– Удивительный народ, – произнес Васин.

– У тебя есть возможность познакомиться с закарпатским народом лично, – усмехнулся Апухтин.

– Я уже понял, – кивнул Васин.

– Должны же в Закарпатье следы Михая остаться, – рассуждал следователь. – Не бывает у цыган так, чтобы родич с концами их бросил. Для них изгнание из племени – самая страшная кара.

– Племя. Пещера. Каменный топор и шкуры. Тьфу, – Васин скривился. – Когда ехать?

– Лучше завтра, – сказал Апухтин.

– Не выйдет, – возразил Ломов. – Завтра общеобязательная для всего личного состава УВД политинформация. А потом, студент, – стук колес и кипяток из титана.

– А это тебе за страдания, – Апухтин вытащил из ящика стола коробку с конфетами «Трюфель». – Для следовательши…

Глава 40

Васин вручил коробку конфет Ксюше.

– Это тебе от коллеги, – сказал он, глядя на расцветшую радостной улыбкой дочку.

– А что ему в ответ сказать надо? – строго спросила Инна Ксюшу, крепко схватившую коробку.

– Передай ему спасибо! – выдала на душевном подъеме дочка.

– Хорошо, – кивнула Инна. – Вежливая девочка.

– А еще передай, что я их скоро съем, – дополнила Ксюша. – И пусть еще пришлет.

– Что? – уставилась на нее Инна. – Это что же, к тебе с добром, а ты и рада на шею сесть!

Инна принялась строго выговаривать дочке, а Васин отодвинулся от них подальше. Вот не умел он так запросто разговаривать с Ксюшей. Смущался как-то. Относился к ней как к хрупкой хрустальной вазе. Не то что шлепнуть, голос повысить боялся – вдруг разобьется. В результате готов был позволять ей что угодно, при этом ясно понимая, что рискует разбаловать ребенка. Слава Богу, есть Инна – строгая, обстоятельная. Всегда разъяснит дочери, как надо и как не надо. И Ксюшку держит в руках крепко.

– Поняла? – в завершение воспитательного процесса спросила Инна.

– Поняла, – горестно вздохнула Ксюша. – Но что мне делать, мама? Я же очень конфеты люблю!

Тут Васин, как обычно, не выдержал и расхохотался. Инна раздосадованно посмотрела на него – мол, срываешь воспитательный процесс. Ребенок подумает, что с ним шутят.

С утра на работе Васин просматривал поступившие документы. Телетайпограммы, письма по версии «наводчик». «Не обнаружено». «Не найдено», «Сведениями не располагаем».

Линия по наводчику, который мог слоняться между приходами под видом богомольца и выявлять, есть ли что ценное, казалась перспективной. Богатых приходов не так много – большинство едва сводят концы с концами. На трети краж значился какой-то бородатый субъект средних лет, представлявшийся то Сергием, то Анатолием. Скорее всего, он и был наводчиком. Плохо, что настоятели храмов у него документов не спрашивали. А когда появлялся участковый и начинал донимать проверками паспортов, фигурант очень мастерски растворялся. Божьи люди – сегодня в одном месте, завтра в другом.

Милицейская машина работала. Ориентировки направлялись по всей стране. Проверялись церкви, где мог оказаться этот человек. Шерстили сотрудники милиции и монастыри, которые могли его приютить. А он все ускользал. И внешность менял – то бородатый, то бритый.

– Наводчика высматриваешь? – спросил Ломов, зайдя в кабинет следственной группы.

– Высматриваю. Безрезультатно, – ответил Васин.

– Собирайся. Через десять минут в актовом зале общеобязательный молебен. Отсутствие на нем приравнивается к госизмене.

– Не знаете, что за кипиш, шеф?

– Знаю… Лучше бы не знать…

Из здания областной прокуратуры до родного УВД оперативники добрались за пять минут. Мест свободных почти не было – весь актовый зал был набит битком. Им махнул рукой Михалыч:

– Двигайте сюда, опера!

Михалыч был старшиной в роте ППС. Личность легендарная. Прошел всю войну в пехоте, четыре медали «За отвагу» и две солдатских «Славы». Человек феноменального бесстрашия. Они с Ломовым испытывали друг к другу особое чувство единства – одним миром мазаны, оба прирожденные люди войны. И обоим тесно в мирной жизни, хотя она и беспокойная, милицейская. В их душе все еще грохотала канонада и кипела рукопашная с врагом.

Просидели они минут двадцать, разглядывая сцену с трибуной, гипсовый бюст вождя пролетариата, стол президиума и кумачовый транспарант «ПОД ЗНАМЕНЕМ ЛЕНИНА ВПЕРЕД К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА!»

