7. Сигнал номер пять

Бум, бум, бум. Хотя вокруг творится ад кромешный, адмирал Вильнев по-прежнему болтлив. С бака «Антильи» гардемарин Хинес Фалько в подзорную трубу видит, как на фок-мачту и бизань-мачту «Бюсантора» поднимаются новые сигналы. Грот-мачты уже нет, а сам флагман, весь в дыму, сражается в центре линии рядом с «Сантисима Тринидад» и «Редутаблем» в окружении врагов, числом втрое превосходящих их. «Сан-Агустину» удалось поймать ветер, он приблизился и уже некоторое время весьма достойно бьется с английским трехпалубником, который при этом успевает вести огонь по «Тринидад». Испанский «Сан-Леандро» и французский «Нептюн» отнесло течением, и они, не слишком рискуя, ведут огонь оттуда. А вот кто и вправду не рискует ничем, так это «Сан-Хусто», который снесло так далеко, что он почти не участвует в бою, сохранив и все мачты, и свой черный, с двумя узкими полосами корпус.

– Сигнал для нас, сеньор старший помощник. Для авангарда.

Этот сигнал с флагмана понять тоже нетрудно. Он состоит из двух флагов и настолько ясен, что старший помощник, капитан второго ранга Фатас, который смотрит в другую подзорную трубу, сам понимает его без всякого свода сигналов.

– Поворот оверштаг, изменение курса.

Это распоряжение, отмечает юный гардемарин, подкрепляет сигнал номер пять, который флагман не спускает, хотя вражеские ядра уже начали сносить у него снасти и реи оставшихся двух мачт: Тем, кто в силу своего нынешнего расположения не принимает участия в бою, расположиться так, чтобы вступить в него как можно скорее.

– Яснее некуда, разрази меня гром, – тихо произносит дон Хасинто Фатас.

На самом деле эти слова вылетают у него как плевок.

Хинес Фалько впивается глазами в обветренное лицо старпома, а тот, пожав плечами, с треском складывает подзорную трубу, и его губы складываются в горькую улыбку:

– Нас назвали трусами, парень.

У шестнадцатилетнего гардемарина слова застряли в горле:

– Простите, сеньор старший помощник?..

– Да, именно так. Трусами. И содомитами. И тебя, и меня, и всех остальных.

Через плечо Фалько краем глаза видит пехотного офицера – командира стрелков, присланных на бак, худенького лейтенанта в форме каталонских добровольцев: его всю ночь выворачивало наизнанку, а сейчас шатает так, что он держится за ванты, и лицо у него белее форменного кафтана.

– Этого не может быть, сеньор старший помощник, – тихо-тихо, чтобы не услышал лейтенант, шепчет Фалько.

– Да уж поверь мне.

Юноша недоуменно смотрит на корму, туда, где находится командир де ла Роча, смотрит, не понимая, почему тот сам не отдает приказа: с нас хватит, господа, черт побери все и вся, «Антилья» разворачивается и идет на помощь товарищам. Наверняка. Думает он, тот же самый вопрос задают себе и все, кто сейчас с палубы или марсов молча наблюдают за боем, потрясенные грохотом канонады, вспышками огня и клубами дыма, от которых они удаляются. Порою до гардемарина долетают слова тех, кто поближе, – матросов, комендоров и солдат, сгрудившихся возле восьмифунтовых пушек.

– Что делается, что делается, а, парень?

– Уж лучше там, чем тут.

– Да, верно.

– Ох, как палят…

Но если многие из них вздохнули с облегчением оттого, что им выпала роль свидетелей, то этого никак не скажешь о Хинесе Фалько. Время, проведенное в море, еще не выбило из него дисциплины, чувства долга и сознания своих обязанностей будущего офицера военно-морского флота, он еще любит родину, жаждет славы и всей этой мишуры. Поэтому сейчас он растерян, а душа так и горит от стыда. Что вполне нормально в данной ситуации. И потом, он уверен, что подобные же чувства обуревают не его одного. Лейтенант-каталонец – ворот кафтана расстегнут, волосы растрепаны, глаза остекленели, – похоже, не понимает, что происходит, однако лицо второго боцмана Фьерро, его пальцы, теребящие латунную дудку, висящую на одной из петель коричневого кафтана, его исполненные уважения, но многозначительные взгляды – то на сражение за кормой, то на дона Хасинто Фатаса – просто поют «Травиату» (нечто из ряда вон выходящее, потому что «Травиату» напишут еще не скоро). Короче, второй боцман отлично понял, что к чему, как понял и то, в какой незавидной роли оказался авангард, то есть все они. И его корабль, и он сам, и остальные – от первого до последнего. А Фалько, снова повернувшись лицом к баку, смотрит вперед, где в кабельтове от бушприта «Антильи» «Нептуно» с ветром в марселях и брамселях невозмутимо продолжает путь, и видит, что офицеры, столпившиеся у гакаборта вокруг своего командира, бригадира дона Кайетано Вальдеса, тоже смотрят назад и, судя по выражению лиц, матерятся про себя. И причина у них для этого вполне веская. Когда старший помощник Фатас, глядя на них, беспомощно разводит руками, в ответ один из офицеров «Нептуно» делает то же самое. Ничего не попишешь, коллега. Там, где есть начальство, и так далее. Я человек маленький.



– Сигналы с «Формидабля», дон Хасинто.

Второй боцман Фьерро указывает на флаги, которые поднимаются на флагмане контр-адмирала Дюмануара и, расправившись, полощутся на ветру. Капитан второго ранга Фатас поворачивается, торопливо идет к лафету третьей пушки бакборта и, взобравшись на нее, припадает правым глазом к подзорной трубе. Орудийная прислуга почтительно отходит в сторону, чтобы не мешать. Гардемарин Фалько тут же, рядом с начальником.

– По-моему, он репетует сигналы «Бюсантора».

– Да, – подтверждает юноша. – Всему авангарду. Поворот оверштаг.

– Чтоб его… Давно пора.

Хинес Фалько чувствует, как затылок у него ощетинивается. Ну вот, думает он. Наконец-то. С кормы грохочут распоряжения, выкрикиваемые через рупор, и палуба заполняется людьми; их подгоняют крики, свистки и удары плеток боцманов и старших бригад. Лейтенант каталонских добровольцев, будто очнувшись от сна, торопливо застегивает ворот кафтана и передает двадцать своих солдат в распоряжение боцмана, чтобы поставил их на брасы или куда понадобится. Давай, тяни. Раз-два, раз-два. Матросы лезут на реи фок-мачты, ветераны подталкивают сухопутных салаг – давай, разрази тебя гром, живее, поворачивайся, – чьи босые ноги дрожат и оступаются на смоленых выбленках. У одного из новичков, с виду крестьянина, где-то защемило руку, он с трудом выдернул ее и теперь громко ругается, поминая и Господа Бога, и его мать, и прежде, чем гардемарин Фалько успевает сделать ему замечание и потребовать назвать свое имя (сквернословов наказывают согласно уставу: привязывают к пушке и всыпают от дюжины до двух десятков ударов палкой или плетью – это уж на усмотрение командира), второй боцман Фьерро, который считает, что при аврале не до лишних сложностей, трижды хлещет его плеткой по вопящему рту: раз, раз, раз, и несчастный, подавляя крик, прижимает к лицу ладони, а между пальцев у него струится кровь.

– Ветра мало, – говорит дон Хасинто Фатас, глядя на вымпел. – С оверштагом не справимся.

И это правда. Если парус прилип к мачте, плохо дело, говорят опытные моряки. Сколько ни брасопь реи, вест-норд-веста не хватает, чтобы три тысячи тонн дерева и железа пересекли линию ветра. Особенно если учесть, что «Антилья», хотя и вполне современная и маневренная (ее близнец «Сан-Ильдефонсо» тоже здесь, в составе союзной эскадры), несет на своей нижней батарее тридцатишестифунтовые пушки, а не двадцатичетырехфунтовые, как было предусмотрено. Плюс еще волнение на море. А в итоге – скорость не больше двух узлов. Хинес Фалько хорошо представляет себе, в чем проблема: если вместо того, чтобы при повороте перейти линию ветра носом, корабль сделает это кормой, то описанный при этом круг окажется таким большим, что корабль отнесет слишком далеко от места боя. Чтобы подойти с наветренной стороны и выбрать себе место, пожалуй, понадобится содействие шлюпок, идущих сейчас на буксире; поэтому Фатас отправляет своего гардемарина на корму – помогать. Слушаюсь, сеньор старший помощник, отвечает парень. Пробираясь среди матросов и солдат, снующих туда-сюда по шкафуту бакборта, он видит, что некоторые корабли авангарда уже приступили к повороту и приходится им несладко: их болтает качка, а паруса едва-едва ловят бриз. Головное судно, «Нептуно», очень медленно, вовсю орудуя марселями и брамселем, переходит в бейдевинд, а некоторые из французских кораблей, в том числе «Сипион», помогают себе шлюпками, и сидящие в них матросы изо всех сил гребут, allez, allez, allez[96], чтобы привести его нос круче к ветру.

– К вашим услугам, сеньор командир… Дон Хасинто прислал меня в ваше распоряжение на случай, если понадобится помочь со шлюпками.

– Не думаю, что понадобится. Но все равно, оставайтесь здесь – так, на всякий случай.

Фалько оглядывает людей на ахтердеке. Командир – он приказал поднять все паруса и идти по ветру, чтобы набрать лишний узел, – уперевшись руками в перила ограждения ахтердека, наблюдает за маневром вместе с капитан-лейтенантом доном Хавьером Орокьетой и лейтенантом доном Антонио Галерой, командиром морских пехотинцев. Двадцать его отборных гренадеров выстроились у подножия трапа, ведущего со шканцев на ахтердек. По распоряжению Галеры сегодня вместо коричневой боевой формы эти двадцать, как и он сам, облачились в сухопутную: шляпы с кокардами, короткие синие кафтаны с красными отворотами и латунным якорем на воротнике, белые штаны, черные сапоги. Они выглядят безупречно и готовы подняться на ахтердек, как только начнется бой. Гардемарин Косме Ортис на своем боевом посту, возле ящиков с сигнальными флагами. Шкипер Роке Альгуасас – руки в карманах кафтана с золочеными пуговицами – стоит чуть в стороне, рядом со старшим штурманом, мичманом Бартоломе Линаресом, который через переговорное устройство выкрикивает распоряжения своему помощнику и рулевым, находящимся в рубке под ахтердеком, рядом с нактоузом и штурвалом. А десять комендоров, приставленных к каронадам, уже зарядив оба орудия бакборта, сейчас готовят к стрельбе орудия правого. Ядра и картузы со шрапнелью уже сложены возле пушек, кремни приготовлены, в бочонке с песком дымится запасной фитиль.

– Мы делаем меньше трех узлов, мой капитан, – информирует Орокьета. – Говоря по-сухопутному, полная задница.

– Ну что ж, придется обойтись этим.

Гардемарин Фалько пристально наблюдает за доном Карлосом де ла Рочей. Вот в таких ситуациях и проявляются истинные качества моряка. Провалить оверштаг означает потерять ветер, свое место в строю и даже саму возможность принять участие в сражении. Поэтому капитан, стоя у правого трапа с ахтердека на шканцы, сам командует маневром: всем молчать, слушать меня, на штурвале – круче к ветру, шкоты травить и так далее. Люди наверху, на пертах, и внизу, на палубе от носа до кормы, подгоняемые боцманами, работают что есть сил: брасопят реи, тянут булини, шкоты, и понемногу вся эта сложная машина приходит в действие. По мере того как нос «Антильи» приводится круче к ветру, фок-марсель оживает и под натяжением брасов с подветренной стороны забирает.

– Впереди все паруса полны, мой капитан.

– Еще румб к ветру.

– Крюйс-марсель полон.

– Ну, с Богом.

Кое-кто из матросов крестится. Фалько смотрит на дона Карлоса де ла Рочу: руки у него по швам, но губы шевелятся, словно он молится. Любопытная штука, думает гардемарин. Только мы, испанцы, да еще итальянцы с португальцами, совершая поворот оверштаг, взываем к Господу Богу, как рыбаки, когда забрасывают сети. Мы словно перекладываем на него часть ответственности. Или всю.

– Еще к ветру.

С Божьей помощью или без нее, нос «Антильи» понемногу разворачивается – капитан, чтобы облегчить маневр, скомандовал закрепить марсель и подтянуть кливера, – но очень уж медленно: до отчаяния медленно.

– Похоже, этой посудине вообще лень шевелиться.

– Я вижу, Орокьета. Закройте рот.

Нос «Антильи» рыскает туда-сюда, бесконечно ныряет и поднимается, теряет скорость; кажется, она вот-вот повернется вспять. Однако мало-помалу бушприт начинает двигаться влево, все круче и круче к ветру; грот-марсель полощется. На марсе бизань-мачты и внизу, у ее подножия, на ахтердеке, с полдюжины матросов, несколько человек из орудийной прислуги, один из старших бригад и первый боцман начеку, готовые взять на гитовы контр-бизань, если поворот не получится и командир прикажет развернуться на сто восемьдесят градусов. В голосе Орокьеты появляется воодушевление:

– Ветер в скулу… Штирборт, один румб, мой капитан.

– Еще чуть-чуть.

Хинес Фалько, как и все остальные, смотрит вверх. Грот-марсель еще нерешительно хлопает, но постепенно начинает набирать ветер. Старая добрая «Антилья» все-таки надумала развернуться.

– Ветер полный, три румба, мой капитан.

– Травить кливер-шкоты.

Гардемарин оглядывается на другие корабли. Несмотря на то что приказ был «поворот оверштаг, все вдруг», авангард выполняет его вразнобой. Как и «Антилья», оверштаг совершают «Формидабль» контр-адмирала Дюмануара, французы «Монблан», «Сипион» и «Дюгей-Труэн» и испанец «Нептуно»; у французского «Энтрепида» это не получается, и он в конце концов делает бакштаг, а потом старается захватить как можно больше ветра, чтобы держаться носом в том направлении, где кипит бой. Однако «Сан-Франсиско де Асис», трехпалубник «Райо», дряхлый, да еще перегруженный весом своих ста пушек, и французский «Эро» – либо у них не получился оверштаг, либо их командиры сочли, что развернуться бакштаг сподручнее, либо врач категорически запретил им попадать под ядра (это ведь страшно вредно для здоровья) – разворачиваются на пятачке и тихо-мирно уходят под ветер.

– Куда, мать их… куда это они?

– Занимайтесь своими делами, Орокьета.

