарский, подходи сюда, ну же, поторопись, у человека работы много.
Колька нехотя, загребая носками туфель, подошел к участковому. Поднял руку и показал три целых пуговицы желтого цвета на темном сукне.
– Все на месте. – Участковый бодро развернулся, протянул руку Большакову. – Спасибо за помощь, у вас все чисто. Если увидите то, о чем я вам рассказывал, сообщите.
– Конечно, обязательно, – закивал Петр Николаевич. – Идемте, я вас провожу.
Его остановила Оля Гладкова, она с вызовом выкрикнула:
– Петр Николаевич, они ведь Пожарского выгнать хотят. Вы же не этому нас учили! Я помню ваши классные уроки про дружбу и про пионерскую поддержку, что надо помогать товарищу, если он ошибся. Я верю, что Коля может исправиться! Пожалуйста, не отчисляйте его, дайте последнюю возможность доказать, что он хороший человек!
– Так, Ольга, драму не разводи. – Петр Николаевич обернулся в дверях. – Учись доказывать свою точку зрения без крика. А Пожарского бери на поруки. Под твое пионерское слово до первого замечания! Вот и сама уже будешь точно за его перевоспитание отвечать.
За дверью участковый усмехнулся:
– В наши годы учебы мальчишки не бегали жаловаться в материну юбку. Бились на пустыре стенка на стенку своими районами, а потом братались и гоняли на великах нырять ласточкой в Москву-реку на Воробьевых горах.
Большаков вздохнул: каждый год находится вот такой хулиган. Работал он здесь уже больше десяти лет, по здоровью не попал на фронт, но искренне заботился о сотнях ребятишек, оставшихся без отцов. В силу мягкого характера не любил Петр Николаевич отчислять из школы, вот так рубанув сплеча. К чему портить жизнь подростка, который увяз в жизненных трудностях? Сколько он их уже видел, насупленных и злых на весь мир. За колючей грубостью рослых усатых прогульщиков и хулиганов ему всегда виделся маленький первоклассник, робкий или, наоборот, живой как ртуть, каким он запоминал их в первый год обучения.
А участковый все рассуждал:
– Хорошо вам тут, один мальчишка другому тумаков надавал. А мы вот убийствами занимаемся. Это не детские шалости рассуживать. Ладно, спасибо еще раз, если заметите ученика без пуговицы, сразу звоните в отдел.
В актовом зале в этот момент разгорались жаркие споры. Пионервожатая громко пререкалась с дамочкой, что ругала методы школьного воспитания. Старосты шумно обсуждали приход участкового, а Оля упрямилась перед подругой, которая морщила презрительно нос в сторону молчащего отчужденного Пожарского. Школьница восклицала в сердцах:
– Да ты даже не выслушала его, ему надо дать рассказать правду! Пускай тоже расскажет, как дело было, наказать всегда можно успеть!
– Пускай, пускай, чего он молчит, твой Пожарский?
Они закрутили головами, ища в темном пространстве крепкую фигуру Николая, который вроде только что стоял с опущенной головой среди рядов кресел в полутьме зала.
А Колька брел по школьному двору под сотнями пытливых взглядов и окон классов. Ему казалось, что ощутимо, как зловонный запах, тянулась за ним черная полоса: Пожарский – сын дезертира, вор, бандит. Ему хотелось бежать, кричать, дать кому-нибудь в прилипшее к стеклу лицо, но привычная выдержка удерживала его от драки. На плечи давила будто груда кирпичей, грудь с трудом поднималась от удушливой свинцовой тоски. Сил говорить у него не было, в школу возвращаться смысла нет: никому он здесь не нужен. Больше нет надежды вернуться к прошлой нормальной жизни, стать прежним Николаем Пожарским.
Глава 7
Его приостановил мелодичный оклик:
– Коля, стой!
От белого здания школы бежала со всех ног Оля Гладкова.
Он не остановился, наоборот, зашагал еще быстрее. Внутри полыхнуло от возмущения: «Вот только этого не хватает. Нашлась спасительница, ничего не знает про него, а туда же – брать на поруки! Всегда была такой задавакой, больше всех ей надо. Староста класса, медалистка, отличница, всегда в чистой форме с белоснежным воротничком и манжетами. Да что она знает о моей жизни, исправлять вздумала. Ничего ей не надо, так же как и другим. Просто перед всей школой хочет выпендриться, какая она хорошая».
Из дверей после звонка выплеснулась живая волна, бурная и крикливая, выкатилась из школы во двор. Мальчишки, побросав портфели, лупили ногами по потрепанному мячу. Девочки засвистели прыгалками, только взлетали вверх ленточки, косички, передники. Малышня носилась с криками по траве, выплескивая бурную детскую энергию.