Наконец на трибуне появился заместитель начальника УВД. Призвал к тишине. Объявил, что с важным докладом о текущем политическом моменте выступит секретарь горкома по идеологии товарищ Баклушин.

– Во, охотник на привале, – едва слышно прошептал Ломов. – Сейчас будет бить баклуши.

Знал он этого краснобая как облупленного. Еще в бытность того секретарем по идеологии Заозерского райкома.

Как-то Ломов сказал своему ученику:

– Баклушин – это такой знакокачественный «принципиал».

– То есть? – не понял Васин.

– Есть партработники, которые реализуют свои деловые качества в созидательных делах. А есть демагоги, которые торгуют партийными принципами, то есть объявляют себя их толкователями. И поедом едят всех, кто, по их мнению, не соответствует. Как правило, у них самих рыльце в пушку…

Да, Баклушин и правда был «принципиалом». Всегда стеной стоял за самую строгую ответственность по партийной линии. И многим людям, раздувая из мухи слона, испортил и карьеру, и жизнь.

Есть такое бремя и вместе с тем преимущество оперативника – знать обо всем и обо всех. В том числе и о больших руководителях. И такая информация порой появляется, что суровые лики борцов за светлое настоящее и будущее как-то сразу тускнеют. Выясняется, что они вовсе не святые, а обычные люди, подверженные мелким страстишкам.

Васин это ощущение переживал болезненно. А Ломов с этим знанием жил всегда, поскольку за его плечами была суровая школа НКВД. И от него, в то время начальника Заозерского уголовного розыска, не могли укрыться фокусы секретаря райкома по идеологии. В том числе то, что Баклушин, будучи охотником, забавлялся не только охотой на лосей, но и на представительниц женского пола. А заодно обхаживал вышестоящих товарищей, втягивая их в свои развлечения. И не стеснялся при этом залезть в государственный карман и использовать служебное положение.

Если бы органы внутренних дел и госбезопасности были в старой силе, такого двуличного приспособленца, как Баклушин, давно бы выкинули взашей. Но после смерти Сталина силовым структурам было категорически запрещено лезть в партийные дела и приглядывать за партийными функционерами.

– Ну все, – разоткровенничался как-то перед своим учеником Ломов, находясь в минорном состоянии духа. – Новое дворянство создали. Теперь только революции остается дождаться.

Интригами и лизоблюдством Баклушин пролез на хорошую должность в горкоме партии. И теперь учил жить сотрудников областного УВД.

Выступать он умел. Вид у него был сосредоточенно-озабоченный. Профессионально выбран такой доверительный тон, что, мол, говорю со своими, избранными, бойцами правопорядка, которые все понимают. Позволял небольшие отступления от строгой партийной риторики, чтобы усилить накал доверительности. Опытный агитатор.

Речь шла о толковании Постановления ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий». Не жалея ярких красок, Баклушин расписывал ужасы культа, вещал о стонах миллионов репрессированных в ГУЛАГе.

В зале стояла гробовая тишина. Слушали его, боясь лишний раз вздохнуть, даже те, кто приходил на подобные мероприятия отсыпаться.

Постепенно секретарь горкома входил в раж. Повальное беззаконие, тройки. Уничтожение прогрессивных представителей партийной элиты. И Сталин, оказывается, в войну армиями по глобусу командовал. Если бы не он, мы бы уже в 1941 году в Берлине гопака плясали.

Картина, надо сказать, открывалась просто ужасающая. Васин помнил, что примерно в таких же красках их сельский батюшка трактовал «Апокалипсис» Иоанна Богослова. Геенна огненная и души грешников в адском огне.

А оратор долбил как молоточком: «1937 год», «ежовщина», «уничтожены лучшие партийные кадры»…

– Сам-то, гнида, где был в 1937-м? – прошептал Михалыч.

После очередного громкого заявления оратора о войне и Сталине старшина начал было приподниматься, как в атаку на пулемет, чтобы выдать все, что думает, но Ломов крепко схватил его за руку и зашептал в ухо:

– Ты чего, Михалыч. Да этому брехуну хоть плюй в глаза – все божья роса. А тебя сожрут и не подавятся.

Старшина стиснул зубы, прикрыл глаза и постарался больше не реагировать на происходящее.

Расходились после политинформации пришибленные. По дороге в прокуратуру, когда вышли на улицу, Васин спросил:

– То, что он говорил… это что, правда?

– Слушай, студент, – угрюмо проговорил Ломов. – Нет хуже лжи, чем подправленная правда. Было ли это? Что-то было, что-то наврали с три короба. Но истинная правда заключается в том, что все это имело свои основания и целесообразность. И что иначе мы бы не выиграли войну и индустриализацию. Нас бы самих не было. Понятно?

Васин кивнул.