– Да, мой капитан… Но ведь Макдоннелл и Флорес удирают.

– Это не наше дело. Присматривайте за маневром, будь он проклят.

– Слушаюсь. У нас ветер полный бакштаг.

– Подтянуть кливера и фок. Так держать.

Пока «Антилья» совершает маневр (ровно двенадцать минут – вдвое больше, чем потребовалось бы тренированной команде), Хинес Фалько замечает, что приказ сделать поворот разделил авангард на две неравные части: носы семи кораблей более или менее нацелены на западную, наветренную сторону линии, что позволяет им направиться к месту боя, остальные же три норовят оказаться на восточной, самой безопасной стороне, вдалеке от центра сражения – да и, если что, до Кадиса оттуда рукой подать. Моряцкая осторожность. Как и капитан-лейтенант Орокьета, Фалько никак не ожидал, что капитан первого ранга Флорес и уж особенно бригадир Макдоннелл, командиры «Сан-Франсиско де Асис» и «Райо», лягут на курс, уводящий их от места боя, а с ними и этот француз, «Эро» (несмотря на столь помпезное имя, с героизмом, похоже, дело плохо)[97].

Да тут еще, будто нарочно, чтобы осложнить жизнь тем, кто в состоянии драться, французы «Энтрепид» и «Монблан» в самый разгар маневра сталкиваются бортами, снасти перепутываются и контр-бизань первого рвется. При виде этого капитан-лейтенант Орокьета неодобрительно покачивает головой:

– А мы развернулись просто по-королевски, мой капитан.

– Да уж. Каким-то чудом.

– Да никаких чудес, дон Карлос. Опыт и сноровка… Не то что французы – им-то пришлось задействовать шлюпки. Вы просто гений морского дела.

– Отставить подхалимаж, Орокьета.

Гардемарин Хинес Фалько осматривается. «Формидабль», дав сигнал остальным кораблям авангарда идти за ним в кильватере, сейчас старается занять место во главе и берет один румб к зюйд-весту: этот курс приблизит их к месту главного боя (откуда непрекращающаяся канонада перекатывается вдоль линии от центра до конца) и к английской колонне под белым штандартом, последние корабли которой уже на подходе, но еще не успели открыть огонь. Но курс, выбранный Дюмануаром, слишком уж отклоняется в сторону. А идет контр-адмирал славно – на максимальной скорости, какую только позволяет по-прежнему слабый вест-норд-вест. Наблюдая за флагманом, капитан-лейтенант Орокьета замечает с ноткой раздражения в голосе:

– По-моему, наш вождь надумал смыться.

– Перестаньте.

– Клянусь детьми, которых у меня нет. Присмотритесь-ка.

Слыша этот обмен репликами, гардемарин Фалько пытается оценить ситуацию. Да, следуя курсом «Формидабля», авангардная эскадра может обойти сзади последние английские корабли, еще не достигшие места боя; однако даже гардемарину очевидно, что сейчас нужно делать не это, а дрейфовать, метя носом в центр, туда, где флагман и остальные союзные корабли хотя еще и сражаются отчаянно, как разъяренные коты, но уже буквально раздавлены численным и огневым превосходством британцев. Иными словами, несмотря на то, что последний приказ с «Бюсантора» (на котором как раз в этот момент с треском, кррррраааааа, рушится бизань-мачта) гласил: всем не участвующим в бою немедленно вступить в него, – курс, указанный флагманом авангарда оставшимся при нем семи кораблям, не приближает, а как раз уводит их в сторону от огня. Или уведет совсем скоро после небольшой артиллерийской перестрелки с хвостом английской колонны, когда они поравняются.

– Что будем делать, командир?

На этот раз дон Карлос де ла Роча не отвечает. Удивленный Хинес Фалько видит, как он нерешительно переводит взгляд на линию баталии, которая сейчас открылась им почти во всю длину. Раскаты пушечных залпов, сотрясающие воздух, вспышки пламени, сплошной дым, белый от орудийных выстрелов и черный от пожаров, а в нем – неподвижные корабли, пылающие или рвущиеся паруса, падающие мачты, борта, сцепленные абордажными крючьями. Бумм-баа, бумм-баа, бумм-баа, треск мушкетных выстрелов и ломающегося дерева. В центре «Бюсантор» и «Сантисима Тринидад», не спуская флагов, еще могучие, несмотря на то что французский флагман потерял почти все мачты и реи, изрыгают огонь с обоих бортов, громя свору окруживших их британцев.

– «Энтрепид» не подчиняется!

Ничего себе, думает ошарашенный Хинес Фалько и, как все, высовывается посмотреть, вцепившись пальцами в планшир. Семидесятичетырехпушечный французский корабль (капитан первого ранга Энфернэ) на всех парусах – за исключением грота, фок-марселя и контр-бизани, разорванной при столкновении с «Монбланом» в клочья, которые никто и не думает подбирать, – проходит между кораблями идущего курсом зюйд-вест авангарда, явно направляясь зюйд. То есть покидает строй, плюя на то, что «Формидабль» сигналит ему как безумный. Впритирку пересекая кильватерную струю «Антильи», «Энтрепид» чуть не сносит бушпритом ее кормовой фонарь. А потом Фалько с инстинктивной гордостью моряка, видящего, как его собрат по знамени устремляется в бой, созерцает его целиком: корпус с двумя ярко-красными полосами на уровне батарей, наполненные ветром паруса, жерла пушек в открытых портах правого борта; на палубе матросы и стрелки заряжают оружие, на марсах люди изготовились к стрельбе. А на ахтердеке – фигура в синем кафтане и белых гетрах. Капитан невозмутимо стоит, расставив ноги пошире, чтобы гасить колыхания палубы; в ответ на салют де ла Рочи с гакаборта «Антильи» он не снимает своей обшитой галуном шляпы, а подносит руки ко рту на манер рупора и кричит: «Лю капо сю лю „Бюсантор“!»[98], – в общем-то, ничего не понять, потому что у этого Энфернэ такой провансальский акцент, что порой его не понимают даже свои. Однако на самом-то деле все яснее ясного: направляюсь в центр боя, на помощь моему флагману. А вам морского ежа в задницу. Всем.

– Что это делает «Нептуно»?

Хинес Фалько с трудом узнает всегда спокойное лицо дона Карлоса де ла Рочи в этом – искаженном, перекошенном. За все то время, что гардемарин служит под началом своего командира, он ни разу не видел его таким. Даже у мыса Финистерре. В душе у капитана «Антильи», в тяжелых ситуациях никогда не роптавшего, а внешне холодного, почти равнодушного, сейчас бурлит такая внутренняя борьба, что даже капитан-лейтенант Орокьета не осмеливается раскрыть рот или глянуть ему в лицо. Долг. Дисциплина. Приказы непосредственного начальника. Общие приказы. Здравый смысл. В конце концов, сам адмирал Гравина все время говорил французам: конечно, мсье, уи, мсье, само собой, мсье. Дон Федерико Гравина-и-Наполи. Между прочим, все они здесь как раз по этой причине: потому, что дон Феде, всегда такой аккуратный и ухоженный, в эполетах и напудренном по старинной моде парике (интересно, как он выглядит сейчас, когда с конца линии, где он находится, доносится такая пальба, что слушать страшно), подставил задницу точно так же, как ее подставляет Годой, как ее подставляет Его Католическое Величество Карл IV, милостью божией король Кастилии, Леона, Арагона, обеих Сицилий и так далее, точно так же, как ее подставляют все: не дай бог Наполеон обозлится и вторгнется к нам. Вторгнется к нам еще немножко. А теперь командиру приходится принимать свое собственное, очень трудное решение. Проглотить еще и это и выполнять приказы непосредственного начальника, французского контр-адмирала Дюмануара, или не подчиниться им – на свой страх и риск. Не подчиниться и махнуть рукой на угрызения совести, потому что дон Карлос командует кораблем, несущим семьсот с лишним несчастных, три четверти которых – артиллеристы и матросы без всякой подготовки, пушечное мясо, насильно загнанное на борт, прямая ответственность за которое лежит не на Дюмануаре, не на Гравине, не на парижском недомерке, а на нем самом. Повести их в бой – все равно что отправить прямиком на мясной прилавок. Командовать кораблем значит не только отдавать приказы: лево руля, право руля, огонь туда, огонь сюда. Это еще означает принять на себя все, означает думать о будущих вдовах, сиротах и стариках-родителях в такой стране, как Испания, где, когда погибает моряк, разные чиновники и даже капитаны не вычеркивают его из списков, чтобы прибрать к рукам его жалованье. В стране, где человек, искалеченный на войне, вынужден просить милостыню на улице, потому что получить заслуженную пенсию ему не светит как минимум до второго пришествия.

– На траверзе «Нептуно»!.. Он тоже не подчиняется!

К счастью для гардемарина Хинеса Фалько, ему еще не скоро быть командиром и глотать все это дерьмо. Его обязанности четко определены пунктом 8 параграфа 32 устава Королевского военно-морского флота: «Я предписываю гардемарину всегда и всюду оказывать своим начальникам полное, слепое и безропотное повиновение». В такие дни, как сегодня, это помогает. Поэтому, отложив филантропические сомнения до той поры, когда у него в сундучке будет лежать патент капитана первого ранга, юноша бежит на штирборт, влезает на ядерную консоль и разглядывает «Нептуно». Испанец, находившийся во главе всей союзной эскадры, только что развернулся и вроде бы собирается тоже пристроиться в кильватер контр-адмиралу Дюмануару, но, похоже, его командир надумал что-то получше. После пары нерешительных маневров, глядя на которые, можно было подумать, что этот семидесятичетырехпушечный испанский корабль (не его команда, а он сам) живет собственной жизнью и его раздирают внутренние противоречия, «Нептуно» еще немного дрейфует носом зюйд, брасопя реи, чтобы захватить ветер. Подразделение еще не выстроилось, и довольно тесно сбившиеся в кучу корабли стараются не столкнуться друг с другом. «Антилья» сейчас в пистолетном выстреле от левого борта «Формидабля», чуть за его траверзом, и оттуда ее команде хорошо видно, как справа приближается «Нептуно», готовясь пройти под кормой обоих кораблей и вслед за «Энтрепидом» устремиться зюйд. И когда все, кто находится на ахтердеке «Антильи», включая командира, переходят к гакаборту, чтобы лучше видеть, они замечают, что на корме «Формидабля» Дюмануар и весь его французский главный штаб делают то же самое, и сам контр-адмирал подносит ко рту латунный рупор и спрашивает о чем-то бригадира дона Кайетано Вальдеса, который невозмутимо взирает на него с ахтердека своего корабля. Уэскевузалле, надрывая глотку, вопрошает лягушатник, пуркуа нобейсепа[99]. Короче, куда это ты, коллега? А Вальдес, худой, презрительно-спокойный, не обращая внимания на рупор, который протягивает ему гардемарин, коротко и сухо отвечает, полуобернувшись:

– В огонь!

Через несколько мгновений правый борт «Нептуно» проходит впритирку к корме «Антильи». Хинес Фалько слышит зловещий стук барабана, бьющего на шканцах, видит (так близко, что, кажется, может коснуться их протянутой рукой) матросов и солдат на палубе и марсах идущего в бой корабля, безмолвные лица в квадратах тридцати семи открытых портов, и в каждом чернеет жерло пушки и вьется дымок от тлеющего фитиля. Кое-кто поднимает руку или кивает в знак приветствия, однако большинство стоит тихо, словно проходя перед чужими. Двое-трое (по виду опытные, закаленные моряки), в общем-то, не слишком стараясь, чтобы этого никто не заметил, плюют в сторону «Антильи». Никто не кричит. Никто даже не разговаривает. Слышны только плеск воды между корпусами да поскрипывание рангоута и снастей. Даже капитан Вальдес, который очень прямо стоит во весь рост на ахтердеке и сейчас смотрит на своего товарища, капитана де ла Рочу, не раскрывает рта. А потом с корабля, уже уходящего за траверз, будто по приказу командира, раздается, прокатываясь от носа до кормы, троекратное «Да здравствует король!» и одно «Да здравствует Испания!». Раздается, как вызов. Или как оскорбление, адресованное тем, кто остается.

– Это они нам, – бормочет Орокьета.

– Замолчите.

– Я со всем уважением, командир…

– Сказал же: замолчите.

Хинес Фалько снова впился глазами в дона Карлоса де ла Рочу. Подобные случаи, думает он, также предусматривает для гардемарина все тот же устав: «Служите ревностно, и да не прорастут в ваших сердцах семена собственного мнения». В принципе, это избавляет его от необходимости напрягать мозги. Но командир – совсем другое дело. Он с отсутствующим видом делает несколько шагов, обходит бизань-мачту и, остановившись, смотрит вниз, на палубу своего корабля, где толпятся в ожидании люди, уже не знающие, что думать, и на их лицах (на лицах многих) написано облегчение, потому что появилась надежда спастись. Потом он переводит взгляд вправо – туда, где «Дюгей-Труэн», «Монблан» и «Сипион» начинают выстраиваться за «Формидаблем», который уже удаляется курсом зюйд-вест со все еще поднятым на голом рее номером испанского корабля.

– Приказ с «Формидабля», сеньор капитан, – подает голос гардемарин Ортис от своего сундука с сигнальными флагами. – Следуйте за мной.

До Хинеса Фалько доходит, что дон Карлос де ла Роча так и не ответил. Он стоит, заложив руки за спину, и невидящим взглядом смотрит на юг, на паруса «Нептуно» и «Энтрепида». Идя в паре кабельтовых друг от друга, испанец и француз направляются прямо в центр сражения, туда, где в просветах среди сплошного дыма временами показывается «Редутабль»: ему наконец удалось разделиться с «Виктори», но он дрейфует, плотно сцепившись с другим британским трехпалубником, а третий англичанин палит одним бортом по нему, а другим – по «Бюсантору». Флагман только что лишился фок-мачты – последней, что у него оставалась; его разрушенная палуба пуста и ровна, как понтон, и ему больше не на чем держать поднятым (после того, как обломился последний рей) уже бесполезный сигнал номер пять. Теперь «Сантисима Тринидад», яростно бьющаяся с четырьмя англичанами, поднимает на фор-брам-рее сигнал, приказывающий всем кораблям, не участвующим в бою, подойти и вступить в него. Капитан де ла Роча еще несколько секунд смотрит на сигнал – неподвижный, с отсутствующим лицом, и пораженный Фалько слышит, что командир тихо-тихо напевает про себя:



Налетели тучей мавры,
Наш отряд разбит.
Если больше злых, чем правых,
Бог за злых стоит.