Колька с хмурым видом большими шагами торопился вдоль забора, не обращая внимания на крики, несущиеся в спину:
– Пожарский! Коля! Стой!
– Вот пристала на мою голову, – проворчал он под нос и прибавил шагу. Но сзади его уже нагонял стук легких туфелек.
– Коля, я тебе кричу, кричу, а ты меня не слышишь. – Оля задохнулась от быстрого бега. – Ты чего убегаешь? Я же помочь тебе хочу! – в ее голосе звенело отчаяние.
– Чем помочь? Перевоспитать, а потом на собрании дружины хвастаться, какая ты молодец?! Я тебе не золотая медаль, Гладкова!
– При чем тут медаль? – Оля еле поспевала за широким шагом парня. – Я не для медали стараюсь и не ради хвастовства. Мы же с тобой с первого класса вместе, я знаю, какой ты хороший. Всегда помогаешь, ни с кем не дрался и не воровал. Наоборот, всегда мальчишек разнимал, угощал меня конфетами. Я же помню.
От ее слов Кольку обдало горячим стыдом: «Куда пропал тот хороший мальчик?! Как из пионера и мушкетера превратился он в форточника, на чьих глазах сегодня ночью убили беспомощного человека? Как докатился он до позорного бегства от милиции ночью по крышам…»
Николай замедлил шаг. Ну чего он взъелся на девочку? Она ведь не догадывается, в каком болоте он погряз.
Оля, обрадованная успехом, зачастила:
– Ты не обращай внимания на Лидию Михайловну и совет дружины, им бы только собрания проводить. А я тебе искренне хочу помочь, по-настоящему. Я совсем не осуждаю тебя, наверное, есть причины, почему ты на мальчиков из соседней школы напал и продукты на месяц чужие съел.
Колька уже почти раскрыл рот, чтобы проговориться Оле, как приключилась эта дурацкая история. Но она неосторожно продолжила:
– Ты для меня всегда товарищем останешься, мне все равно, что у тебя отец – дезертир и что ты с шестиклашками учишься. Я понимаю, что нелегко, от этого ты и злишься.
Девочка осеклась, поняла, что второпях надавила на больное место. Да так неаккуратно, что от ярости лицо парня превратилось в застывшую жуткую маску.
– Отвали, Гладкова, чтобы я не видел тебя больше рядом, убирайся к черту, воспитательница нашлась, – просипел он чужим, осевшим голосом.
– Коля, я не то сказала, я же хотела как лучше… – Оля залепетала, растерявшись. Какую же глупость она ляпнула!
Но бывший одноклассник ее уже не слушал. Он сиганул через ограду, нырнул в незнакомый двор, только бы не видеть красивое лицо Оли, ее растерянный взгляд. Парня колотило от слов девочки, будто влепила она ему звонкую пощечину.
Он шел, не разбирая дороги, ни домой, ни в заброшку ему не хотелось. Нет для него места, где можно передохнуть от навалившихся забот, без лишних вопросов и разговоров. Еще и красавица Оля как назло пристала к нему со своим перевоспитанием.
Девочка же шла за ним поодаль, не решаясь подойти. Никак не получалось у нее подобрать нужные слова, чтобы Колька начал с ней разговаривать.
Горожане прятались от наливающегося дневного зноя: детей позвали на обед, старики отдыхали в прохладе квартир, даже собачонки предпочитали лежать в теньке кустов, вывалив язык. И только Колька отмерял улицы злым шагом, а вдалеке незаметно для него семенила Оля, с непривычки спотыкаясь о свой же портфель стройными ногами. Двор, еще двор, заброшенный пустырь. Куда он так спешит?
Яростный толчок в спину уронил Кольку на землю в осколки кирпичей и стекол.
– На, получай! Будешь знать, как со своими оборвышами лазить в наш район!
– Вмажь ему хук!
От следующего удара разлился звон в ухе. Пинок по ребрам, второй. Колька не успевал уворачиваться, только прикрывал голову руками. Но нападавшие в лицо и не метили, лупили с ожесточением по спине и бокам.
Он крутанулся и ухватил рукой за лодыжку одного из нападавших. Это оказался круглоголовый старшеклассник и его дружок, которые давеча отняли у Светки продукты. Из-за них-то все его неприятности!
От боли и гнева на обидчиков Колька распрямился как стальная пружина, изловчился и стукнул кудрявого прямо в нос. Тот, взвыв от боли, взмахнул рукой, зацепил булыжник и треснул с размаху Кольку прямо по макушке. От удара перед глазами поплыла чернота, тело налилось ватной слабостью. Боли от удара в нос он не почувствовал, только удивился теплой соленой влаге на губах и подбородке. Что это, слезы?
– Вы что делаете?! Вы чего! Милиция! Остановитесь, двое на одного! – крик девушки спугнул хулиганов, они бросились врассыпную, подальше от пустыря.