– Запомни. Великое время. Великие вожди были… Ну, а как у нас дальше пойдет? Пока что-то хреновато…

– Но почему на съезде…

– Потому что большая власть – она такая. Сладкая. Притягательная. И если взял ее в руки, то сжимаешь все крепче… Сейчас придем в кабинет, возьмешь у меня в столе иголки с ниткой.

– Зачем, шеф?

– Зашьешь себе рот, студент. Чтобы больше лишних вопросов не задавать…

Васин подбил все дела. Получил в УВД командировочные, подписанное план-задание и вечером отправился домой.

Поезд был проходящий, отходил во втором часу ночи. Понятно, что Инне он велел даже не думать его провожать. Впрочем, он давно завел железное правило, чтобы жена не таскалась на вокзал и не махала ему вслед смоченным слезами платочком.

Ночью за ним на дежурном «Москвиче» областного Управления заехал Ломов. И с комфортом доставил на вокзал. Около вагона протянул бумажку со словами:

– Чуть не забыл. Вот, нашел. Телефончик моего старого друга. Если что будет надо – выходи на него без стеснения. Скажешь, что от меня.

– Кто этот добрый человек?

– Иван Полищук. Главный опер в системе исполнения наказаний Закарпатья. Очень осведомлен. И может пригодиться.

– Страж острога. Понятно.

– В общем, звони, пиши письма. Мы на тебя надеемся, – хлопнул по плечу ученика Ломов. – Ни пуха ни пера.

– К черту!

Васин поднялся в вагон. Устроился на нижней полке.

Вскоре вокзал скрылся из вида. Оперативник в отдельном купе приготовился почивать. Завтра Москва. Потом пересадка на другой поезд. А дальше – Закарпатье и цыгане…

Глава 41

В республиках на западе страны Васин до этого еще не бывал. Когда он сошел на станции Ужгород, у него возникло ощущение, что он попал в какой-то сказочный сон.

Город был маленький, аккуратный, как с иллюстрации к сказкам братьев Гримм. Шпили причудливых храмов. Старинные узкие улочки. Стены древнего бастионного замка. Все ухожено, чисто. И везде небольшие ресторанчики и кафе – таких в средней полосе России сроду не было.

И вообще во всей Закарпатской области ощущалась какая-то инаковость. Солнце. Горы, заросшие лесами. Виноградники. Аккуратненькие деревеньки. Чистенькие городки. Послевоенная разруха давно преодолена. В общем, вполне комфортные места. Но донельзя чужие. И народ какой-то не такой: с одной стороны, более закрытый, себе на уме, а с другой – шумный и говорливый.

Хотя чему удивляться? Область только десять лет находится в составе СССР. А перемены за это время огромные. Если глянуть в суть, то все везде одно и то же. Те же райкомы. Те же исполкомы. Та же милиция. Те же колхозы.

В желтом трехэтажном здании областного УВД, расположенном на улице Калинина, лейтенанта уже ждали. Заместитель начальника областного розыска в своем кабинете встретил гостя приветливо. Выслушал внимательно. Взял командировочное удостоверение, чтобы отметить его. И горячо заверил, что Васину будет оказана любая помощь. Но вот только нужно учитывать, что цыгане – крайне закрытая группа населения. Многие до сих пор не имеют советского гражданства, то есть люди без гражданства, их даже в армию не призовешь. Так что проблемы будут, и на быстрый результат рассчитывать не стоит.

– Закрепляю за вами Сергея Анатольевича Шабура, – сказал замначальника розыска. – Он лучше других знает цыган. Работал с ними еще до войны.

Он набрал номер внутреннего телефона, попросил абонента на том конце провода зайти.

Вскоре появился невысокий, седовласый и неестественно широкоплечий мужчина, чем-то похожий на гнома из европейских легенд. На лацкане его пиджака светился орден Отечественной войны.

Как принято – знакомство, рукопожатия. После чего оперативники прошли в просторный кабинет, где было семь пустых столов.

– Остальные все в разъездах, – пояснил Шабур. – Так что нам никто не помешает. На «ты»?

– Годится, – кивнул Васин.

– Ну, тогда за встречу, – Шабур полез в дощатый шкаф и достал оттуда бутыль литра на три, наполненную красной жидкостью, и два небольших стаканчика.

– Да как-то… рабочий день в самом разгаре, – засмущался Васин.

– У нас так принято, – уверил его Шабур. – Вино домашнее. Оно здесь вместо воды. А с гостем не поднять за приезд стаканчик – это просто неуважение.

Чокнулись. Вино оказалось слабое, сладкое и очень вкусное. Васин раньше такого никогда не пил.

– Ну, а теперь рассказывай о своей кручине, – предложил Шабур, убирая бутыль и стаканчики.