Капитан снимает шляпу, вертит ее в руках (Фалько замечает, что внутри тульи на ней пришит образок Пресвятой Девы Марии-дель-Кармен). Потом опять надевает ее, пожимает плечами и вздыхает. Орокьета, произносит он. И когда капитан-лейтенант приближается, дон Карлос де ла Роча задает ему вопрос – тоном, каким спрашивают, не желает ли человек пропустить рюмочку:

– У вас есть какие-либо предпочтения?

– Простите, мой капитан?

– Я хотел сказать: где вы предпочитаете, чтобы нас пустили на отбивные?

Он широким жестом обводит рукой всю панораму битвы. Его слова звучат так мягко, так безропотно, что юному Фалько, который слушает, не смея даже рта раскрыть, кажутся просто нереальными. Это не про нас, думает гардемарин. Командир шутит. Но потом он видит, как капитан-лейтенант Орокьета, скребя пальцем бакенбарду, выдавливает из себя улыбку. Мне все равно, дон Карлос, подумав немного, отвечает он и, оглядевшись по сторонам, добавляет шепотом: сейчас уже выбирать не приходится, верно? Командир кивает – медленно, словно его мысли заняты чем-то другим, затем снова пожимает плечами, поднимает глаза на вымпел, чтобы определить направление ветра, поворачивается к старшему штурману Линаресу – тот наготове рядом с переговорной трубой, по которой передают команды рулевым, – и твердо, спокойно, как будто они стоят на якоре где-нибудь в Маоне, приказывает: курс зюйд-ост, один румб к зюйду. Держать курс на «Тринидад», прибавляет он. И пусть Господь Бог сам узнает своих.

8. Первая батарея

Высунувшись из порта одиннадцатой по бакборту пушки первой батареи «Антильи», Николас Маррахо наблюдает за близким боем. В жизни, черт бы ее побрал, думает он со страхом, даже представить себе не мог ничего подобного. Даже здесь, в некотором отдалении, громыхание орудий – воздушные волны от мощных залпов, которыми яростно громят друг друга испанцы с французами и англичане, – сотрясает толстенные доски корпуса корабля. Бриз временами свежеет, и в сплошном дыму, окутывающем сцепившиеся корабли, открываются просветы, сквозь которые видны пробитые во многих местах паруса, обезглавленные мачты, хаос спутанных снастей и клочьев парусины на разбитых палубах, из которых ядра, книпели и картечь вырывают огромные куски, поднимая в воздух тучи обломков. Маррахо, человек сухопутный, о море знающий ровно столько, сколько может знать контрабандист, которому в поисках заработка приходится бывать в портах, потрясен. Конечно, ему рассказывали о морских битвах, однако он даже не представлял себе, что истории, услышанные в тавернах и на пристанях, имеют какое-то отношение к той грохочущей неразберихе, к которой медленно и неотвратимо приближается – насколько он понимает – корабль, против его, Маррахо, воли заключивший его в свои недра.

– Ну и вляпались мы, парень.

Рядом его закадычный приятель Куррийо Ортега – при виде этого зрелища его вдруг разом отпустила морская болезнь – выпученными от ужаса глазами смотрит туда же, куда и все остальные (широко распахнутые глаза, онемевшие рты, пепельно-бледные лица), кто толпится в полумраке вокруг четырнадцати тридцатишестифунтовых пушек, чьи черные силуэты зловеще вырисовываются в светлых квадратах портов. На своих больших, закрепленных талями, деревянных лафетах они кажутся огромными. Они готовы. Готовы к стрельбе.

– У меня аж во рту пересохло.

У Маррахо тоже, но он молчит. Комендор Пернас, отвечающий за орудие номер одиннадцать по бакборту и за его близнеца по штирборту (если придется вести огонь на оба борта, он поровну распределит между ними прислугу), подробно разъяснил каждому его задачи и в общих чертах рассказал, как пользоваться инструментом для зарядки, стрельбы и перезарядки пушек. В общем-то, сказал он, все зависит от того, насколько быстро мы споемся. Понятно? Эти английские собаки стреляют быстрее нашего, а потому мы должны кровь из носу не отставать. Смотрите. Вот эти круглые штуковины – ясное дело, ядра, они служат для того, чтобы дырявить этим злодеям корпуса. Вот эти – ломики с половинками ядер на концах – называются книпели, они для того, чтобы сносить этим сукиным детям снасти, мачты и реи. Вон в тех брезентовых мешочках – заряды картечи, шестнадцать двухфунтовых ядер: при выстреле они взрываются, разлетаются и крошат в фарш всех, кто попадется под горячую руку. Вам понятно? Теперь вот что: мы – самая нижняя батарея на корабле, поэтому картечь нам вряд ли сильно пригодится, а вот книпели – в самый раз. Сшибать им мачты, бушприт и все такое, думаю, будем издали. А когда окажемся рядом, надо будет бить тридцатишестифунтовыми ядрами по корпусу, по портам, чтобы вывести из строя их пушки, по рубке, чтобы разбить штурвал – тогда они потеряют управление, – или прямо поверх ватерлинии, чтобы пустить их ко дну. Обычно мы ведем огонь, когда корабль приподнимет качкой с наветренной стороны – так целиться сподручнее и попадаешь точнее; но лучше всего зайти с кормы (там нет никакой защиты) и влепить как следует – у нас это называется «продольный залп». Он сносит все подчистую и на палубе, и в твиндеках.

– А нам они могут сделать такое?

Ясное дело, могут, ответил комендор, почесывая себе между ног. Но «Антилья», прибавил он, корабль крепкий, в Картахене строили (обшивка дубовая, а здесь, на уровне нашей батареи, она толщиной целых десять дюймов), и хотя у нас на борту много всякой шушеры – и вы в том числе, – офицеры знают свое дело как надо. Особенно наш капитан: он молчун и сухарь, это верно, но настоящий моряк от киля до клотика. Так что, будем надеяться, он поведет судно как надо и не позволит, чтобы кто-нибудь засадил нам в задницу, как сейчас тут говорил этот умник. Вам понятно?

– Да уж понятно, парень.

Затем Пернас повторил основное. Дело, в общем-то, нехитрое. Сперва загоняешь в ствол картуз с порохом, потом пыж, потом ядро, потом еще пыж, чтоб оно не выкатилось от качки, уплотняешь прибойником, и орудие готово к бою. Потом мы все вместе тянем вот за эти тали, чтобы подкатить его к порту и выставить наружу ствол так, как начальство прикажет – ведь может быть просто обычный выстрел, когда противник перед тобой, либо мы будем его преследовать, либо сами отбиваться, отступая, – тут нам пригодятся вот эти клинья. Потом мы крепим орудие, чтобы не поехало от качки и отдачи (не забудьте, пушка – это семь тысяч фунтов железа, не считая лафета), я протыкаю картуз, подсыпаю запального пороха, навожу, мы стреляем, раскрепляем орудие, откатываем назад, опять заряжаем, и все по новой. Бум, бум, бум. То, что у меня в руке, называется клоц, им мы драим канал ствола. Но еще важнее вот эта штука – банник: видите, эта палка на конце обшита овчиной. Запомните накрепко: банник нужно как следует мочить вон в том ведре, потому что он нужен для того, чтобы охлаждать этот самый канал – ствол ведь разогревается от выстрела. А главное – если после предыдущего выстрела там что-то еще будет гореть, а мы сунем туда новый картуз, порох рванет нам прямо в лицо. Понятно? Тогда смотрите дальше и запоминайте. Я ввожу вот эту иглу – протравник – через запальное отверстие, вот оно, сзади, и протыкаю им картуз с порохом; картуз – он полотняный или из вощеной бумаги. Потом мы производим выстрел: дергаем за этот тросик – это как спустить курок у пистолета, железо бьет по кремню, порох воспламеняется, и буммм. Вот так, более или менее. Плохо вот что: этот самый спуск такой дрянной, что ломается на пятом-шестом выстреле. Поэтому мне придется использовать пальник – вон он, в бадье с песком. Так что если какой-нибудь ненормальный споткнется о бадью и загасит фитиль, я припомню ему всех его умерших родных и мать в придачу. Да, кстати. Совет: когда мы будем стрелять, открывайте рот пошире, чтобы не лопнули барабанные перепонки. И еще совет: снимайте-ка рубашки, а не то разные осколки и обломки загонят ее клочки вам в мясо, все это воспалится и вы помрете от собственной глупости. Да и потом, тут нам придется так попотеть, что некоторые из вас не смогут отливать целую неделю, а то и больше.

– Всем все понятно? Тогда за дело, мать-перемать.



Прислонившись к огромному жерлу пушки и силясь переварить все только что услышанное, Николас Маррахо (их с Курро пока что определили на подноску пороховых картузов) рассматривает корабли, сражающиеся поближе к «Антилье», которая медленно приближается к месту боя. Из порта много не увидишь: лишь квадрат волнующейся синей воды да завесу дыма, а над ней тут-там – разодранные паруса, мачты без реев и вспышки от орудийных выстрелов. Примерно в трех сотнях шагов (эх, если б можно было шагать по воде, думает Маррахо, чтобы рвануть отсюда куда подальше) корабль под испанским флагом яростно отстреливается правым бортом от наседающего британского трехпалубника. Кто-то из ветеранов говорит, что это вроде бы «Сан-Агустин», замыкавший авангард: он подошел, чтобы огнем своих семидесяти четырех пушек поддержать «Тринидад» (у этой громадины осталась только одна мачта), которая вместе с «Бюсантором» отбивается от нескольких англичан, палящих по обоим кораблям чуть ли не в упор. В просвете среди дыма Маррахо видит, что «Бюсантор» – тот самый, где находится главнокомандующий, Вилленеф или Вильнев, черт знает, как там звать этого распроклятого лягушатника, – потерял все свои мачты, как будто облысел, и только сине-бело-красные клочья флага еще трепыхаются на каком-то чудом уцелевшем обрубке. Когда Маррахо и другие новички на рассвете, сбившись в кучу, дрожали от холода на палубе, им, среди прочего, сказали, что, пока на корабле развевается флаг, считается, что он не сдался. Спустить его означает сдаться на милость противника, означает просьбу прекратить огонь, поэтому ни один командир не имеет права спускать флаг прежде, чем вступит в бой и постарается вести его достойно. А уж насколько достойно – об этом судят (возьмите на заметку) по числу своих потерь убитыми и ранеными и по тому, что осталось от корабля в результате этого боя.

– Но можно было бы судить по числу убитых врагов.

– Само собой. Только так не принято.

Хотя вообще, по словам надсмотрщика Онофре (это он произнес разъяснительный спич), в Испании трибуналы обычно обходятся с теми, кто сдал свой корабль англичанам, довольно мягко. Например, если моряк поднял руку на офицера, ему без долгих разговоров ее просто отрубают, а за другие проступки тебя, разложив на пушке, порют плетьми или шомполами, если ты солдат, или протаскивают под килем (а это такая штука, коллеги, что уж лучше болтаться на ноке); но если ты из начальства, тебе что угодно сойдет с рук. У всех у них есть связи, разная там родня, друзья-приятели. А кроме того, ведь в нашей Армаде все капитаны из господ, все знают и покрывают друг друга. Или почти все. А вот у англичан все наоборот: если что, изволь отвечать по всей строгости, а сдай офицер свой корабль или проиграй бой, ставят его к стенке, и вся недолга. Нам до них далеко. Они к морю относятся серьезно. Как-то раз шлепнули даже одного адмирала, который сунулся на Менорку или куда-то еще в том же роде. Звали его… не то Бинг, не то Бонг… Говорят, расстреляли сразу же после заседания трибунала. На палубе его собственного корабля.

– Мы что, тоже ввяжемся в это?.. – слабым голосом спрашивает Курро Ортега, указывая в сторону завесы дыма по ту сторону порта, вспыхивающей огнями от залпов.

Маррахо смотрит на друга, стараясь нарисовать на лице беспечную усмешку:

– Струхнул, что ли, приятель?

– Еще бы не струхнул. Да и ты ведь тоже.

– Я?.. Ну, вижу, ты совсем раскис.

– Да как хочешь назови, парень. Тут кисни не кисни, а в такой заднице мы еще не бывали.

Маррахо отходит от порта, давая возможность другим тоже взглянуть, что делается снаружи, и пробирается в полумраке батарейной палубы, где, как в пещере, отдаются от стен возбужденные голоса людей, обсуждающих подробности боя и распоряжения командиров: они готовят пушки к стрельбе или наставляют самых непонятливых из орудийной прислуги. Поравнявшись с заместителем командира батареи (молоденьким лейтенантом сухопутной артиллерии по фамилии Сандино), Маррахо слегка кивает ему. С начальством лучше ладить, думает он. Потом обходит большой люк, добирается до пяртнерса – отверстия, через которое проходит толстенный ствол грот-мачты (он как бы протыкает собой все палубы и упирается в шпор – специальное гнездо в киле), и вглядывается туда, где на своей части батареи, расположенной от миделя до носа, старший лейтенант Макуа – шляпа под мышкой, рука на эфесе сабли, а в другой зажат платок, которым он отирает пот со лба, – вместе с толстым сержантом морской пехоты проверяет, у всех ли люков расставлены часовые. Задача этих солдат, вооруженных мушкетами с примкнутым штыком, – не позволять людям покидать боевые посты, прятаться на нижней палубе и пытаться навестить пороховой погреб. А туда, как сказал комендор Пернас, рвутся многие. Многие из вас. При воспоминании об этих его словах на лице Маррахо появляется улыбка – кривая, похожая на оскал его хищных тезок[100].

На этом лице еще горит пощечина, полученная в «Кайской курочке». Ну, погоди, сукин ты сын, старший лейтенант Макуа, будь проклята твоя песья кровь. Мне плевать, что мы все тут вляпались в дерьмо, ну, или вот-вот вляпаемся. Мне должно очень уж крупно не повезти, чтобы среди всей этой заварушки не представился случай уплатить тебе должок. Так что жди.



– Все на ту сторону!.. Приготовиться к бою со штирборта!

