Мальчишка-раб покорно кивнул, обогнул прилавок и поспешил к оставленным у дверей узлам. Под взглядом Катона он, напрягшись, взвалил поклажу себе на спину и, пошатываясь, удалился.

— Так вот, командир, — промолвил трактирщик, обращаясь к Макрону, — чтобы выпивать в моем заведении, нужно вести себя прилично, понятно? В противном случае я буду вынужден попросить тебя уйти.

— Попросить-то ты можешь, — промолвил Макрон со сладчайшей улыбкой. — Но почему ты думаешь, будто я тебя послушаю?

Не отводя взгляда от Макрона и не озираясь, трактирщик позвал:

— Урса!

Дверной проем примыкавшей к залу кладовки заполнила огромная фигура, светловолосая голова поднырнула под притолоку, а когда гигант, ступив внутрь, выпрямился, казалось, что его макушка достает до стропил. По бокам свисали огромные ручищи, туника обтягивала бугрящийся мышцами торс.

— Да, хозяин.

— Постой здесь, пока я беседую с командирами.

Урса кивнул и перевел взгляд на двух центурионов за стойкой, с подозрением сузив глаза. Трактирщик снова обратился к Макрону:

— Если я попрошу уйти, ты уйдешь. Понятно?

— Абсолютно, — кивнул Катон.

Макрон бросил на него неодобрительный взгляд и снова повернулся к содержателю заведения:

— Ладно. Так как насчет возка?

— Принадлежит старшему командиру. Он едет на север. Если хочешь узнать больше, можешь поговорить вон с теми ребятами. — Он указал на стол, из-за которого, как приметил Катон, только что встал и ушел человек. Остальные трое пристально смотрели на двух центурионов. — Поговори с ним, это сколько хочешь, но чтобы без глупостей. Иначе я велю Урсе выставить тебя взашей.

— Все понятно, спасибо за выпивку, приятель. Пошли, Катон.

К тому времени, когда они двинулись через зал, напряженное молчание уже разрядилось и помещение вновь заполнилось обычным для таких заведений хмельным гомоном и гулом. Макрон подошел к указанному трактирщиком столу и кивнул сидевшим за ним людям:

— Добрый вечер.

Они кивнули в ответ.

— Может, потолкуем, а? Вы не против, если я поинтересуюсь, кто вы такие? И на кого работаете?

Люди за столом переглянулись, потом один из них прочистил горло:

— Уважаемый, мы не вправе это обсуждать.

— Позвольте мне самому попробовать догадаться. — Макрон склонил голову набок, оценивающе присматриваясь к собеседникам. — Для простых легионеров вы слишком хорошо одеты. И слишком боитесь драки, чтобы быть кем-нибудь, кроме преторианцев. Ну что, я угадал?

Один и из компании кивнул и быстро заговорил:

— Да, командир. И ты знаешь порядок: без приказа мы не можем поднять руку на старшего по званию, пусть и из легионов. За это можно головой поплатиться.

Макрон улыбнулся:

— А что, если мы просто выйдем наружу и разберемся без всяких там чинов и званий: мы двое против вас троих? Уладим это недоразумение?

— Да какое недоразумение, командир?

— А вот это, — Макрон указал на измазанную грязью тунику, — это память о канаве, в которую нам пришлось свалиться, чтобы не угодить под копыта одной компании, мчавшейся сломя голову по Фламиниевой дороге этак пару часов назад.

Глаза преторианца расширились: он припомнил происшествие на дороге.

— О командир, мы приняли вас двоих за бродяг. Конечно, я приношу извинения. Надеюсь, все улажено?

— Еще нет. До тех пор, пока ты и твоя компания не согласитесь разобраться с этим как мужчины.

— Разобраться с чем, центурион?

Голос донесся из дверного проема, ведущего в темный коридор. Макрон и Катон обернулись, но увидели лишь смутную, в тенях фигуру. Говоривший выдержал паузу, потом продолжил:

— Ну и ну, до чего, однако, мир тесен! Надеюсь, ты согласен с этим, центурион Макрон?

— Вителлий, — выдохнул Макрон.

— Он самый.

Издав легкий смешок, Вителлий выступил вперед, на свет. Преторианцы вскочили так стремительно, что лавка, которую они оттолкнули, заскрежетала по полу.

— Но я предпочел бы слышать, как ты обращаешься ко мне не по имени, а сообразно чину: мне не по нраву, когда нарушают субординацию. Ты, наверное, это помнишь.

— Так точно… командир.

— Вот-вот. Точно.

Вителлий смерил центуриона холодным взглядом, после чего в четко рассчитанный момент на его губы вернулась улыбка.

— Но как я понимаю, ты хотел поговорить со мной. Из-за происшествия с моей повозкой.

— С твоей?

Катон удивленно поднял брови.