Выслушав историю про цыган, он побарабанил пальцами по столу и вздохнул:

– Село Боржавское. Тяжелые люди. Живут воровством да мошенничеством.

– Национальная традиция, – дополнил Васин.

– Притом древняя. Когда Христу собирались забить в лоб гвоздь, цыган его украл. С тех пор Господь разрешил цыганам воровать. У них на полном серьезе эта байка ходит. И они в нее верят.

– Так себе оправдание.

– Это для тебя. А для них – вполне.

– Отсталый народец.

– Вот именно! Они в другом времени живут, не в нашем. Мы социализм строим, боремся за единство трудящихся во всем мире. А у них даже не феодализм, а что-то более древнее. Такая набеговая цивилизация.

– Преступный элемент со стойкими уголовными традициями.

– Тут все сложно. Знаешь, как это ни парадоксально, но заповеди «не убий», «не укради» у них чтутся свято.

– Я заметил, – хмыкнул Васин.

– Ты не понял. Люди на Земле – это только они, цыгане. А все, что за пределами их цыганского мира, – это добыча. Не укради у цыгана. Не убий цыгана. Но кто запретит охотнику охотиться? Для них весь мир – охотничьи угодья. Тут они достигли невиданного мастерства. У каждого племени свой излюбленный промысел. Вон, в твоем Боржавском кэлдэраре живут, так они прирожденные мошенники. Ну, и гадают неплохо.

– Какие кэлдэраре? – не понял Васин.

Хоть он немало общался с цыганами, но особенно в структуру их общества не вникал. Ему было достаточно знания способов совершаемых ими преступлений. А по ним можно создать целую энциклопедию с описанием мастерских карманных краж, тысяч способов мошенничеств и спекуляций.

– Племя такое, – пояснил Шабур. – Это мы цыган не делим. А они отлично знают, кто есть кто. Они вовсе не одна сплоченная этническая группа. Там куча племен. Множество верований. Язык свой, но разные наречия. И все равно они все вместе – цыгане. Почему? А черт их знает… Так вот, кэлдэраре воруют. Плашуны – те больше по разбоям и убийствам.

– Наши тоже по разбоям. Хотя, как ты говоришь, и кэлдэраре.

– Нет там жесткой специализации. Приветствуется все, что приносит прибыль. А вообще, их родоплеменная система идеальна для преступной деятельности. Вокруг все родня, друг друга не продадут. Нет места в стране, свободного от цыган. Значит, гастролер везде найдет у сородичей приют. А еще таборы – они постоянно перемещаются, и за ними такой выхлоп преступлений, которых мы никогда не поднимем.

– Все же не пойму, как советская власть такое безобразие терпит, – покачал головой Васин. – Да расселить их и развеять, чтобы не общались друг с другом. Больше трех не собираться. И вырвать из Средневековья железной рукой.

– Тысячи лет это пытались сделать. Вон, Гитлер физически их уничтожал. А толку? Да и не наш это путь.

– Это уж конечно.

– Другие же средства слишком долгие и трудные. Так что проблему эту решаем. Вон, на землю их посадили, к труду оседлому приобщаем. Но наскоком тут ничего не сделаешь. На это лет тридцать понадобится. Пока поколения сменятся.

– Да ладно, – Васин поежился, представив, какая эта уйма времени.

– Никак не меньше…

– Да. Век живи, век учись… Но давай к нашим баранам. То есть к цыганам. В этом Боржавском подсветка имеется?

– Да какая там подсветка, – отмахнулся Шабур. – Так, могу с парой человек словечком перекинуться, но это не значит, что они откровенничать станут… А вообще как ты с ними работать собираешься?

– Аккуратно. Семь раз отмерить, потом уж за ножницы браться. – Васин вытащил из папки постановление о наложении ареста на почтово-телеграфную корреспонденцию старшей сестры цыганского атамана. – Посмотрим, с кем Гита Арапу переписывается.

– Да цыгане не особо переписываются. У них своя, цыганская почта работает. И они всегда в курсе, кто, где, кого видел, кто что рассказал. А письмам они не доверяют.

– Тоже не особо надеюсь… Ну, для начала присмотреться бы. Расклады понять.

– Верно мыслишь, – похвалил Шабур. – Если вызвать на допрос родню вашего Михая, не услышим ничего. Но у нас есть другие методы давления.

– Ознакомь.

– Для начала налет на село, – жадно потер руки Шабур.

– Дело доброе.

– Проверим паспортный режим. Сейчас время кочевья. Часть цыган умотала. Но и к ним гостей беспаспортных понаехало. Заодно давно у меня руки чешутся одни интересные сведения добыть, да начальство все «добро» не давало… Участвовал когда-нибудь в таких операциях?

– Постоянно. У нас цыган – кишмя кишит.