Маррахо несется туда, как и все, а по коже бегут мурашки. За свою жизнь ему доводилось попадать в разные передряги, но еще никогда он не испытывал такого ощущения в желудке: в нем словно отдается мощный топот ног, скрип снастей и лафетов, доносящийся с верхней палубы, и бой барабана у грот-мачты. Как и старший лейтенант Макуа, лейтенант Сандино вынул саблю и несколько неуверенно (на его еще безбородом лице прямо-таки написана привычка ходить по суше) указывает расчетам их посты, будто сомневаясь, что сумеет заставить повиноваться себе эту массу людей, из которых только один или двое из трех знают, что и как им следует делать. Остальные, растерянные, ошалевшие, подгоняемые приказами и оскорблениями командиров орудий, спотыкаясь, топчутся туда-сюда, озираются, силясь понять действия товарищей, хватаются за клоцы, банники, пороховые картузы, выбирают ядра, толкутся вокруг уже заряженных орудий, наклоняются, чтобы выглянуть в порты.

– Тишина на батарее!.. Стрелять по моему приказу!

Дон Рикардо Макуа прохаживается вдоль батареи: лезвие обнаженной сабли у эполета, два пистолета за поясом и зверское лицо под натянутой по самые уши шляпой. А с этим старшим лейтенантом шутки плохи, думает Курро Ортега, знающий о планах Маррахо, и бросает на приятеля тревожный взгляд. Макуа худой, нескладный и такой высокий, что, подходя к портам, вынужден пригибаться, чтобы не стукаться головой о бимсы. Маррахо, не сводящий с него глаз, замечает, что его синий кафтан поношен и лоснится на локтях, штаны на колене заштопаны, золотой галун на потертом нагруднике позеленел от морской соли. По всему видно, что, попытайся кто улизнуть или не выполни своих обязанностей, этот субчик не станет ждать трибунала, чтобы разобраться с нарушителем. Сам Маррахо, крепко получивший по морде, когда пытался сопротивляться вербовщикам, знает, что он не любит тратить время на слова. Похоже, в сражении (а у него на счету несколько, включая мыс Финистерре) Макуа не доверяет даже родной матери – и какая только сука умудрилась произвести на свет такого. Хотя, как говорят «старики», у него есть на то причины. Девять лет назад, еще мичманом, он оказался в плену у англичан (их «Терпсихора» у мыса Гата заставила его фрегат «Маонеса» спустить флаг: двадцать один убитый, двадцать шесть раненых, а у британцев – только ранено четверо), а все оттого, что люди – почти все крестьяне, бродяги и разная прочая шушера, погруженная на корабль насильно, – при первых же залпах покинули боевые посты и, несмотря на все усилия офицеров, побежали на другой борт прятаться. В общем, картинка – лучше некуда. С тех пор обнаженная сабля на плече и два пистолета, которые Макуа сует себе за пояс при каждом аврале, напоминают всем и каждому, что во второй раз он такого не допустит. А дело свое он знает. Маррахо на батарее точно показали то место, где во время боя у мыса Финистерре старший лейтенант, глазом не моргнув, снес полчерепа матросу, пытавшемуся укрыться на нижней палубе.



– Спокойно… Сейчас они высунутся… Только спокойно.

Предельно сосредоточенный, капрал Пернас – обнаженный торс, сплошь покрытый татуировками, и вправду напоминает синюю часовню, лоб прямо поверх форменной шапки обвязан платком, хвост волос крепко стянут на затылке, глаза прищурены, чтобы их не слепил наружный свет, – пригнувшись к казеннику пушки, держит в высоко поднятой руке тросик затвора. Рядом Николас Маррахо, держа в одной руке наготове здоровенный картуз с порохом, чтобы подать его по первому требованию, и грызя ногти другой, старается ни о чем не думать. Сгрудившись вокруг лафета, на котором покоится тяжеленная черная железная труба, остальные десятеро из расчета орудия номер одиннадцать ждут, как и он, пытаясь разглядеть что-нибудь через открытый порт, но там видно немногое: с одной стороны море, с другой – паруса четырех французских кораблей, которые удаляются курсом зюйд-вест, совершая какой-то маневр, непонятный людям, заключенным в твиндеке главной батареи «Антильи». Такое же зрелище являет собой и каждое из остальных тринадцати орудий правого борта, а рядом курятся дымками фитили, медленно тлеющие в бадьях с песком. Люди молчат; тишину нарушают только грохот отдаленной канонады, плеск воды под самыми портами и скрип медленно движущегося вперед корабля. Молчат все: и оба офицера первой батареи, и барабан (концы палочек покоятся на латаной коже в ожидании приказа «к бою»), и морские пехотинцы – кто на постах у люков, кто возле пушек, готовых открыть огонь, и юнги, корабельные и пороховые, которым предстоит передавать картузы из крюйт-камеры. Ни в жизнь бы не поверил, думает Маррахо, что три сотни мужиков могут молчать вот так. И это правда – от их молчания пробирает дрожь.

– Вон они, сейчас высунутся… сейчас, сейчас… Внимание, ждать команды… Внимание.

Маррахо, как и его товарищи, не знает, кто или что и откуда собирается высунуться. Ему известно только, что они вот-вот вступят в огромную битву, а больше – ничего. Он не знает, что делается снаружи. Не знает, победят они или потерпят поражение. А может, сыграют вничью. Даже многоопытный Пернас со всем своим антуражем – хвостом на затылке и этими татуировками с крестами и пресвятыми девами – ни черта не знает о происходящем, хотя ему и проще представить себе это. Возможно, даже сам дон Рикардо Макуа и юный лейтенант-артиллерист знают лишь немногим больше. Да, в общем, оно и ни к чему, с горечью думает барбатинец, искоса поглядывая на сведенный морщинами лоб и широко открытый рот своего закадычного друга Курро Ортеги. Единственное, что требуется от них, так же как и от остальных людей первой батареи, когда начнется заварушка, – заряжать и стрелять, заряжать и стрелять, без отдыха, пока их не ранит или не убьет, или они не сдадутся, или не победят. Вот и все.

Курро Ортега по-прежнему стоит с открытым ртом. Раззявился чуть ли не на ладонь.

– Закрой рот, парень, – шепчет Маррахо ему на ухо. – Не ровен час, влетит что-нибудь.

– Нам же сказали открыть рот.

– Это потом… Когда нас начнут молотить.

Пернас жестом свободной руки велит им замолчать. Потом, указывая наружу, произносит еле слышно:

– Вон они.

Обернувшись, Маррахо видит, как с левой стороны порта медленно и пугающе близко выдвигается сначала корма, затем левый борт с черными и желтыми продольными полосами и окутанные всеми парусами мачты английского двухпалубника, курс которого где-то впереди должен сойтись с курсом «Антильи». Дон Рикардо Макуа тоже увидел его.

– Бить по мачтам!.. Когда качнемся на правый борт!.. По моей команде!

Маррахо как зачарованный смотрит на открытые порты английского корабля, в каждом из которых торчит жерло пушки. Их так много, и все несут смерть. Эти два слова – «много» и «смерть» – еще стоят у него в голове, когда он видит, как сначала из нижних, а затем и из верхних портов британца вырывается цепочка вспышек и белого дыма, похожая на связку ярмарочных петард. Такатакатаката.

– Не двигаться!.. Внимание!

Маррахо никогда не думал, что можно увидеть летящие к тебе ядра. Но он видит их, видит, как Бог свят. Спустя мгновение после вспышек и облака дыма перед батареей вздыбливаются водяные фонтаны, некоторые ядра проходят выше, рррррааа, словно воздух затвердел и теперь его разорвали, а другие цепью мощных ударов сотрясают корпус «Антильи» от носа до кормы. Что-то большое и твердое громыхнуло наверху, на палубе второй батареи, и несколько человек, отскочив от пушек, уставились друг на друга с перепуганными лицами. О господи, Пресвятая Дева Мария-дель-Кармен, вырывается у одного. Старший лейтенант Макуа – глаза у него так и мечут молнии – поднимает саблю, и молоденький лейтенант, перекрестившись, делает то же самое.

– Вот сейчас!.. Когда нас приподнимет!.. Огонь!.. Огонь!

Комендор Пернас прикрывает глаз, целится, дергает тросик затвора, отскакивает влево, чтобы при откате не попасть под лафет; огромная пушка встает на дыбы, заставляя трещать удерживающие ее найтовы, раздается оглушительный взрыв, буммм-ба, словно внутри у Николаса Маррахо, сотрясая все его существо. Внезапно этот грохот как бы двоится, троится, повторяется бесконечно, раскатываясь вдоль всей батареи, а ветром внутрь заносит искры пороха, горящие ошметки от пыжей и белый едкий дым, который слепит глаза и раздирает легкие кашлем так, будто в них полыхает целый ад. Если окажемся под ветром, вспоминает барбатинец слова Пернаса, он будет швырять нам все это дерьмо в лицо. Так оно и случилось.

Кто-то дважды сильно хлопает его по плечу. Обернувшись, Маррахо видит перекошенное лицо капрала, тот выкрикивает какие-то слова, которых он не слышит, потому что от взрыва его перепонки сделались как плохо натянутая кожа на барабане, но по знакам Пернаса он понимает, что ему велят отнести картуз с порохом тем, кто находится у жерла пушки, мать твою, шевелись, сукин ты сын, картуз, картуз. Натолкнувшись по дороге на согнутую спину одного из людей, которые, раскрепив лафет, откатывают его назад, Маррахо идет туда, где двое рекрутов, по виду крестьяне (он забыл их имена), орудуют клоцем и банником в дымящемся жерле; потом они отходят, кто-то выхватывает из рук барбатинца картуз, сует его в ствол, другой закатывает ядро, солдат-артиллерист забивает сверху пыж и уплотняет его прибойником. Маррахо отталкивают, он смущенно отходит в сторону. Наверху, на палубе, громыхает – рррраааа, ррраааа, ррраааа – и трещит, но поврежденные барабанные перепонки Маррахо приглушают эти звуки. Напротив тоже вспышки, а потом бумм-баа, бумм-баа, бумм-баа, он почти не слышит этих «бумм-баа», только чувствует, как они отдаются у него внутри, в сердце и в желудке. Палуба вновь сотрясается. Чвак, плюххх. Одно из ядер упало перед самым портом, и людей окатывает холодной водой.

Пушка номер одиннадцать готова. Подстраиваясь под колыхания палубы, Пернас и остальные тянут за тали, чтобы снова выкатить ее на позицию, и Маррахо как может помогает толкать ее; он уже успел, неизвестно где и как, ободрать себе пальцы. Рядом с ним, шустрый, как обезьянка, появляется пороховой юнга – мальчонка лет десяти-двенадцати, лицо все в саже, словно он выскочил из преисподней, – и сует ему в руки два картуза, которые Маррахо, помедлив пару секунд – он не сразу понимает, откуда вдруг взялся ребенок среди всего этого безумия, – заталкивает себе под мышки и тут же чуть не роняет, потому что его снова отпихивают, чтобы колесом лафета не придавило ноги. Крррррр. Наконец он опять слышит. Сначала этот скрип лафета, потом какой-то странный звук, который оказывается стуком барабана, бьющего у подножия грот-мачты, трам, трататам, трам, трам, потом голос этого мальчишки-лейтенанта, Сандино, орущего, как безумный: огонь, огонь, огонь. Бедный парень. Снова глянув в открытый порт, Маррахо видит полосатый черно-желтый борт английского корабля на половине расстояния пушечного выстрела – так близко, что, кажется, можно дотянуться до него рукой. Комендор Пернас опять нагибается к казеннику, все отодвигаются, в том числе и Маррахо – он слышит все лучше, – пушка подпрыгивает так, что, кажется, тали сейчас лопнут, и – бумммм-баа – ядро пошло, и на сей раз отчетливо видно, как оно попадает в борт английского корабля, вырывая кусок шкафута, и весь расчет орудия номер одиннадцать ревет от восторга, ага, сукины дети, нате вам, угощайтесь, самим-то не по нутру, а, моряки хреновы. В этот момент начинают стрелять другие орудия батареи, бумм-ба, бумм-ба, бумм-ба, и эти «бумм-ба» бегут, словно по цепочке, к носу и к корме, бумм-ба, бумм-ба, дым скрывает и врага, и друзей, а когда он рассеивается, люди уже прочищают и заряжают пушку, снова толкают ее к порту, и теперь у них все это получается согласованнее и увереннее, чем раньше, потому что глаза пугают, а руки делают и человек способен в конце концов привыкнуть ко всему, даже к этому кошмару. Сейчас вроде бы все идет хорошо. И Маррахо начинает ощущать в себе какое-то особое чувство – нечто вроде привязанности – к людям, которые сражаются рядом с ним, дышат тем же пороховым дымом, кроют Господа Бога на чем свет стоит или молятся ему (в конце концов, это одно и то же); он обливается пóтом так, будто стоит под дождем, и, как и все, вопит от радости, ура, так вам и надо, сволочи, и в просвете дымовой завесы видит, что в борту у этого британского пса теперь зияет с полдюжины дыр, на деревянной обшивке бесчисленные выбоины, а один из больших реев перебит, парус повис и половина его лежит на палубе.

– Да здравствует Испания! – хрипло завывает дон Рикардо Макуа. – Мы их сделали!.. Огонь!.. Да здравствует Испания!

Да здравствует Испания – это кричит и Николас Маррахо, передавая товарищам новый картуз, и сам поражается, услышав свой голос. Да я рехнулся – ору, как попугай, вместе с этим сукиным сыном. И так же, как он, и Курро Ортега (который, кроме «Да здравствует Испания!», порой выкрикивает «Да здравствует Кадис!»), и все остальные несчастные – солдаты, стреляющие через порты из мушкетов, насильно завербованные, крестьяне, вырванные из своих домов, нищие, разный сброд, несколько дней назад вытащенный из таверн, приютов и тюрем, а теперь суетящийся вокруг пушек, – здесь, в этой адской пасти, ревут как один: да здравствует Испания, мать-перемать-перемать-перемать, Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных. И они кричат это, и говорят это, и шепчут это, опьяневшие от пороха, ужасаясь и врагу, и самим себе, а сами толкают пушки, суют в них ядра и стреляют, стреляют, ослепшие, оглохшие, отчаявшиеся, ныне и в час смерти нашей, аминь, вдруг точно поняв, что лишь самый дикий, самый жестокий, лишь тот, кто будет заряжать, и стрелять, и материться, и молиться быстрее и действеннее других, сумеет пережить этот день. Короче, они кричат «Да здравствует Испания!», но сражаются за собственную шкуру. А может, в это мгновение Испания – это и есть собственная шкура и шкура товарищей, такая же почерневшая от пороха, как и своя. Стук барабана у грот-мачты. Покачивающиеся доски, по которым они ступают босыми ногами и которые защищают. А там, вдали, – дом, рыбацкая лодка, таверна, площадь, засеянное поле, к которым им так хочется вернуться. Семья – у тех, у кого она есть. Ненависть, которую они чувствуют к этому наглому английскому кораблю, вставшему между ними и теми, кто их ждет на земле.