— Да, с моей. Привет и тебе, центурион Катон. Рад видеть вас обоих, как в старые времена. Нам непременно нужно выпить. Хозяин!

— Да, почтеннейший.

— Подай вина, самого лучшего. И три кубка. Настоящих кубка, понял?

— Да, почтеннейший.

Вителлий махнул рукой своим охранникам:

— Оставьте нас наедине. Но проследите, чтобы моей беседе с друзьями никто не помешал.

Преторианцы салютовали ему и пересели за другой стол неподалеку, но не настолько близко, чтобы это позволило им подслушать разговор их господина с центурионами.

— Прошу садиться, — молвил Вителлий, указывая на освободившиеся места.

Макрон покачал головой:

— Спасибо, командир, но…

— Никаких «но», центурион. Садись. Оба садитесь.

Помедлив достаточно долго, чтобы показать свое нежелание, центурионы все же сели. Вителлий с ехидной улыбкой устроился напротив. Подоспевший трактирщик принес вино, поставил на стол, наполнил им три серебряных кубка и удалился, чтобы не мешать беседе. Первым заговорил Макрон:

— Что ты здесь делаешь, командир?

— Еду к месту нового назначения.

— Назначения? — Макрон нахмурился. — Значит, ты вернулся на военную службу. И трибуном какого легиона ты будешь теперь?

— Трибуном? — Вителлий взглянул на него с удивлением. — Почему ты решил, что я остался в прежней должности? За прошедшее время я добился многого, благо мне покровительствует сам Клавдий.

Макрон подался через стол и, понизив голос, сказал:

— Если бы он узнал, как ты злоумышлял против него…

— Да, он не знает. И никогда не узнает, уважаемые. Он полностью доверяет мне, так же как и Нарцисс. Поэтому не советую вам даже думать о том, чтобы обвинять меня. Подкрепить свои слова вам все равно нечем, и я добьюсь того, чтобы вам от этих обвинений было гораздо хуже, чем мне. Надеюсь, мы друг друга поняли, уважаемые?

Макрон медленно кивнул:

— Вполне, командир. Так все-таки что ты тут делаешь?

— Я же сказал, еду к новому месту назначения.

— И что это за место?

— Все-таки, центурион, не забывай об уставном обращении. Особенно с учетом того, что служить нам вместе: я назначен префектом флота, базирующегося в Равенне.

— Ты? — У Катона аж челюсть отвисла. — Быть не может!

— Еще как может, уверяю тебя! Да, конечно, никакого опыта проведения морских операций у меня нет, но в этом мне есть на кого положиться. На самом деле передо мной стоит куда более важная задача, и в этом мне потребуется полное сотрудничество со стороны вас обоих. Я хочу, чтобы вы это усвоили.

Катон потер лоб:

— Ты один из тех, о ком говорил нам Нарцисс.

— Правильно. С этого момента вы находитесь под моим началом. И как командиры, приписанные к флотилии, и как агенты Нарцисса. Я буду внимательно следить за вами, и если вы дадите хоть малейший повод усомниться в вашей верности императору или мне, я тут же отправлю донесение Нарциссу. А вы знаете, что это значит, не правда ли? Короткий допрос у дворцового дознавателя — и позорная смерть. Вам не оправдаться, уверяю вас. Ваши жизни в моих руках. Служите мне хорошо — и будете жить. Я вам больше того скажу: вы можете сохранить свои жизни, но не можете получить все. А я смогу — и в один прекрасный день получу. И когда этот день настанет, для вас же будет лучше оказаться на моей стороне.

— Ушам своим не верю, — шепнул Макрон Катону.

— А зря, — отозвался Катон, стараясь скрыть свою тревогу. — Он говорит вполне серьезно.

— Твой юный друг прав, Макрон, — с улыбкой промолвил Вителлий. — Ну а сейчас, когда мы разобрались в ситуации и поняли друг друга, пришло время немного выпить.

Он взял кувшин, до краев наполнил каждый из кубков, поднял свой и, с улыбкой глядя на них поверх поблескивающего обода, сказал:

— Уважаемые, за наше сотрудничество. Наконец-то, как мне кажется, мы на одной стороне. — Вителлий поднес кубок к губам и стал пить, глядя при этом на центурионов, кубки которых, когда он поставил свой на стол, так и остались нетронутыми. Вителлий улыбнулся. — Как вам угодно, уважаемые. В данном случае я прощаю вам ваше неуважение. Но попомните мои слова: если вы еще раз попытаетесь выказать мне хоть намек на неуважение и презрение, вы за это поплатитесь.