– Ну, тогда тебя ничего не удивит. А то неопытные трепетные натуры, бывает, накала страстей не выдерживают, – усмехнулся Шабур.

– Это не про меня…

Глава 42

В целом вылазка в село Боржавское была похожа на мероприятие в Луневе – цыганском логове под Светогорском. Были выделены усеченный взвод патрульных, пара оперативников и несколько участковых.

– Не маловато народу? – с беспокойством спросил Васин, когда их команда загружалась в машины около здания УВД.

Он отлично помнил, как ему в Луневе расцарапали лицо и какие там были громкие скандалы.

– Достаточно, – уверенно произнес Шабур. – Мы их выдрессировали. Однажды сунулись в этот поселок. Так по нам пальнули из ружья. После этого мы подогнали роту внутренних войск. Все оцепили. И… Ну, в общем, после этого они там смирные, тихие и очень вежливые. Сейчас сам увидишь.

Село было компактное, участки небольшие, тесно прижавшиеся друг к другу. Без пустырей и свободных пространств в его черте. Дома богатые, солидные, каменные. Вокруг возвышались холмы, постепенно переходящие в лесистые Карпатские горы.

С учетом размеров села народу там должно было быть больше. Но история та же, что и в Луневе. Теплая пора. Все, кто мог, подались на заработки. В селе остались только те, кто имитировал трудовую деятельность в колхозе. И еще – кто работал на конезаводе. Коневодство – один из немногих легальных промыслов, которым цыгане занимаются с удовольствием и с самоотдачей. И от своих лошадей они далеко не отходят.

Едва сотрудники милиции приготовились методично проверять жилища на предмет прописки и незаконного проживания, прибежал баро – главный по населенному пункту.

Это был пожилой могучий цыган в широкополой шляпе и в широких брюках, заправленных в сапоги. Его атласная рубаха была расстегнута на груди и открывала массивную золотую цепочку с крестом. Таких колоритных персонажей в родных краях Васин не встречал.

Баро в народе ошибочно называют «цыганскими баронами», хотя к феодальной иерархии они не имеют никакого отношения. Это такая непререкаемая власть у цыган. Эдакий старший над родоплеменной ячейкой.

Баро заметил в группе милиционеров хорошо знакомого Шабура и сразу бросился к нему:

– Сергей Анатольевич! Эх, зачем к нам? Каким ветром принесло? Мы честно живем. Скажи, кто-нибудь в округе упрекнет нас, что мы хоть гвоздь украли?

– Не упрекнет, – согласился оперативник.

– Во-от!

– Да потому что вы, ромалэ, ближе чем в пятидесяти километрах от дома не воруете.

– Ах, воруем не воруем, – всплеснул руками баро. – Кто-то что-то где-то украл – и сразу цыгане виноваты.

– А что, не так?

– Ну, – баро замялся.

Сотрудники милиции приступили к досмотру. Дома были зажиточные. В представлении цыган зажиточность – это когда много ковров и золота. Этого было в избытке. А вот чего очень мало, так это домашней живности – кур, гусей, свиней. Никто этим не занимался. У цыган иные источники дохода. Не цыганское это дело – возиться с домашней скотиной. Их дело – по теплу кочевать и обирать население.

Ну, а потом сценарий подобных мероприятий пошел как по установленному стандарту. Нашли несколько человек без прописки и загрузили в милицейские автобусы. Отыскались краденые вещи.

А вот и нужное Васину домовладение, ради которого затевался весь этот балаган. В добротном просторном доме проживала старшая сестра Копача.

Это была дородная цыганка властного вида. Еще в доме присутствовали две девчонки лет по шестнадцать, которые глядели ей в рот и ловили каждое ее слово с подобострастным видом «чего изволите».

– Вы совсем одни? – спросил Шабур с порога, оглядывая просторную комнату со стенами, расписанными картинками в виде пасущихся на лугу оленей. – Где родня, где мужчины?

– Разбежались все. Никто не вспоминает старую Гиту. Только племянницы, – хозяйка дома кивнула на молчаливых девчонок. – А остальных годами не вижу. Не пишут. Телеграмм не шлют. И кто где – только Господь знает. Как в 1954-м разбросало, так и все.

При этом в глазах ее искрилась насмешка. Сразу стало понятно, что каши с ней не сваришь. Знает она все. Но не скажет ничего. У лейтенанта появилась уверенность, что даже если припереть ее реальным компроматом, она и тогда не расколется. Есть такой железобетонный упрямый тип людей.

Проверяя другие дома, оперативники пытались проводить разведдопрос. Какие цыгане из других краев наведываются, особенно к семье Арапу? Кто при деньгах, а то и на машине? И, главное, в каких местах осели их родичи, где их искать?