– Вон еще один!

Маррахо смотрит в порт. Корабль, с которым они сражаются, теперь за правым траверзом, на расстоянии чуть больше ружейного выстрела. А со стороны носа появился еще один корпус с черными и желтыми полосами. О господи, думает барбатинец. Мы же лезем (или нас гонят) в самую середину вражеского строя. Он еще удивленно разглядывает это новое явление, когда двойная цепь вспышек пробегает вдоль всего борта первого англичанина. Верую во единого Бога, Отца, Вседержителя, бормочет кто-то рядом. Творца неба и земли. И тут залп достигает испанского корабля. Он идет по низу. Толстенная обшивка содрогается, с оглушительным треском проламываясь под ядрами. Батарея превращается в тучу щепок и обломков железа. Одно из ядер, влетевшее прямо в порт, убивает Курро Ортегу и сносит голову капралу Пернасу.

9. Ахтердек

Бумм-ба, бумм-ба, бумм-ба. Придерживаясь одной рукой за планшир и чувствуя, как содрогается под ногами корабль под ударами английских ядер (каждый причиняет такую боль, словно оно угодило тебе в самое нутро), дон Карлос де ла Роча смотрит в подзорную трубу, потом складывает ее и опускает. Он подавлен. Впереди, там, куда направлен нос «Антильи», идущей в бейдевинд под марселями и брамселями курсом зюйд-ост, стоит плотная стена серо-белого тумана; среди него то тут, то там полыхают вспышки пламени и взвиваются спирали дыма, который, поднимаясь, завивается вокруг голо торчащих мачт и изрешеченных ядрами и пулями парусов. Бумм-ба. Большинство кораблей союзной эскадры неподвижны, они борт о борт сражаются с англичанами, которые преспокойно дрейфуют прямо на них. Испанцы и французы стараются поддержать друг друга огнем, не разбираясь, кто под каким флагом, а в стороне четыре французских корабля из подразделения Дюмануара, идя на ветер, удаляются от места боя и уже миновали британский арьергард, по пути обменявшись с ним лишь несколькими пушечными выстрелами. Оревуар, или как там прощался Вольтер, подбрасывая в воздух свою chapeau[101]. Кто сбежал сегодня, говорят они, сможет драться завтра. Или никогда. Что же до кораблей, додрейфовавших до линии баталии, то «Энтрепид» капитана Энфернэ ожесточенно бьется, силясь помочь своему флагману «Бюсантору», а испанский «Нептуно» капитана Вальдеса так же отчаянно отбивается от двух британцев, перерезавших ему путь, когда он шел на выручку к «Сантисима Тринидад». Бумм-ба, бумм-ба. Бумммм-бааа. Мощный вражеский огонь срезает у «Нептуно» стеньгу и половину марса фок-мачты; на палубу рушится гора обломков и перепутанных снастей. На этот раз, с горечью думает де ла Роча, Кайетано Вальдесу не удастся повторить свой подвиг, совершенный у мыса Сан-Висенте, когда он на своем «Пелайо» спас «Тринидад» от английского плена. Сейчас дай бог спастись хотя бы ему самому.

– С вашего разрешения, мой капитан. Пожалуй, вам бы лучше спуститься на шканцы.

По крайней мере, думает де ла Роча, капитан-лейтенант Орокьета не забыл о манерах. Он сказал «вам бы лучше спуститься, мой капитан, с вашего разрешения», а не «давайте уходить с ахтердека, да поскорее, пока нас не превратили в фарш». Потому что, мысленно продолжает де ла Роча, высокая кормовая надстройка и вправду стала чрезвычайно опасным местом. За исключением Орокьеты, старшего штурмана Линареса, лейтенанта Галеры, обоих гардемаринов и шкипера Роке Альгуасаса, все остальные по распоряжению командира либо стоят на коленях, либо просто лежат: люди из расчетов каронад (этими орудиями пока что не имеет смысла рисковать, потому что враг еще далеко) и двадцать отборных гренадеров морской пехоты, которым лейтенант Галера уже давно приказал подняться на ахтердек, и вот теперь они согнулись в три погибели вокруг бизань-мачты: белые ремни, мушкеты и безупречная – что да, то да – профессиональная дисциплина. Чем ближе корабль к английской линии атаки, тем гуще летят повсюду ядра и обломки. «Антилья» шла более или менее в кильватере «Нептуно», однако британцы отсекли его, сомкнув строй перед ее носом. Поэтому де ла Роча приказал привестись чуть круче к ветру, целя в просвет между двумя последними кораблями из арьергарда Нельсона. Подсечь самих подсекателей. Так он подсобит Вальдесу, а оказавшись с другой стороны, сможет попытаться, дрейфуя, приблизиться и отвлечь на себя врагов, громящих «Тринидад». Этими мысленными расчетами линий, углов и курсов его голова занята сейчас больше, чем сиюминутными действиями, потому что именно эти расчеты должны позволить ему, с учетом ветра и возможностей парусов (или того, что останется от них через некоторое время), сделать так, чтобы три тысячи тонн дерева и железа, на которые опираются его ноги, прошли через этот бой так, как надо. В конце концов, нынче боевой корабль являет собой сложную машину, плавучий цех, созданный для борьбы, подчиняющийся регламентам и уставам, где люди трудятся и умирают и где от них требуется только одно: быть верными и знать свое дело.

– Вот еще, мой капитан!

Орокьета еще не договорил (де ла Роча, обернувшись, смотрит как зачарованный на целый шквал вспышек, вылетающих из левого борта ближайшего англичанина), когда «Антилья» сотрясается от мачт до киля. Со сжавшимся сердцем и стиснутыми зубами командир поднимает голову и видит, что пока дело не так плохо: оборвано несколько фалов, кое-где поломан рангоут, но не слишком. Слава богу, бормочет он про себя. Сейчас это самое главное, потому что без мачт и реев корабль превратится в немощное, неуправляемое корыто – отличную цель для вражеских батарей. То есть будет приговорен. Как уже приговорено большинство сражающихся здесь французов и испанцев.

– Линарес.

– К услугам вашей милости, сеньор капитан.

Де ла Роча указывает старшему штурману – мичману Бартоломе Линаресу – просвет между носом и кормой двух ближайших английских кораблей.

– Прибавьте-ка еще один румб. Я хочу, чтобы мы прошли вот здесь.

– Я попробую, сеньор капитан.

– Не надо пробовать, разрази меня гром. Надо сделать.

Штурман бежит к трубе, чтобы передать команду в рулевую рубку, а в это время вдоль борта корабля пробегает цепь вспышек и взрывов, карракабумм-ба, бумм-ба, бумм-ба. Вот вам гостинец для вашего Георга III и для его паскуды-матери. Это «Антилья» отвечает на огонь англичан, и когда бриз относит дым в сторону, де ла Роча, довольный, видит, что люди держатся хорошо. Орудийная прислуга суетится вокруг восьмифунтовых пушек на носу и шканцах: охлаждает их, заряжает, выкатывает на боевую позицию и закрепляет у портов, а стрелки, как и гренадеры на ахтердеке, лежат на палубе (сверху натянуты сети, чтобы защитить их от падающих на голову обломков и оборванных снастей), укрываясь за скатанными койками и мешками, уложенными в коечные сетки, ожидая, когда англичане подойдут на мушкетный выстрел и можно будет открыть огонь. Начальники и часовые поддерживают порядок. Тех немногих матросов и новобранцев, которые при каждом вражеском залпе бросаются бежать, возвращают на место ударами плети, а морским пехотинцам, охраняющим люки, иногда приходится выставлять штык, если кто-нибудь приближается к ним в надежде улучить подходящий момент и укрыться в трюме; однако в общем и целом люди ведут себя разумно и дисциплинированно. Убитых и раненых мало; большинство их тут же уносят вниз, в лазарет, и они исчезают в люках, постанывая – те, кто может стонать, – ай, ай, мама моя родная (Эстевес, старший хирург, вместе со своими подручными, наверное, уже вовсю режет и шьет, а падре Потерас бормочет над пациентами свою латынь), а здесь, на палубе, трупы просто сбрасывают в воду, чтобы не загромождали пространство и не деморализовали товарищей. Прощай, Пако. Плюххх. Прощай, Маноло. Плюххх. И разрушений пока что не так уж много. Де ла Роче докладывают, что на первой и второй батареях разбита пара пушек и есть потери, но офицеры владеют ситуацией. Мачты тоже не слишком пострадали, повреждена одна из консолей для боеприпасов возле фок-мачты, третью по штирборту пушку снесло с лафета, но штаги и ванты, поддерживающие мачту, почти все целы. Ближе к корме ядро вырвало кусок шкафута, оставив за собой кильватер обломков, щепок и потоков крови.

– Люди держатся молодцами, мой капитан.

– Да, вижу.

Ну еще бы, думает де ла Роча. А как же иначе. В конце концов, в этой несчастной Испании единственное, что через скрежет зубовный и отчаянный мат спасает нас от полного позора, – это люди. Иначе как объяснить, что, несмотря на уже полуторавековое превосходство англичан, нам все это время удавалось не потерять лица: регулярная морская связь с Америкой, победа Наварро в Тулоне, героическая оборона Веласко гаванской крепости Эль-Морро, научные экспедиции, труды Хорхе Хуана, картография Тофиньо, походы на Алжир и Санта-Каталину, шебеки Барсело, вылазки на английское побережье, давление на Ямайку, взятие Сан-Антиоко и Сан-Педро, оборона Тулона, Росаса, Эль-Ферроля, Кадиса. Или бой, данный Хуаном де Лангарой между мысами Сан-Висенте и Санта-Мария, когда, прикрывая отход своей эскадры, его «Феникс» восемь часов один дрался с несколькими англичанами, и когда в конце концов флаг упал, у корабля не оставалось ни единой мачты, командир был тяжело ранен, а почти вся команда перебита. И все это, с горечью думает Карлос де ла Роча, и то, что было раньше, и то, что было и есть всегда, все это, несмотря на скверные правительства, на беспорядок, расхлябанность и бездеятельность, сделали люди. Те самые бедные люди. Которым не платят, которых бьют. Такие же, как те, кто сегодня сражается на «Антилье». Несчастные хорошие вассалы, никогда не имевшие хороших господ. Потому что над Барсело, и над Лесо, и над Веласко всегда стояли негодяи – морские министры и чиновники, которые во время прошлой войны с Англией, чтобы пополнить команды, объявили прощение беглецам и дезертирам, посулили по три унции золота добровольцам, обещали всем морякам четко выплачивать жалованье и все, что полагается, и не отправлять их на военные корабли иначе, как на определенных условиях. Но когда эти несчастные объявились, им не заплатили ничего, а «определенные условия», на которых их заставили сражаться, оказались равносильны вечному рабству. А кроме того, оставили без людей рыбачьи, торговые и корсарские суда. И разумеется, когда вспыхнула новая война, этот народ, сполна узнавший, почем фунт лиха, сказал: катитесь на эту войну сами.

– Старший боцман!

Старший боцман Кампано, человек весьма толковый и дисциплинированный, поднимается на ахтердек бегом, не сгибаясь, хотя как раз в этот момент, просвистев над их головами, английское ядро пробивает новую дыру в контр-бизани. К услугам вашей милости, дон Карлос, говорит он, прикасаясь пальцами к шапке. Скажите мне, как у нас с маневром, просит командир. Кампано проводит ладонью по своему плохо выбритому, морщинистому лицу и отвечает: ну, нормально, дон Карлос. Могло быть и хуже, вы ведь знаете. У нас сорвало грот-бом-брам-стаксель и пару штагов грот-мачты, один фор-стень-фордун, один фор-брам-фордун, ну, и еще кое-что по мелочи, из бегучего такелажа. Мои люди уже занимаются этим.

– А что у нас с парусами?

– Да ваша милость сами видите… Если только о главном, то по четыре больших пробоины в фор-марселе и грот-марселе, две в нижнем крюйселе и три в контр-бизани.

Рррраааааа. Английское ядро (де ла Роча почти успел увидеть, как эта черная сволочь летит к нему, стремительно увеличиваясь в размерах) проносится между шляпой командира и бизань-мачтой, перебивает несколько фалов, отчего сверху падает и раскачивается у самой головы гардемарина Ортиса тяжелый шкив, и, к счастью, не причинив большего урона, со свистом исчезает за другим бортом. Орокьета, не осмеливаясь вновь настаивать, озабоченно покусывает губы. Однако все и так ясно. В этой фазе боя нет никакой нужды в том, чтобы командир корабля и весь его штаб оставались в таком опасном месте, как ахтердек. А кроме того, опыт показывает, что, пострадай или погибни командир, люди падают духом. Ррраааа. Еще одно английское ядро проносится со звуком разрывающейся ткани. И еще. И еще. Рррааа. Рррааа. Последнее прошло ниже и угодило в коечную сетку. Удар, треск. Комендор из расчета второй каронады испускает вопль, когда щепки вонзаются ему в руку. Кровь хлещет, словно зарезали свинью. Орокьета велит ему идти в лазарет, чтобы его перевязали, и, если сможет, немедленно вернуться, и комендор, бывалый капрал, согнувшись, сам спускается с ахтердека и исчезает в проеме люка. Де ла Роча выжидает некоторое время – ровно столько, чтобы одно не показалось следствием другого.

– Пойдемте на шканцы. Вы тоже, Орокьета. И штурман. Все, за исключением тех, чей боевой пост здесь.

– Слушаюсь. Слушаюсь.

Прежде чем спуститься – следом идут капитан-лейтенант, штурман, шкипер и гардемарин Фалько, – командир подходит пожать руку лейтенанту Галере, офицеру морской пехоты, который должен остаться на ахтердеке вместе со своими гренадерами и прислугой каронад. Комендоры хмуро поглядывают на уходящих. Де ла Роча буквально слышит их мысли: да, коллега, вот так, берут и уходят, язви их в душу. Они идут вниз, а мы остаемся здесь. В итоге все равно крышка нам всем, но только первыми почему-то всегда погибаем мы. Всегда. И так далее. Антонио Галера, бледный, спокойный, чуть напряженно улыбается и подносит руку к одному из углов треуголки. Рука у него холодная, отмечает де ла Роча. Такая холодная, будто он уже мертвец. Потом командир поворачивается в гардемарину Ортису, пост которого – возле фала для подъема и спуска флага. Холодно, официальным тоном (он обнял бы паренька, но не может сделать этого) де ла Роча дает ему наказ – беречь флаг.