Оля присела рядом с лежащим на земле Колькой, вытянула из кармана платок и попыталась промокнуть ему рану на голове.
– У тебя кровь на лице! Не шевелись, я за помощью!
– Не надо, – отшатнулся Колька.
Алые пятна на белоснежном платке напомнили ему о мучительном мгновении этой ночи, о смерти старика с блеклыми глазами. Он оттолкнул руку девушки, с трудом поднялся и побрел прочь.
– Коля, ты что? Как ты себя чувствуешь? – Она упрямо шла рядом, пытаясь подставить ему свою руку для опоры. – Это же тот парень, с которым ты подрался. За что он тебя? Коля, нужно идти в милицию. Нельзя этого так оставлять. Он ведь чуть тебя не убил!
– Не лезь не в свое дело! Убирайся! – выкрикнул Колька.
Вернее, ему показалось, что выкрикнул. На деле это был стон, полный боли и отчаяния. Оля застыла с платком в руках, не понимая, что происходит. Что за тайны у Пожарского с соседскими мальчишками и почему он то слушает ее внимательно, то отталкивает, хотя сам еле держится на ногах?
Колька ускорил шаг и неожиданно запрыгнул на подножку трамвая. Ослабевшие пальцы чуть не соскользнули с поручня, после удара тело мотало из стороны в сторону. Но он должен избавиться от ее внимания, эта красивая девочка не должна его видеть слабым и побежденным. Трамвай покатился под горку, набирая скорость. Красивое лицо с изумленно приподнятыми широкими бровями плавно проплыло мимо.
Оля растерялась, шагнула вслед за трамваем. Но куда? Тоже прыгать на подножку? Хороша была бы староста выпускного класса. Хулигана не исправила и сама безобразничать чуть было не начала. Как же ей повлиять на Пожарского? Первым делом стоит поговорить с его друзьями и соседями. Может быть, через них она найдет подход к упрямому мальчишке?
Но в квартире на улице Володарского, где жили Пожарские, никто не отозвался на дребезжащий звонок. Игорь Пантелеевич был на работе, Антонина Михайловна с Наташкой ушли в «Детский мир», стоять в очереди за детским пальтишком.
Оля вышла во двор, но там было пусто. Мальчишки убежали смотреть на экскаватор, который прибыл на соседнюю улицу, чтобы расчищать площадку под строительство новой многоэтажки. Светка в одиночестве копошилась в свежей траве, пытаясь соорудить из лопуха и травинок огромную кастрюлю с супом.
– Привет. – Лицо девочки показалось Оле смутно знакомым, она присела рядом, прямо на землю.
– Здравствуйте, – вежливо отозвалась Светка.
– Ты из этого дома? – Сдержанный воспитанный кивок в ответ.
– А с Николаем Пожарским знакома? С Колей?
Осторожный кивок.
– Мы вместе учились с ним раньше, в одном классе. А он тебе нравится? Коля хорошо относится к ребятам помладше.
– Да, хороший, – тихим эхом отозвалась Светка.
Оля рассмеялась: взрослая девица пытает мелкую школьницу, а та молчит как партизан. Девушка вытащила из кармана фартука блестящие фантики от карамелек, которыми угощала подруг в школе.
– Хочешь научу тебя делать секретик?
Светка аж просияла. Девочки во дворе редко принимали ее в свои игры. Свысока посматривали на «довесок», а она, привыкшая больше к мальчишеской компании, робела и тушевалась в игре в «дочки-матери». Здесь же не просто обычная девчонка, а красивая старшеклассница предлагает научить ее увлекательной игре.
– Смотри, берешь большой лист, заворачиваешь в него фантики. Можно стеклышки или красивые камешки. Это твой секретик. А потом зарываешь секретик так, чтобы никто не видел. Держи, попробуй. Я не буду смотреть, куда ты спрячешь. – Оля протянула очарованной собеседнице стопку фантиков и большой лист лопуха. Демонстративно отвернулась.
Девочка, трепеща от восторга, завернула нежданное богатство в подвядший лопух, для надежности перемотала его травинками и запрятала в глубину под торчащие корни березы. Секретик готов.
– Теперь ты хозяйка секретика, его надо проверять каждый день. – Оля улыбнулась при виде раскрасневшегося лица малышки.
Светка довольно облизнула губы. Настоящий, страшный секрет распирал ее с позавчерашнего дня. Всю легенду об украденных продуктах тетке рассказал Санька, приняв на себя бурю возмущения. Девочке только и надо было что кивать. Но с тех пор ее беспокоило несколько вещей: ее любимчик Колька во двор носа не показывал, тетя Тоня ночью плакала за стенкой, Санька ходил смурной, отнекиваясь от просьб поиграть или помочь с уроками. Хотя в обычные дни он с огромным удовольствием объяснял названной сестренке обожаемую им математику.