Молчанка. Даже те, у кого с Шабуром вроде бы нормальный контакт по прошлым делам наблюдался, ничего вразумительного сказать не могли.

– Ну, а сейчас гвоздь программы, – сказал Шабур Васину, когда они остановились перед домом баро. – Пошли главного тиранить.

Баро явно волновался и, как только сотрудники ступили на порог, принялся жалобно причитать:

– Меня тоже обыскивать будешь? Нехорошо это. Не по-человечески. Авторитет мой роняешь.

– Ничего с твоим авторитетом не сделается, – хмыкнул Шабур. – Посмотрим и уйдем…

Понятное дело, жилище баро было самым богатым. На видном месте, прямо в центре большого зала, лежала деревянная булава, будто выставочный экспонат в музее.

– Это что за антиквариат? – поинтересовался Васин.

– Да так, – засмущался баро. – Старая вещь, из поколения в поколение переходит. Символ власти.

– Как скипетр? – блеснул эрудицией Васин.

– Все правильно рассуждаешь.

– И многих ты им вразумил? – поинтересовался Шабур.

– Ну, о чем ты говоришь, Сергей Анатольевич, – потупил глаза баро. – Это все пустые слухи и злые наговоры.

– Как же, слухи! – хмыкнул Шабур и пояснил Васину: – Каждому баро по должности такая булава положена. И вовсе это не символ власти. Ею отступников, провинившихся и прочих неугодных колотят. Так ведь, феодал?

– Отжившие традиции, – вздохнул баро.

– А совсем уж пропащих соплеменников такой и пристукнуть могут, – добавил Шабур.

– Слушай, такой важный начальник, а всяким сплетням веришь! Какой бить? Какой пристукнуть? Цыган мирный человек. Мы друг друга бережем.

– Ну да, ну да…

Дом осмотрели быстро. Ничего интересного не нашли. А потом принялись за участок.

В сарае Шабур попрыгал по дощатому полу, потопал по нему ногой. Взял топор, принялся взламывать там, где доски прогнулись. Баро побелел, как мел, глаза забегали.

Вскоре открылся просторный глубокий подпол. Шабур спрыгнул вниз.

– Тянем! – крикнул он Васину, толкая наверх свою находку.

Они достали зеленый оружейный деревянный ящик. Васин поддел крышку топором. Внутри лежало пять винтовок Мосина, по виду прямо с завода, в густой смазке.

– Не трогать, – предупредил Шабур, вылезая из подпола и отряхивая пиджак от пыли. – Пальчики могут быть на них.

– Какие пальчики! – взвился баро. – Не мое! Мало ли кто мне в подпол чего сунул!

– Разберемся, баро. Во всем разберемся!

Когда цыганского главаря вели в милицейский автобус, вся деревня провожала его траурным молчанием. Он трогательно попрощался с двадцатилетним сыном, который что-то в отчаянье заголосил по-цыгански. На этого парня сейчас оставалось все село.

Операция закончилась. Милицейский автотранспорт отбыл в сторону Ужгорода, увозя баро, пару задержанных женщин, краденые вещи и ящик винтовок.

В Управлении баро, понятное дело, от оружия яростно открещивался. Мол, я не я, и винтовка не моя. С неба упала. Но у Шабура имелись возможности доказать обратное. Судя по всему, винтовки эти – со скрытых складов, оставленных Красной армией в начале войны на территории Западной Украины. Нашли их цыгане и год не могли решить, что с ними делать.

В кабинете управления Васин с Шабуром затеяли с баро разговор по душам. Быстро перевели его на Копача – как, что, давно ли виделись? Баро усмехнулся и покачал головой:

– Да ничего я не знаю. Михая не видел много лет. А если бы и видел, никогда бы не сказал. Так что зря вы время тратите.

С уверенностью произнес, твердо. Хотя взгляд его был затравленный.

Васин понял, что если долго давить, то додавить баро можно. На том допрос и закончился. Цыган неожиданно начал хватать ртом воздух. Схватился за сердце. Посинел и завалился на пол.

А дальше «Скорая помощь». Больница. Реанимация.

Врачи сказали, что цыган жить будет, но состояние его неважное. Сердечный приступ был сильный. Возможности допрашивать пациента не будет еще долго. Если он вообще выживет.

Васин, как наяву, ощутил хлопок – это лопнули мыльные пузыри всех его надежд на командировку в Закарпатье. Оставшись наедине с Шабуром, он со вздохом проговорил:

– И что мне дальше делать? Вино домашнее пить и загорать? Время идет. Банда на свободе.

– Должен же этот твой Копач свою родню в Боржавском навещать, – произнес Шабур. – Хотя бы чтобы достижениями похвастаться. И наверняка это делал не раз.

– И как мы это узнаем, если они молчат, как партизаны?

– Надо в табор агента внедрять.