– Помните, что он значит для нас… Понятно?

– Понятно, сеньор капитан.

Голос юноши чуть дрожит. Он обнажает саблю. Он так же бледен, как лейтенант Галера, но держится молодцом. На саблю смотрит так, будто видит ее впервые. Восемнадцать-девятнадцать, не больше, сокрушенно думает де ла Роча. И такая ответственность. Это просто преступление. Своими руками убил бы этого Наполеона, и Годоя, и Вильнева, и их матерей. Да еще ту, что родила на свет Гравину, который со всей своей деликатностью, понятием о чести и прочей белибердой позволил, чтобы нас сунули головой в это дерьмо.

– Ортис.

– К вашим услугам, сеньор капитан.

Де ла Роча указывает на красно-желтый флаг, слабо колышущийся над их головами на гафеле контр-бизани.

– Убейте всякого, кто приблизится с намерением спустить его.



Шканцы. Боевой пост командира корабля. Место, где сражаешься, побеждаешь или погибаешь на этой палубе, битком набитой пушками и людьми, в тени парусины, которая то надувается под порывом капризного бриза, то вновь опадает, заставляя скрипеть мачты, реи и весь стоячий такелаж. За спиной, над рубкой со штурвалом и нактоузом, возвышаются бизань-мачта и ахтердек. Впереди грот-мачта, огромный провал верхней палубы, шкафуты, бак с фок-мачтой и бушприт с кливерами, пытающимися захватить хоть немного ветра для маневра. На всех трех мачтах подняты брамсели и марсели (число дыр в которых все увеличивается), а паруса нижнего яруса подобраны и хорошенько закреплены, чтобы не загорелись от пальбы на палубе; реи подкреплены цепями, чтобы вражеским ядрам было труднее сбить их. Внизу, по правому борту, через равные промежутки времени бьют батареи. Время от времени (два-три раза на каждый залп испанского корабля) английские ядра, сотрясающие корпус «Антильи» от носа до кормы, вздымают тучи обломков, рвут снасти, убивают людей. Все как положено. Как положено по уставу Королевского военно-морского флота. Теперь да, мрачно думает Карлос де ла Роча. Теперь все по правилам, и никто не скажет, что «Антилья» и ее командир не исполняют своего долга. Корабль, находящийся вне боя, будет считаться покинувшим свой боевой пост, гласили инструкции этого недоумка Вильнева. Ну и ладно, думает де ла Роча. Я теперь на своем боевом посту. Корабль и его команда – семьсот шестьдесят два человека (наверное, нас уже меньше, мысленно констатирует капитан, глядя на лужи крови, стекающей в люки и шпигаты) – в бою, в мясорубке, в пекле, и пути назад нет. Чем бы ни кончился этот бой – победой или поражением, что касается «Антильи», родина (придумал же кто-то такое слово) может спать спокойно.

И с этой уверенностью командир прохаживается по шканцам – сабля в ножнах, руки сложены за спиной, – спокойный отнюдь не напоказ. Его спокойствие не имеет ничего общего с героизмом и прочими подобными вещами: просто всю жизнь, с тех самых пор, как четырнадцатилетним гардемарином Карлос де ла Роча ступил на палубу корабля, он готовился к таким минутам, как эта. Его спокойствие идет от смирения, свойственного профессиональному моряку, смирения с тем простым фактом, что он уже мертв, а если после боя случайно воскреснет (что он, как человек весьма религиозный, наверняка припишет Божественному провидению), то расценит это как благодеяние, к тому же неожиданное. Оказанное ему Господом Богом в его бесконечном милосердии. Примерно так. Но сейчас, на расстоянии ружейного выстрела от английских кораблей, капитан де ла Роча знает, что уже мертв, как мертва холодная рука лейтенанта Галеры, которую он пожал наверху, на ахтердеке. И он молится, храни тебя Бог, Мария благодатная, Господь с тобою, мысленно перебирая бусины четок в левом кармане кафтана и стараясь не шевелить губами, чтобы никто этого не заметил и не подумал того, чего нет.

– «Бюсантор» потерял управление, мой капитан, – сообщает Орокьета.

Так оно и есть. Флагман адмирала Вильнева лишился управления и всех мачт, на его палубе не осталось ничего, кроме обломков, но, со всех сторон окруженный врагами, он еще сражается. Будь ты проклят, несчастный кретин, думает де ла Роча, глядя в подзорную трубу. Адмирал хренов. Ты погубил всех нас, и в первую очередь себя. Ты всегда отвергал советы других, не умел принимать решений и приспосабливаться к неожиданному. Ты был недостоин и самого себя, и командования, врученного тебе слепым министром. Так да горишь ты вечно в аду.

– «Тринидад» защищается как тигрица, – прибавляет Орокьета.

Де ла Роча немного перемещает подзорную трубу. Среди дыма и вспышек видно, что по меньшей мере четыре английских корабля бьют с расстояния пистолетного выстрела по «Сантисима Тринидад», находящейся совсем рядом с «Бюсантором» и чуть впереди. У испанского четырехпалубника мачты еще целы – сбиты только фор-стеньга и фор-марса-рей, – и он бьет ураганным огнем с обоих бортов, а на фок-мачте по-прежнему упрямо трепыхается сигнал номер пять: всем кораблям, не участвующим в бою, подойти и вступить в него. Неподалеку другой испанец, кажется «Сан-Агустин», сражается с двумя англичанами, они так близко друг от друга, что кажется, будто уже начался абордаж. А дальше, южнее, вдоль всего того хаоса, в который превратилась линия баталии союзной эскадры, только дым, вспышки выстрелов, языки пламени, тучи черного дыма над пылающими кораблями, а с наветренной стороны еще пять-шесть британцев, последние из колонн, на всех парусах спешат, чтобы тоже ввязаться в схватку. Молодцы ребята, горько думает командир «Антильи». Ничего не скажешь – профессиональны и решительны. Они знают, что начальники поддержат их в случае победы и что уж как минимум не осудят того, кто подойдет к врагу и вступит с ним в бой. Там, у них, тех, кто заслужил награду, награждают. Гуар из бизнис[102], или как там это говорится на их языке. Для них война – это «бизнес». И вот они здесь, проклятые. Конечно, они пираты, жадные до золота, но они ставят превыше всего человека. Они скрупулезны, дисциплинированны и безжалостны, как машины, хоть и заботятся о плоти и крови, движущей их корабли. А мы, неразумные, мы, глупцы, полными пригоршнями сыплем золото в самые недостойные карманы, но выцарапываем каждую монетку у тех, кто трудится и страдает, и возводим забвение в ранг достоинства, и упорно стараемся делать все за счет пота и крови, которых никто никогда не оплачивает. Вот так. Дамы и господа, девочки и мальчики, военные без звания. Пусть кто-нибудь скажет мне, которая из двух систем действеннее и дешевле.

– Сделано, сеньор капитан, – объявляет штурман. – Курс на полдень, один румб к сирокко… Больше не вырулить.

– Мне хватит, Линарес.

Корабль, находящийся вне боя, и так далее. Приказ Вильнева по-прежнему стучит в голове де ла Рочи. Ветер немного свежеет, и этого хватает, чтобы паруса забрали и «Антилья» привелась еще чуть-чуть – как раз на румб с небольшим к осту, как он только что просил штурмана, – чтобы лечь на курс, сходящийся (с небольшим опережением) с курсом последнего англичанина, семидесятичетырехпушечного корабля, который идет на расстоянии ружейного выстрела в левый бейдевинд, форсируя парусами, чтобы поймать крепчающий ветер.

– Прекратить огонь до моей команды, – приказывает де ла Роча.

Орокьета и мичман Мигель Себриан (командир шканцевой батареи), напрягая глотки, повторяют приказ, и он передается вдоль всей палубы и на нижние батареи. Прекратить, прекратить, прекратить огонь, мать вашу. Прекратить, я сказал. Над трапом со шканцев на палубу появляется закопченное личико Хуанито Видаля, самого юного из гардемаринов: лейтенант Грандалль, командир второй батареи, послал его разузнать, что и как. Распоряжение прекратить огонь не касается стрелков, которые осыпают англичанина выстрелами своих мушкетов через порты, поверх уложенных в коечные сетки коек и вещевых мешков или с марсов, где они расположились рядом с матросами, участвующими в маневре. Крра, крра, крра, трещат их выстрелы. Крра, крра. На палубе вдоль всего штирборта до самого бака комендоры и артиллеристы – кто снял рубаху, у кого она распахнута на груди, – с уже почерневшими от пороха после первых залпов лицами, охлаждают, заряжают, тянут тали, толкают скрежещущие лафеты, выкатывая восьмифунтовые пушки на боевую позицию, а потом снова смотрят в сторону кормы; комендоры с тросиками затворов или пальниками в руках (проклятые затворы уже начали ломаться) ждут приказа вновь открыть огонь. Однако на этот раз де ла Роча не торопится. Он хочет, чтобы все три батареи разом дали залп, по возможности продольный, в самый гальюн англичанину, если удастся достичь точки пересечения их курсов. А потом (опять же – если удастся) проделать то же самое со вторым британцем, тем, что впереди, только со стороны кормы. Семьдесят четыре прекрасные пушки, отлитые на берегах Меры. Ultima ratio regis[103]. Влепить обоим блондинам по хорошему продольному: по восемьсот тридцать восемь фунтов с каждого борта. Поэтому командир подзывает мичмана Себриана, велит ему поделить комендоров между штирбортом и бакбортом и передать этот приказ на батареи твиндеков. Бить полого, по корпусу и палубе. Никакой пальбы по мачтам и реям – оставим эти нежности лягушатникам.

– Вы правда думаете, что мы проскочим, мой капитан?

– Только ваших вопросов мне и не хватало, Орокьета.

Капитан-лейтенант извиняется и умолкает, но не отводит широко раскрытых, как и рот, глаз от узкого прохода между двумя английскими кораблями, который все ближе от правой скулы «Антильи». Разрази меня гром, мысленно бормочет Орокьета. Проскочим или не проскочим. Быть или не быть. Какая разница – сцепиться с врагами по эту или по ту сторону британского строя, здесь или парой кабельтовых дальше. Корабль, находящийся вне боя. И так далее.

– Фок на гитовы, будь он проклят. Фока-шкот крепить.

– Слушаюсь.

– И чтобы этот фор-марсель больше не полоскался.

Де ла Роча – руки по-прежнему сложены за спиной – поворачивается туда, где в рубке под ахтердеком, под относительной защитой толстой бизань-мачты, двое матросов перебирают ручки штурвала под внимательным взглядом старшего штурмана Линареса. Он поставил сюда своих лучших рулевых: один – альмериец Перико Гарфия, опытный, сильный и шустрый, второй – тоже откуда-то из Валенсии, его имени де ла Роча не помнит. На случай, если английские ядра повредят палубный штурвал или перебьют штуртросы, двумя палубами ниже, в крюйт-камере, находится второй штурман Наварро с еще двумя рулевыми и несколькими помощниками, готовый, если что, приступить к управлению судном оттуда.

– Туго приходится Вальдесу, – негромко замечает Орокьета.

Де ла Роча переводит взгляд налево. На траверзе командиру виден «Нептуно»: у него больше нет фор-стеньги, от грот-мачты тоже мало что осталось, но он яростно отбивается от двух англичан, преграждающих ему путь. Паруса фок-мачты и грот, разодранные в клочья, давно рухнули на палубу, так что двигаться он не может. Де ла Роча представляет себе Кайетано Вальдеса на шканцах: сделав все возможное, чтобы помочь «Бюсантору» и «Сантисима Тринидад», он покорился судьбе и теперь готов драться за себя, тоже собираясь дорого продать свою шкуру. Все сражение рассыпалось на отдельные кровопролитные бои, и везде один против нескольких, без надежды.

– Вальдесу оттуда не выбраться.

Орокьета вопросительно смотрит на командира, пытаясь понять, пойдет «Антилья» на подмогу или нет. Де ла Роча молча указывает движением подбородка на продолжающую драться «Тринидад». Официальные доктрины всех флотов мира повелевают сперва приходить на помощь начальству. Кто командует, тот командует. А остальные собаки пускай сами вылизывают себе задницы.

– Ветер еще посвежел, мой капитан. Самую малость.

Это правда. И это хорошо, потому что теперь «Антилья» может идти быстрее и ей легче менять галсы. Но, как бы то ни было, де ла Роча знает, что его капитан-лейтенант, задавая вопрос, пройдут они или не пройдут, был прав. Может, пройдут, а может, нет. Ветер может внезапно ослабеть или вообще стихнуть, и тогда «Антилью» возьмет на абордаж последний из британских кораблей, семидесятичетырехпушечный, с полосатым черно-желтым корпусом. И тут вторая батарея англичанина дает залп, который заставляет пригнуться всех на палубе (всех, кроме де ла Рочи, который чуть не порвал себе спинные мышцы, стараясь выпрямиться еще больше), сносит часть бортовых щитов шканцев, вдребезги разбивает носовой кабестан и оставляет на досках палубного настила четыре распростертых тела, залитых кровью, как туши в лавке мясника.

– Фалы крепить!

Старший боцман Кампано собирает вокруг себя с полдюжины матросов – своих самых надежных людей, свою аварийную бригаду – и принимается за дело.

– Себриан!

– К вашим услугам, мой капитан.

Теперь на голове у мичмана Себриана вместо шляпы повязан окровавленный платок. Обломком железа ему оторвало половину уха. На галстуке и вороте кафтана тоже пятна свежей крови, но мичман держится молодцом. Этот худой, рыжий и симпатичный парень родом из Эль-Ферроля.

– Пожалуй, дело пахнет абордажем.

Себриан принимает эту новость весьма флегматично, ограничиваясь лишь вопросом: они нас или мы их, мой капитан? Де ла Роча отвечает, что понятия не имеет, но с трудом представляет себе, как команда «Антильи», все эти силком завербованные нищие и каторжники, с криками «Да здравствует Испания» ринется брать кого-то на абордаж. Себриан того же мнения. Если что-то будет, то с правого борта, прибавляет де ла Роча. Так что приготовьтесь в отражению абордажа оттуда. Сабли, ножи, топоры, пистолеты. Ну, в общем, сами знаете. Пусть подвижная группа морских пехотинцев будет наготове с примкнутыми штыками. Если мы зацепимся за снасти англичанина, уж он постарается перебросить к нам своих людей. Организуйте наших, приготовьте топоры, чтобы рубить багры и крючья, пошлите на марсы еще стрелков с гранатами и зажигательными бутылками (другой вопрос, удастся ли вам их уговорить), а сами возьмите часть подвижного отряда и будьте готовы подсобить там, где придется, на баке или на шкафуте. Понятно?