Светке недавно исполнилось семь, и не могла она еще всему происходящему дать объяснение, но по общей гнетущей атмосфере, от которой тревожно давило под горлом, она догадалась, что вранье про украденные продукты принесло ребятам много забот. А начались они с нее, вороны и растеряхи. Страшное чувство вины не отпускало девочку ни днем, ни ночью. А самое ужасное, что поделиться им было невозможно. От такой тайны Санька лишь отмахнется, хотя сам же и заварил эту кашу. А тетка, если узнает правду, точно выставит за дверь племянника с «довеском». Вот уже несколько дней девочка страстно желала наконец-то хоть с кем-нибудь поделиться настоящей историей, чтобы снять груз со своих хрупких плеч. А красивой девушке Оле, Колиной однокласснице, кажется, можно доверять.
– У меня есть еще секретик. – Детский голос стал еле слышным. – Ты никому не расскажешь?
Оля понимающе закивала головой.
– Честное пионерское?
– Честное пионерское, Света. Ты можешь мне все рассказать.
– Коля и Саня подрались с ребятами из-за меня. Из-за того, что я разиня. Бросила сетку с пайком и в классики прыгала.
– У тебя украли эти продукты?
– Да. – Белесые брови сдвинулись от неприятных воспоминаний. – Забрали два мальчика старших и съели. Колька и Санька с беспризорниками их наказали, подрались. Чтобы тетка не заругала и меня на улицу не прогнала, мальчишки сказали, что это они все съели. А это не они, это те хулиганы из подвала. Кудрявый и другой, без волос. Я из-за них в грязь упала, хорошо мне Санька ночью постирал чулки и заштопал.
Оля замерла: «Вот это детский секретик! Теперь понятно, почему Пожарский так упрямо отказывается от помощи. Никакой он не хулиган и ничего не воровал, а, наоборот, молчит, чтобы скрыть Светкину историю». Но как же теперь ей поступить? Рассказать все Лидии Михайловне значит подвести девочку и не сдержать обещание хранить секрет. Да и не была уверена Оля, что для пионервожатой это что-то изменит. Отец-дезертир – даже такого повода для нее достаточно, чтобы избавиться от Пожарского. Лидию Михайловну, сухопарую и резкую, волнуют грамоты, победы в школьных соревнованиях, количество комсомольцев и пионеров в школе, строгое соблюдение пионерского устава. Колька в мятом галстуке, лжец и прогульщик, портит образцовую картину, это вам не отличник и подлиза Антон Мещеряков.
Из задумчивости ее вырвал Светкин голос:
– Уф-ф, прямо в горле задышало. А то я всю ночь изворочалась из-за этой тайны. Тетя Аня ругалась, что я как вошь на гребенке еложу. – Лицо девочки разгладилось, хмурые запятые белесых бровей распрямились.
– Не за что. – Оля улыбнулась девочке. – Ты не говори Коле, что я приходила. Ему не понравится, – и вдруг не сдержалась, выпалила ноющую мысль: – Я ему хочу помочь, а Коля отказывается, скрывает. Теперь знаю почему. Подумаю еще немного и придумаю что-нибудь.
Светка вдруг почувствовала комариный укол, тонкий и неприятный, от того, что незнакомая девушка так увлеченно говорит о Коле. Она такая красивая и говорит интересно, что невольно заслушаешься. Вдруг она поможет Кольке, что ему станет неинтересно возиться с мелкой пигалицей? От колючей ревности у нее даже щеки зачесались. Девочка торопливо вскочила на ноги и бросилась домой, подальше от лукавой красавицы. Дома под звон посуды из кухни пришло верное решение: молчать про разговор с Олей и про то, что она, Светка, опять оплошала – разболтала тайну чужому человеку.
На другой улице Оля Гладкова шла домой, не сводя глаз с кончиков своих лаковых туфелек. До сих пор внутри саднило от горечи из-за совета дружины, все дружно проголосовали за отчисление из школы и пионеров Пожарского, ее бывшего одноклассника: «Он запутался и нуждается в дружеской поддержке. Пускай даже отец у него дезертир, но ведь Коля за отца не несет ответ. А то, что украл и подрался, так это нервы сдали. У многих такое бывает. Вон соседский мальчик застрял на оккупированной территории у бабушки на все четыре года войны, теперь каждую ночь слышно, как он кричит и плачет во сне. Коле нужен не товарищеский суд, а дружеская рука помощи. Ведь он даже не виноват: наврал про продукты, чтобы защитить соседскую девочку. И никто не знает… Вот бы всем рассказать! Тогда вместо хмурого и замкнутого Пожарского в жизнь вернется прежний чуткий и улыбчивый Коля, каким я его помню с первого класса».