– Это вообще возможно?

– Возможно все. Только трудно, – поморщился Шабур. – Будем думать…

Во внедрение Васин не шибко верил. Тем более сам Шабур только прикидывал, как можно это сделать, по нему было заметно, что не особенно он надеялся на быстрый результат.

Срочно требовался иной источник информации. Какой? Кто в области должен знать все?

Васин полез в нагрудный карман пиджака и вытащил блокнот, в который была вложена бумажка с телефоном. Та самая, которую дал ему Ломов на вокзале.

В кабинете угрозыска УВД был городской телефон. Васин набрал номер. Никто не ответил. Через полчаса лейтенант перезвонил вновь. На сей раз в трубке пророкотал густой бас:

– Полищук у аппарата.

Васин представился и пояснил:

– Мне майор Ломов рекомендовал к вам обратиться.

– Ломов! – бас стал приветливым и еще более густым. – Давай, подъезжай ко мне, лейтенант! Прямо сейчас!

– Да я тут уже. В здании УВД.

– Тогда поднимись на третий этаж. Мой кабинет сразу увидишь. Триста тринадцатый. Счастливое число!..

Глава 43

Оценивая трубный бас в телефоне, Васин ожидал увидеть эдакого гиганта, под стать самому Ломову. Но Полищук оказался крепко сколоченным, абсолютно лысым человеком ниже среднего роста, на вид лет под пятьдесят. Одет в военную форму с подполковничьими погонами. Внешне он вполне тянул на обычную тыловую крысу, если бы не специфический для людей определенного рода деятельности взгляд, которым можно прожечь насквозь. Оперативник в колонии – совершенно особая порода людей. Хитрые и жестокие. Иначе зону в руках не удержать.

– Значит, от самого Михаила Семеновича, – с добродушной улыбкой произнес Полищук.

– Так точно, – ответил Васин. – Можно сказать, мой учитель.

– Повезло тебе, брат. Ты не представляешь, какие он, в бытность нашу в НКВД, оперативные комбинации закручивал. Есть что вспомнить, – ностальгически протянул Полищук. – Значит, пригрелся мой старый друг в уголовном розыске в Светогорске.

– Не столько пригрелся, сколько впахивает.

– Да ладно. Все мы где-то пригрелись. В искусстве чекиста, брат, главное вовремя отойти в сторону. Некоторые, на беду свою, не сумели.

– Вы вместе с Ломовым служили в Москве?

– Служили. И по одному дельцу работали. В результате нас и задвинули… Служба такая. Мы как ящики в буфете. То выдвигают нас, то задвигают. И порой кое у кого возникает очень нехороший интерес, а что же в этих ящичках памяти лежит интересного. А это, знаешь ли, чревато, лейтенант…

Полищук задумчиво посмотрел на бронзовый чернильный прибор с фигуркой рогатого лося и улыбнулся:

– Ладно, чего уши развесил, ученик Ломова. Не стоит тебе о взрослых игрушках знать, вредно для здоровья. Лучше говори, какая тебя забота ко мне привела.

Васин в общих словах изложил ситуацию.

Полищук покивал и подытожил ехидно:

– Значит, застращали вы Боржавское. И что? А ничего. Так в лоб цыган не взять.

– А как взять?

– Через тюрьму. Знаешь, что такое тюрьма, лейтенант?

– Место, где изолируют от общества вредные элементы.

– Тюрьма – это еще и самое информированное справочное бюро. Там можно найти сведения обо всем. Ибо сидят все. Кумекаешь?

– Пытаюсь.

– Сейчас прикинем, кто из цыган находится в моей епархии. И тогда сообразим. Зайди-ка ко мне завтра. После летучки. Ну, часиков в десять.

– Есть!

Васин не особенно надеялся на результат. И ожидал услышать от Полищука обычные отговорки и заверения – присмотримся, попробуем. Впрочем, это он сам себя накачивал, боясь очередного разочарования.

Но в назначенное время Полищук встретил его довольный:

– Навел справочки. У нас на «химии» за гадания и прочую муть отбывает наказание некая Земфира Ангел из Боржавского. На швейной фабрике в Ленино целый цех из таких неученых «химиков».

– Цыганка-ткачиха. Рабочий день восемь часов. План… Смешно, – хмыкнул Васин.

– Воровка никогда не будет прачкой, – пробасил Полищук – все же ему не в НКВД опером надо было в свое время идти, а в оперный театр певцом. – Ерунда все это. Цыганки, армянки, басурманки. Все работают как миленькие. Жрать захочешь, и не так раскорячишься.

– И как с ней быть? На допрос дернуть? – спросил Васин. – А если опять упрется, как ее односельчане? Упрямая порода. Пытками из них ничего не выбьешь.