– Отставить дрейфить, мы уже держим быка за рога, – подбадривает его Орокьета.

Себриан смотрит на него искоса:

– Да уж, дон Хавьер. Как я свою тещу.

Хороший парень, думает де ла Роча, глядя вслед мичману, уже начавшему отдавать распоряжения. А для галисийца у него даже неплохое чувство юмора. Черного, конечно. Но какой другой юмор может быть у человека, если его угораздило родиться испанцем, галисийцем и моряком.

Рррааа, кррраак. Рааа, ррааа. Крррак. Треск ломающегося дерева и свист щепок. Блоки двух штагов прости-прощай. Часть шкафута и угол одной из орудийных консолей правого борта рядом с грот-мачтой взметнулись столбом разлетающихся со свистом обломков. Рраа, ррааа. Бумм, бумм, бумм. Все громыхает и содрогается. На нижних палубах от раскатов дрожат шпангоуты. Еще одно ядро попало в цель. Орокьета, рупором приставив руки ко рту, кричит, надсаживая голос:

– Крепить штаги, мать-перемать!

Поскольку старший боцман Кампано занят на фалах (да к тому же у него погиб один из людей), выполнять приказ бросается гардемарин Фалько: собрав полдюжины матросов плюс одного надсмотрщика, он начинает крепить обвисшие штаги. Де ла Роча с тревогой наблюдает за юношей, который помогает натягивать пострадавшие снасти, взобравшись на консоль возле грот-мачты: он стоит во весь рост, и ничто не прикрывает его от огня англичан.

– Молодец парнишка, – почесывая бакенбарду, замечает Орокьета.

Рраа, рраааа, крраак. На сей раз британские ядра прошли высоко, и в фор-марселе и фор-брамселе появились новые дыры. Одно из ядер перебивает бейфут фор-марса рея. Люди на марсе цепляются за снасти, а потом, качаясь наверху, пытаются хоть как-то поправить дело. Один – может, он ранен, а может, просто менее ловок, чем остальные, – повисает на перте, дрыгает ногами в воздухе, а потом, при очередном крене и наклоне мачты, срывается и летит вниз, в море, с долгим воплем: аааааааааааа. Де ла Роча отводит глаза. Потом, взобравшись на лафет одного из орудий по штирборту, смотрит на английский корабль, до которого остается все меньше. Если он ошибся в своих расчетах, плохо придется всем. Несмотря на все старания Себриана, маловероятно, что его люди сумеют отразить настоящую атаку.

– Вы позволите поговорить с вами, сеньор капитан?

К командиру робко подошел Бонифасио Мерино, судовой казначей. Он плотен, приземист, носит очки. Плохо выбрит. Типичная канцелярская крыса, которая ведет амбарные книги и – все они таковы – при всякой возможности кладет что-то себе в карман. Здесь, на борту, это легче легкого, потому что он ведает всем: счетами, боеприпасами, провизией, ее потреблением, бумагами, запасом вяленой трески на четыре месяца или на икс месяцев (по средам, пятницам и на Страстной неделе), сушеными овощами, салом, солониной, сыром, вином, сухарями и так далее. Столько-то арроб[104] – вместе с долгоносиками – порченых продуктов, потому что казначей в сговоре с торговцем, с поставщиком Военно-морского флота, с чиновником из министерства или еще бог знает с кем. Как и вся Испания. Как все те, через чьи руки что-то проходит.

– Что вы здесь делаете, Мерино?

– Внизу-то делать особо нечего, сеньор капитан… Вот я и подумал… Кхе-кхе… Что я…

– Что вы – что?

– Что, может, я буду полезнее тут, наверху.

Де ла Роча смотрит прямо в глаза казначею; тот моргает, но не отводит взгляда. Де ла Роча знавал всяких казначеев, и этот, хоть и тоже нечист на руку, не из худших. Еще пару секунд капитан оглядывает его с головы до ног: мятая шляпа, грязные башмаки, потертый коричневый, лоснящийся на локтях кафтан, пальцы в чернилах. Нечто среднее между лавочником и писарем. Отнюдь не солдат.

– Почему именно сегодня, Мерино?

Казначей снимает шляпу, ерошит рукой жидкие курчавые волосы. Снова надевает шляпу. За полтора года, проведенных им на «Антилье», это первый раз, когда он просит разрешения во время боя находиться на палубе.

– Моего брата убили двадцать второго июля, при Финистерре… – наконец выговаривает он. – На «Фирме». Он там был третьим штурманом.

Де ла Роча еще мгновение смотрит на него. Ну и дела. Да в конце концов, черт побери, мысленно заключает он. У каждого свои причины драться.

– Вы можете остаться на шканцах – помогать подносить порох и заниматься ранеными.

– Спасибо, сеньор капитан.

Рррааа, бумм. Вновь летят обломки и содрогаются шпангоуты, а весь рангоут и такелаж вибрируют, как струны скрипки, которые дерет лапой злобная кошка. Де ла Роча, холодея, замечает, что одно ядро сильно повредило грот-мачту ниже брам-рея. Пока что ничего страшного. Мачта не собирается падать. Ванты держат ее, и кажется, все в порядке. Но так обычно и начинается.

– «Нептуно» потерял бизань-мачту! – восклицает кто-то.

К дьяволу «Нептуно», думает де ла Роча. Сейчас все его внимание сосредоточено на ранах своего судна, на том, куда смотрит его бушприт, и на англичанине, форсирующем парусами (его капитан разгадал намерение де ла Рочи), чтобы закрыть ему проход. К счастью, британец потерял грота-рей вместе с парусом, и это не дает ему как следует прибавить скорости. Они с «Антильей» идут сходящимися курсами уже на расстоянии пистолетного выстрела друг от друга, так что де ла Роча может отчетливо разглядеть офицеров на шканцах вражеского корабля, матросов, суетящихся вокруг пушек на верхней палубе и каронад на ахтердеке, красные с белыми ремнями куртки морских пехотинцев, стрелков с мушкетами, ведущих огонь с марсов. Над головой что-то прошумело. Это еще один человек, на сей раз без крика (вероятно, он уже был мертв), упал сверху и повис на сети, натянутой над шканцами; одна его рука прошла сквозь ячею, и с нее на покрывающий палубу мокрый песок капает кровь. Капитан отходит в сторону, чтобы не запачкать мундир. Ему слышно, как сзади наверху, на ахтердеке, лейтенант Галера выкрикивает команды, а потом трещат мушкетные залпы его гренадеров. Крра, крра. Молодчина Галера. Надежный, исполнительный, несмотря на то что его правая рука была холодна, как сама смерть. Крра, крра, крра. Де ла Роча поднимает голову и несколько секунд смотрит в лицо убитого матроса, висящего в пяти футах над ним. Он не узнает его, но понимает, что это бывалый моряк: босые ноги, смуглая, еще даже не успевшая побледнеть кожа, замысловатая синяя татуировка вдоль всей руки, той самой, с которой капает кровь. Его затуманенные глаза полуоткрыты, как будто человек просто задумался, глядя вдаль. Опустив голову, де ла Роча встречает испуганный взгляд гардемарина Хуанито Видаля, который, несмотря ни на что, снова появился на трапе, ведущем с палубы на шканцы. Тринадцать лет. О господи. Его старшему столько же.

– На второй батарее все в порядке, Видаль?

– Так точно, сеньор капитан!

Крраа, крраа, продолжают трещать мушкеты. Этот треск, свой и вражеский, перекатывается туда-обратно, вспышками и дымками отмечая выстрелы с бортов обоих кораблей. Орокьета, отчаянно матерясь, командует тем, у кого нет ружей, лечь на палубу, на шканцы и между пушками. Люди повинуются, не ожидая повторения приказа, и валятся друг на друга. Дай бог, чтобы они сумели снова подняться, когда придет время, думает де ла Роча. Одна из мушкетных пуль разбивает песочные часы на задней стороне бизань-мачты, заставив шарахнуться рулевых. Другая ранит одного из комендоров ближайшей восьмифунтовой пушки. Еще одна угодила в палубный настил в двух пядях[105] от башмаков капитана, украшенных серебряными пряжками: брызнули щепки, из пазов выступила смола. Шкипер Роке Альгуасас подходит, обеспокоенный, словно для того, чтобы попросить командира быть поосторожнее, но де ла Роча холодным взглядом велит ему уйти. Орокьета тоже видел, что произошло, и вопросительно смотрит на капитана, ожидая слов или какой-нибудь реакции, но тот молчит. Я сделан из пемзы, парень. Хотя, добавляет он про себя, эти сволочи уже приметили меня. Кто-то из английских командиров, с эполетами и золотым галуном на шляпе, вопит, требуя, чтобы по нему стреляли. Но делать нечего, поэтому де ла Роча – зубы сжаты, все мускулы до последнего напряжены в ожидании пули, которая отправит его ко всем чертям, – начинает шагать по палубе (насколько возможно спокойно) туда-сюда, чтобы врагам было труднее прицелиться. Крраа, крраа. Дзиннн. Повсюду свистят щепки и жужжат свинцовые шмели. Находящийся вне боя будет считаться покинувшим свой пост. Мать его так и растак. Де ла Роча снова сует руку в левый карман кафтана и перебирает бусины четок. Храни тебя Бог, Мария благодатная. На мгновение перед ним будто всплывают лица жены и четверых детей. Эх, знать бы, горько усмехается он про себя, сколько времени понадобится бедной Луисе, чтобы получить мое невыплаченное жалованье и выхлопотать вдовью пенсию.

В эту минуту бушприт «Антильи», обогнавшей англичанина всего на полкабельтова, выдвигается впереди его бушприта.

10. Шканцы

Кррааа. Когда грот-брам-стеньга с треском обрушивается, сотрясая весь корабль, гардемарин Хинес Фалько оставляет попытки вытащить тело старшего штурмана Линареса (ударом рухнувшего на голову обломка его отбросило под самое колесо) и, убедившись, что оба рулевых по-прежнему крепко держат ручки штурвала, взбегает по трапу, ведущему на шканцы, на ходу вытирая о полы кафтана окровавленные руки. Пресвятая Дева, вырывается у него. Брам-стеньга, ее рей и целая гора парусины и перепутанных канатов свесились к штирборту, а все сто двенадцать футов марса-рея болтаются отвесно вместе со своим парусом, одним концом прямо над верхней палубой; сверху доносятся удары топора – это люди на марсе пытаются перерубить погибшие снасти и вывалить все за борт. По счастью, грота-рей и сам грот целы. Внизу, на палубе, под натянутой сетью – она во многих местах разорвана и сплошь завалена обломками дерева, обрывками тросов и канатов, клочьями парусины и трупами, которые словно бы запутались в какой-то гигантской паутине, – комендоры, моряки и солдаты, потные, охрипшие, почерневшие от пороха, сражаются в едком дыму, жгущем глаза и легкие, а повсюду носятся английские книпели, картечь и пули, ломая, разбивая и калеча все, что встречается на их пути.

– По этим собакам!.. Наводи… огонь!

Рраааа, бумм, бууммм. Фалько съеживается от ударов и треска палубного настила. Разрушения ужасны. Шестнадцатилетний будущий офицер военно-морского флота уже успел побывать в крутой переделке – в бою у мыса Финистерре, однако до сегодняшнего ему еще не приходилось видеть, как жестоко может крушить палубу вражеский огонь. От шкафута бакборта мало что осталось, кроме щепок, а три из восьми пушек сорваны с лафетов. Вокруг остальных, невзирая на интенсивный огонь, обрушивающийся на этот борт, по-прежнему суетятся люди – охлаждают, заряжают, стреляют, вновь и вновь берутся за тали, чтобы выкатить орудие на боевую позицию; сбрасывают в воду трупы, чтобы не спотыкаться о них; раненых по мере возможности подтаскивают к люкам, чтобы санитары забрали их в лазарет (этим занимается и казначей Мерино: руки и ноги у него все перепачканы чужой кровью). То же самое происходит и на штирборте, только там осталось шесть пушек. С удивлением Фалько замечает, что, несмотря на хаос боя и разрушения, дисциплина по-прежнему сохраняется. Пороховые пажи подбегают, согнувшись, с тяжелыми картузами в руках, передают их орудийной прислуге и снова ныряют в люки. Правда, пушки стреляют не залпами, а вразнобой, как и стрелки, прячущиеся за полуразбитыми бортовыми щитами; правда и то, что сильная зыбь очень мешает комендорам, а слабый ветер не разгоняет дым, однако присутствие офицеров, которые с поднятыми саблями обходят оба борта, воодушевляя людей, а порой и угрожая, если кто-нибудь пытается покинуть боевой пост, удерживает происходящее в разумных пределах. Кроме того, люди разъярены, а это очень помогает в бою. Большинство тех самых крестьян, заключенных, нищих, которых пару дней назад загоняли на борт насильно и которых еще совсем недавно выворачивало наизнанку, сейчас орут во всю глотку, потеряв страх, кроют англичан на чем свет стоит, заряжают и палят по врагу со сноровкой людей, уже давно привыкших проделывать все эти движения и понимающих, что от этого зависит их жизнь или смерть. Страх и злость, убеждается юный Фалько, в правильном сочетании творят чудеса. Сколь бы ни был ничтожен опыт и слаб боевой дух, со временем, побыв под огнем и насмотревшись, как падают убитые товарищи, даже самый малодушный в конце концов начинает с пеной у рта требовать смерти врагу. Особенно если нет другого выхода.

– Что там со штурманом? – спрашивает капитан-лейтенант Орокьета.