Глава 9

Походная колонна собралась во дворе на рассвете. Центуриону с приписанной к нему целой командой оптионов было поручено отвести подкрепление маршем в Равенну. Первым делом эти командиры двинулись по казармам, сдергивая дрыхнувших бойцов с тюфяков, осыпая бранью и выгоняя на улицу. Особенно плачевно выглядели устрашенные новобранцы, многие из которых выскочили на утренний холод, не успев толком одеться. Некоторые натягивали одежду и снаряжение уже в строю. Когда наконец все заняли свои места, собрали поклажу и изготовились к маршу, Макрон, окинув это воинство критическим взглядом, обратился к Катону:

— Не слишком впечатляющее пополнение, а?

Катон пожал плечами:

— Не лучше и не хуже того, с которым я в свое время прибыл во Второй легион.

— Да что ты говоришь! — Макрон покачал головой. — Поверь мне, Катон, я новобранцев на своем веку повидал достаточно. Это мутный осадок, с самого дна бочки.

Катон повернулся к нему:

— Что в тебе сейчас говорит, опыт или предубеждение?

— Если честно, и то и другое, — улыбнулся Макрон. — Но скоро мы увидим, кто из нас прав. Бьюсь об заклад, мы потеряем четверть этого стада, прежде чем доберемся до Равенны.

Катон пригляделся к людям, собравшимся возле обозных подвод. Большинство новобранцев и впрямь имели никудышный вид, у некоторых даже не было сапог, почти все выглядели тощими заморышами, а одежду их составляли чуть ли не лохмотья. Макрон был прав: то были представители городского дна, не сумевшие устроиться в гражданской жизни и от полного отчаяния записавшиеся в корабельную пехоту. Да, можно сказать с уверенностью, что ни один легион такое пополнение не принял бы, да и из корабельной пехоты немалую долю этих доходяг вышвырнут до того, как закончится предварительное обучение. Так или иначе, для многих из них это был последний шанс, а в такой ситуации человек или быстро ломается, или находит в себе внутренние резервы, мобилизуя силы и волю, о которых, может быть, сам не подозревал. Как это в свое время произошло с самим Катоном.

Он снова повернулся с Макрону:

— Так сколько, говоришь?

— Что, хочешь побиться об заклад?

Катон кивнул.

— Ну и дурак, — ухмыльнулся Макрон.

Они бились об заклад не раз, и почти всякий раз Макрон выигрывал. Его опыт в большинстве случаев брал верх над попытками Катона оценить шансы с позиций рассудка. По правде сказать, упорство и вера в свою правоту, присущие его юному другу, трогали Макрона. Но не настолько, чтобы он отказался от легких денег.

— А вот посмотрим, кто дурак. Ставлю первое месячное жалованье.

Макрон поднял брови:

— А не многовато будет?

— Нет, в самый раз. Месячное жалованье. Годится?

— Годится!

С этими словами Макрон быстро, пока друг не передумал, пожал Катону руку.

Окрик центуриона, поставленного во главе маршевой колонны, заставил бойцов прекратить болтовню и толчею в строю, тем паче что оптионы принялись расхаживать вдоль шеренг, выравнивая их с помощью длинных, крепких посохов, которые безжалостно пускали в ход против тех, кто не выказывал должного внимания и сноровки. Макрон с Катоном прошли в голову колонны — командующему центуриону, костлявому ветерану по имени Минуций, они уже представились. Тот встретил их дружелюбно, рассказал, что начинал службу в корабельной пехоте, потом много лет оттрубил во вспомогательных когортах, а некоторое время назад был снова переведен ближе к морю, с повышением. Понятно, что такая служба сделала его приверженцем суровой муштры, и никаких поблажек своим новым подчиненным он давать не собирался. После того как Катон с Макроном представились по всей форме и показали ему свои сопроводительные документы, он предложил им занять места в переднем фургоне. Одна повозка должна была ехать в голове колонны, и еще три — позади. Их груз состоял из провизии, палаток для ночлега в пути, небольшого денежного сундука и почты. Катон огляделся по сторонам:

— А где Вителлий?

Центурион Минуций пожал плечами:

— Отвалил. Отбыл еще час назад со своим эскортом. Такое впечатление, что префекту просто не терпится вступить в новую должность. Так что, боюсь, удовольствия проделать оставшийся путь в его аристократической компании мы будем лишены. Тот еще тип! — Он ухмыльнулся.

— Ты и половины про него не знаешь, — тихо промолвил Макрон.

— А есть такое, что мне стоит узнать?

— Да ерунда все это, — вмешался Катон, — ничего важного. Просто нам довелось раньше служить с Вителлием. В Британии.

— Ну и?

Катон нахмурился:

— Что «и»?

— Что он собой представляет? — От Минуция не укрылось, что центурионы озабоченно переглянулись. Он хмыкнул. — Да ладно, ребята. Мы ведь не мальчишки, и нам предстоит служить бок о бок не один месяц. Ежели знаете что-то про префекта, так поделитесь. В конце-то концов, кто будет вводить вас в курс дела по прибытии в Равенну, если не я?