– Ты прямо как пес цепной. Допросы тебе, пытки. А оперативные возможности на что?

– Есть к ней агентурные подходы? – заинтересовался Васин.

– Это у вас на воле может чего-то не быть. А у нас за колючкой есть все, – глаза Полищука азартно блеснули. – Подведем под нее лучшую агентессу. И запоет как птичка.

– Если есть, что петь, – Васина все никак не покидал скепсис.

– Мой опыт подсказывает – что-нибудь да найдется…

Глава 44

Земфиру Ангел перевели в новую бригаду. Бригадирша там была тоже из осужденных. Говорили, тетка себе на уме. Строгая и требовательная. Но при этом всегда старалась выручать девочек и часто помогала словом и делом. А еще она славилась задушевными разговорами, которыми часто вытаскивала осужденных женщин из бездны отчаяния и тоски.

Новую работницу бригадирша приняла как родную. Пригласила на чаек в общаге. И как-то сразу заладились у них отношения.

Земфира чувствовала себя страшно одинокой. Она не раз слышала, что цыгане в тюрьме долго не живут. Воздуха свободы нет. Нет своих вокруг. А это для цыган настоящий ад. А теперь поняла, что так оно и есть. Год исправительно-трудовой колонии дался ей очень тяжело. Но и на «химии», куда ее перевели в качестве смягчения наказания, ненамного легче. Здесь совсем не уважали ее, лучшую гадалку, мошенницу от Бога, которая может развести кого угодно – хоть колхозника, хоть профессора: все отдадут ей деньги и еще благодарны будут. Осужденные подозрительно косились на нее и сторонились. Администрация заставляла работать руками! Ну как тут не впасть в черную тоску?

Так что задушевные беседы с бригадиршей просто врачевали ноющую душу цыганки, давали надежду на лучшее, на то, что все когда-то будет по-старому. Они часто засиживались в тесной рабочей конуре бригады. И беседовали обо всем и ни о чем.

Бригадирша с самого начала очертила рамки общения:

– Уговор: ни о каких уголовных подвигах мы не говорим. Кто фармазонил, кошельки подрезал – нам неинтересно. Пусть у каждого свое останется своим. Чтобы потом, случись что, друг друга не подозревать. Хорошо?

– Да я и не собиралась, – как-то застеснялась Земфира.

– Вот и ладно… А семья и дети – это наше, – бригадирша горестно вздохнула.

Так и чаевничали они с недельку в свободное время. И трещали о себе. О детях. И о родне.

– Разбрелись наши односельчане кто куда, – огорченно вздыхала Земфира. – На Урале. В Горьковской области. Кого где застал тот проклятый Указ, там теперь и живут.

– И что, совсем не общаетесь? – заинтересовалась бригадирша, прихлебывая чайку. На «химии», в отличие от колонии, с чаем сложностей не было, средством обмена он не являлся.

– Да как не общаемся, – удивилась Земфира. – Общаемся. Друг о друге все знаем. Молва приносит.

– Ой, да сталкивалась я с цыганами. Вон, мой благоверный сейчас десятку за разбой тянет. Так он лихие дела одно время делал с вашим цыганом.

– А как звали того цыгана? – заинтересовалась Земфира.

– Михай. Еще Копачом его прозвали. Вроде откуда-то из ваших краев.

– Есть такой! – обрадовалась Земфира. – Из нашей деревни родом. Только не любили у нас его.

– Чем насолил?

– Сильно злой.

– Ну, о том не знаю. А ты его давно видела?

– Да не бывает он у нас. Но своей сестре Гите с оказией постоянно денежку шлет. У нас это строго – поддерживать родню надо.

– А чего сам не приедет?

– Боится. На него многие злы. После того, как он Нико Дземенчонка убил в 1952 году.

– Как это убил?

– Не поделили женщину. Поругались. Драка. А Михай бешеный. За топор схватился. Ну и…

– И что? Ни народного суда тебе, ни самого справедливого следствия в мире? – усмехнулась бригадирша.

– Какое такое следствие? Цыган пропал – и пропал. Кто его искать будет? Кто в милицию пойдет? Да у нас на то крис есть!

– Кто такой крис?

– Суд наш цыганский. Если что-то против своих цыган сделал, тут тебя на суд. А там старики и баро.

– И какие наказания по вашему уголовному кодексу? Может, у вас еще и тюрьмы есть?

– Какие тюрьмы! – возмутилась искренне Земфира. – Тюрьма – она природе человека противоречит. Мы же не жестокие.

– И как тогда судят?

– Ну, кто сильно что-то натворил, того убить могут. Для того булава у баро. Или изгнать – немногим лучше смерти. Ну, а по мелочам – там уж деньгами приходится платить. Ну и другое. По обстоятельствам.