Убит наповал, сообщает Фалько; дон Карлос де ла Роча, который чуть повернул голову, чтобы услышать ответ, не говорит ничего, даже не меняется в лице – он просто смотрит перед собой на разбитую палубу, а старший плотник Хуан Санчес (хотя все на корабле называют его не Хуаном и не Санчесом, а Фуганком) докладывает о разрушениях: четыре пробоины чуть выше ватерлинии, дон Карлос, в трюме дыра дюймов на двадцать, и так далее, и так далее. Короче, ваша милость, этих «и так далее» столько, что не перечесть. Юный гардемарин с восхищением смотрит на командира: аккуратный, подтянутый, он, отпустив старшего плотника, начинает снова прохаживаться по шканцам, время от времени поднося к глазу подзорную трубу, и все это так спокойно, будто он воскресным утром прогуливается вместе с семьей по кадисской улице Анча после мессы в храме Пресвятой Девы Марии-дель-Кармен. Вот что значит настоящий морской стержень. А может, уверенность в том, что, если придется отдать концы, попадешь прямиком на небо или в какое-нибудь другое подобное же место. Может, поэтому дон Карлос де ла Роча не наклоняет головы и даже не вздрагивает, когда новый залп с английского корабля – того, что на левом траверзе (штирбортом они отстреливаются от другого британца, он между траверзом и кормой) – ударяет в бок «Антильи», катакатабуммм-бааа, перекатываясь вдоль всего борта глухим стуком и треском, и кусок картечи, выбив подзорную трубу из рук капитана, однако не задев его самого, распарывает горло морскому пехотинцу, который, выпустив мушкет, делает пару неверных шагов назад и падает вниз, на палубу. Фалько уже видел своего командира в подобной ситуации – во время битвы у мыса Финистерре, когда они с адмиралом Колдером гвоздили друг друга в тумане. Тогда дон Карлос де ла Роча тоже стоял на шканцах спокойный и невозмутимый, и рассказывают, что он точно так же вел себя и во время боя «Санта-Ирене» с «Кассандрой», и у мыса Сан-Висенте, и когда в девяносто третьем со своими моряками сражался на суше во время эвакуации из Тулона: будучи вынужден покинуть плацдарм, адмирал Худ (надменный и жестокий, как истинный англичанин) погрузил своих людей на корабли и поджег все, что мог, но отказался принять на борт французских монархистов, и спасали их ценою собственной шкуры испанцы, а дон Карлос де ла Роча, в ту пору капитан второго ранга, покинул бухту последним.

– Фалько, пожалуйста, гляньте, как обстоят дела на ахтердеке… Каронады уже давно не стреляют.

Гардемарин отвечает «слушаюсь, сеньор капитан», подносит руку к шляпе, взбегает по одному из трапов, ведущих со шканцев на ахтердек, накрытый огромной тенью нижнего крюйселя и контр-бизани (от них остались только жалкие клочья парусины, раздуваемые ветром), останавливается, пригнувшись, на полпути, когда над фальшбортом трещит мушкетный залп, и осторожно оглядывает панораму: паруса четырех кораблей подразделения Дюмануара, уже еле видные, все больше удаляются курсом зюйд-зюйд-вест, жалкие крысы, а участок битвы являет собой длинную, в несколько миль, полосу порохового дыма, испещренную яркими вспышками и языками пламени, над которой торчат бесчисленные обломанные мачты и зарифленные паруса, и надо всем этим нескончаемо и монотонно ухают орудийные выстрелы. С подветренной стороны «Антильи» дюжина кораблей сражается почти борт о борт. «Бюсантор», флагман адмирала Вильнева, спустил штандарт, и на обрубках его уже несуществующих мачт развеваются английские флаги. Оревуар, мезами[106].

Короче, сеньора адмирала сделали. Фалько представляет его себе: напудренный парик, кафтан в шнурах и галунах по самые плечи:

– Мы выполнили свой долг перед la patrie, mes garçons. Rien ne va plus[107]. Так что laissez faire, laissez passer[108]. То есть laissez les armes, citoyens[109].

– Pardon?[110]

– Мы сдаемся, черт побери.

Впереди «Бюсантора», очень близко от него, уже почти без мачт, невзирая на то что с бортов свисают обломки дерева, разорванные снасти и паруса, «Сантисима Тринидад» отчаянно бьется с тремя англичанами: они окружили ее почти вплотную, и им крепко достается от ее ураганного огня. Фалько может представить себе, как высшее начальство испанского четырехпалубника – командир эскадры Сиснерос и его капитан, если, конечно, они еще целы, – искоса поглядывает на спущенный триколор французского адмирала.

– Обратите внимание, Уриарте. Сколько было всякого «аллонзанфан», «корабль, находящийся вне боя» и прочей чепухи, а теперь посмотрите-ка на Вильнева.

– Но ведь скоро и наш черед, мой генерал.

– Да, но мы-то выдержим подольше, правда? Хотя бы только ради того, чтобы досадить этому лягушатнику.

К норду, мало-помалу дрейфуя, ожесточенно сражается другой корабль – кажется, «Сан-Агустин», а чуть ближе – французский «Энтрепид». Он явно стремится присоединиться к нескольким кораблям, что группируются по ту сторону линии: те немногие из союзной эскадры, кто еще может маневрировать (все-таки некоторым везет), и они пытаются перестроиться либо уйти на норд-ост, в Кадис. А по эту сторону боя, рядом с «Тринидад», но не имея возможности прийти к ней на помощь, «Нептуно» бригадира Вальдеса – бизань-мачты нет, стеньг нет, половина вант оборвана – ведет свой последний безнадежный бой, и огонь с него постепенно затихает.

– Этому конец, – говорит старший боцман Кампано.

И нам тоже, думает юный Фалько, однако не произносит этого вслух. «Антилье» удалось пройти между двумя последними кораблями английской колонны, возглавляемой «Виктори» адмирала Нельсона, и теперь она, почти неподвижная из-за слабого ветра, бьется с ними на расстоянии пистолетного выстрела. Она проскочила в последний момент, буквально за несколько секунд до того, как бессильно обвисли вымпела, флаг и паруса, – но проскочила. И люди немного воспрянули духом, когда на правом траверзе «Антильи» оказался нос ближайшего к ней семидесятичетырехпушечного британца, и командир приказал открыть огонь, и мичман Себриан поднял саблю и, опустив ее, повторил: «Огонь!» – и в то самое мгновение, как пуля, выпущенная из английского мушкета, вонзилась ему в грудь, восемь восьмифунтовых пушек, обе каронады штирборта и обе нижние батареи в упор ударили по англичанину, бумм-ба, бумм-ба, бумм-бааа, прямо в нос, и снесли ему полбушприта, кррррраааа, и превратили в щепки его гальюн и фока-рей, и разбили как минимум две пушки на баке, и наверняка отправили в преисподнюю множество людей. Второй противник, также семидесятичетырехпушечный корабль с британским флагом над контр-бизанью, как только его капитан разгадал маневр «Антильи», лег в дрейф, чтобы защитить свою корму, а батареями штирборта повернуться к испанцам; сейчас он находится у нее на левом траверзе, чуть ли не борт о борт, и методично бьет по ней, перекрывая ей дорогу и не давая возможности прийти на помощь «Тринидад». Однако хуже всего то, что маневр, лишив «Антилью» подвижности (дон Карлос де ла Роча отлично знает классику жанра и по-прежнему готов, пока возможно, уклоняться от абордажа), отдал ее во власть первому англичанину, и теперь он, оказавшись за ее правым траверзом, почти у кормы, безнаказанно крушит ее ахтердек.

Ахтердек. Тут своя беда. Добравшись до него, Фалько – хотя, увидев струйки крови, стекающие по трапу и между балясинами ограждения, он уже догадался, насколько здесь все ужасно, – вынужден остановиться и несколько раз глубоко вдохнуть воздух, как вытащенная из воды рыба, прежде чем решиться идти дальше, ступая среди покрывающих весь настил клочьев мяса, веревочных обрывков, искореженных блоков, шкивов, обломков дерева, лохмотьев парусины и человеческих останков. Обеих каронад по штирборту больше нет: они исчезли вместе с десятью человеками своей прислуги, гакабортом, фонарями и флажным шкафом, и на месте, где они стояли, теперь лишь хаос разбитых досок и порванных талей, обломки одного лафета и еще клочья мяса, и еще кровь. Одна из каронад бакборта сорвана с лафета и перекатывается по настилу при каждом крене корабля, вторую некому обслуживать. Из тридцати пяти человек – комендоров и морских пехотинцев, находившихся на ахтердеке в начале боя, – осталось только с полдюжины гренадеров, которые лежа, укрываясь за обломками, ведут мушкетный огонь; ими все еще командует лейтенант Галера – черный от пороха, как гвинейский негр, он, пригнув голову, ползает от одного к другому на коленях, указывая цели на марсах и реях вражеского корабля. Остальные перебрались через разбитый иллюминатор на нижнюю палубу, спустились в лазарет, пошли на корм рыбам или вносят свой вклад в зрелище, которое теперь являет собой это место и от которого, вместе с тошнотворным запахом горелого дерева, пороха, крови и внутренностей, юного Фалько чуть не начинает выворачивать до самых кишок, пока он ищет взглядом своего товарища – гардемарина Ортиса, поставленного охранять (я предписываю гардемарину полное, слепое и безропотное повиновение) флаг, тот самый, что, изодранный, но не спущенный, болтается на ходуном ходящем гафеле. И в конце концов Фалько находит Ортиса на боевом посту: юноша тяжело привалился спиной к тому, что осталось от бизань-мачты, сабля по-прежнему в руке, широко открытые глаза остекленели, бедро кое-как перетянуто большим куском рубахи выше огромной рваной раны, через которую так и хлещет кровь, и от качки большая алая лужа перетекает туда-сюда по доскам настила.



Вот любопытно. Когда Хинес Фалько, хлюпая носом (дым, запах пороха, воспоминание об Ортисе, истекшем кровью на ахтердеке), возвращается к командиру с докладом (с флагом все в порядке, сеньор капитан, пока лейтенант Галера там, наверху, вряд ли кому-то удастся его спустить, и так далее), он не думает о поражении. Ему это и в голову не приходит. Потому что все происходит сугубо индивидуально: бой, схватка с двумя семидесятичетырехпушечными британцами, собственные драмы испанских и французских кораблей, сражающихся каждый со своими противниками. Как будто коллективное, общий конечный результат, утратило всякую важность, и единственное, что имеет значение, – это наносить и получать удары, своеобразная общность, возникающая между людьми на корабле и теми конкретными врагами, по которым они стреляют и которые стреляют по ним. Может быть, поэтому, думает мальчик, озираясь по сторонам, людей, которым в эту минуту и секунду ровным счетом наплевать на короля и родину (он сам удивлен, что ощущает нечто подобное, а именно: среди всего этого кошмара и хаоса родина – просто слово, лишенное всякого смысла), заставляет сражаться только одно – стремление отомстить тем, кто расстреливает их из пушек: око за око, зуб за зуб. Разве только понятие «родина» свелось в это мгновение к собственной коже, к жизни, бьющейся в сердце и в голове, к товарищам, которые падают рядом с криками изумления, бешенства и ярости. Криками, взывающими туда, далеко – сегодня очень далеко, – где их кто-то ждет. Сколько матерей, горько покачивает головой юноша, думая о своей. Сколько сыновей, отцов, братьев, сестер и жен сейчас, вот в эту самую минуту, взобравшись на стены Кадиса или на скалы мыса Трафальгар, смотрят на море, в ту сторону, откуда – из-за горизонта – доносится уханье канонады, или в других местах, в своих городах и селах, еще ничего не знают о героизме, трусости, безумии, жизни или смерти тех, кого они любят и ждут. Тех, по ком сейчас звонит погребальным звоном, пронзительно и зловеще, колокол на баке «Антильи», по которому хлещет, проносясь над верхней палубой, английская картечь.



Голос дона Карлоса де ла Рочи отрывает гардемарина от этих мыслей:

– С вами все в порядке, Фалько?

– Так точно, сеньор капитан.

Он замечает, что дон Карлос переглядывается с капитан-лейтенантом Орокьетой. Понятно, читается в этом взгляде, парень много чего насмотрелся на ахтердеке. Однако сегодня выбирать для своих глаз приятные зрелища не приходится. Ррааа, бум. Ррааа, бум. Свои и чужие пушки продолжают громыхать, круша рангоут и корпуса, убивая людей. Дел очень много, и одно из них – постараться перебить как можно больше врагов, прежде чем «Антилья» и те, кто на ней еще остался, спустят флаг или пойдут ко всем чертям. Сражаться с честью: вот задача, предусматриваемая уставом для командира корабля, и он обязан выполнить ее с пунктуальной точностью. С честью, которая определяется литрами крови, такой же, как та – чужая, – которой испачканы башмаки, чулки и полы кафтана гардемарина (уж лучше чужая, чем своя, с внезапной злостью думает он). С честью – это означает также повиновение, пока корабль еще способен плыть, зловещему сигналу номер пять, все еще поднятому на остатках фок-мачты «Сантисима Тринидад». И поскольку в этот момент ветер опять начинает набирать силу, Фалько слышит, как дон Карлос де ла Роча говорит капитан-лейтенанту: надо шевелиться, Орокьета, не будем же мы тут сидеть, почесывая свое хозяйство, и ждать, когда нас потопят, поэтому давайте-ка попробуем на тех парусах, что у нас еще остались, обойти мерзавца, который слева, а потом в дрейфе добраться до того, что осталось от «Тринидад». Пусть Сиснерос, если он еще жив, хотя бы увидит, что мы пытаемся дать ему передохнуть. Орокьета отскакивает, чтобы не угодить под шкив, падающий с мачты (защитная сеть уже давно обрушилась), потом с сомнением качает головой, указывая на англичанина слева: я-то, мой капитан, сделаю все, что вы прикажете, но не думаю, что эта сволочь даст нам пройти, и это не считая того, второго, что за правым траверзом; как только мы развернемся к нему кормой, он влепит нам продольный, уж извините, в самое очко.

– Это не предложение, Орокьета. Это приказ.

Орокьета больше не пытается возражать, так точно, мой капитан, и отдает соответствующие распоряжения: живо, язви вас в душу, подтянуть шкоты контр-бизани или того, что от нее осталось, крепить концы грот-марселя, брасопить все наверху; и, несмотря на хаотическую суету на палубе – комендоры у своих пушек, стрелки, матросы, производящие маневр, одни стреляют как могут, другие расчищают пространство от того, что мешает больше всего, трупы бросают в воду, раненых подтаскивают к люкам, – старший боцман Кампано (его людям, несмотря на жестокий обстрел, удалось не только сплеснить перебитые брасы и шкоты, но и спустить повисший вертикально рей и сбросить его за борт) начинает орать, перекрывая грохот выстрелов, людей наверх и на подветренные брасы, разрази меня гром, старшие бригад свистят в свои дудки, хлещут плетями тех, кто отлынивает (нескольких человек, пытавшихся укрыться на палубе, вытаскивают оттуда, щедро награждая пощечинами, а морские пехотинцы подталкивают их штыками в зад), и сам командир, невзирая на английские ядра и пули, которые так и носятся в воздухе, переходит то на один, то на другой борт, оглядывает все, а потом смотрит вверх, чтобы удостовериться, что булини чисты и никакие оборванные или перепутавшиеся снасти не погубят их всех, затруднив маневр.