Катон прокашлялся:

— Скажем так: по некоторым вопросам мы с Вителлием не сошлись во взглядах.

— Не сошлись во взглядах, а? — Минуций понимающе посмотрел на собеседников. — Короче говоря, этот Вителлий — ублюдок и сукин сын, верно?

Катон поджал губы и пожал плечами.

— Ты сам это сказал, — мягко промолвил Макрон, — а не от нас услышал. Верно?

— Я тебя понял, — добродушно ухмыльнулся Минуций. — «Предупрежден — значит вооружен». Буду знать, что рядом с новым префектом надо держать ухо востро.

— Это точно, — пробормотал Макрон, когда Минуций уже зашагал к подводам, чтобы убедиться в их готовности отправиться в путь. — И тебе, и нам тоже. Нам — в первую очередь.



Из Окрикулума Фламиниева дорога шла прямо на север. Склоны холмов по обе стороны от нее почти сплошь покрывали виноградники. Сейчас, когда растительность была лишена листвы, окружающий пейзаж выглядел уныло, а то и дело возобновлявшийся и нещадно поливавший колонну ледяной дождь никак не добавлял новобранцам бодрости. Но к великому разочарованию Макрона, за первые несколько дней марша никто от колонны не отбился.

На четвертый день после выступления из Рима колонна достигла подножия Апеннин и переправилась через несколько стремительных потоков, питавших в верхнем течении Тибр. Затем дорога пошла вверх по склону и вывела ее к городу Гиспеллуму. Тамошние виллы богатеев в холодный сезон пустовали в ожидании того времени, когда летний зной и духота заставят их искать прохладу и свежесть в горных имениях. Промаршировав по пустынным улицам словно вымершего городка, колонна остановилась в казармах за дальними воротами. Судя по расположению казарм, да и тем взглядам, которыми провожали проходивших бойцов редкие местные жители, они не хотели иметь с проходившими через их территорию воинскими подразделениями ничего общего. Катон относился к этому с пониманием. Воины императора привыкли считать себя в некоторых отношениях выше закона, к чему во многом поощрялись и самими императорами, которым хватало мудрости понять, что окончательным гарантом их авторитета и власти является именно армия. На такие проделки, как мелкие кражи, пьяные драки, неуплата за выпивку или обобранные товары, как правило, закрывали глаза, зачастую потому, что пострадавшие и не пытались искать защиты у закона, полагая, что сделают себе только хуже. Жители поселений, расположенных вдоль военных трактов, при прохождении очередной колонны предпочитали затаиться по домам и переждать это бедствие, как грозу, молясь о том, чтобы на сей раз все обошлось малыми потерями.

Казармы за стенами Гиспеллума содержались городским советом в отменном состоянии, так что бойцы и командиры, которым пришлось две ночи подряд провести в походных палатках из козлиной кожи, радовались возможности отдохнуть наконец там, где сухо и тепло.

Когда стемнело, командиры собрались в маленькой столовой, где раб разжег очаг и куда для новоприбывших по распоряжению городского совета доставили несколько объемистых кувшинов вина и приготовленных оленьих боков. Вне всякого сомнения, местные власти полагали, что лучше напоить вояк в казармах, чем дожидаться, пока те от нечего делать отправятся на поиски приключений в городских стенах. Здесь же оказался и торговец, не сумевший устроиться на ночлег в городе, но он сидел в стороне от командиров, молчал и в их разговоры не встревал.

— Кто-нибудь сегодня отстал? — с надеждой спросил Макрон.

Минуций кивнул:

— Есть один. Старина Клавдий Афер. Отстал по дороге сегодня утром. Я ему сказал, что, если он не догонит колонну до прибытия на место, с последствиями пусть разбирается сам. Но сдается мне, его можно вычеркивать из списков стоящих на довольствии.

— А много таких? — осведомился Макрон.

— Не считая Афера — дай-ка подумать… Восемь. Но их будет больше, когда мы двинем через горы. Так всегда бывает. От Гиспеллума до следующих казарм три дневных перехода, и две ночи нам придется провести в палатках — и не где-нибудь, а в горах. В это время года там стоит стужа, лежит снег, все заледенело, и новобранцы, ясное дело, от всего этого не в восторге. К тому времени, когда мы доберемся до Равенны, самые слабые отсеются, но зато из тех, кто останется, смогут получиться приличные бойцы. Ну, ваше здоровье!

В то время как Минуций припал к чаше, Макрон озабоченно производил в уме арифметические подсчеты. Потери в восемь человек из общего числа в сто пятьдесят, мягко говоря, разочаровывали: чтобы вчистую выиграть пари, ему требовалось, чтобы от колонны отбилось еще тридцать с хвостиком человек.

Минуций между тем осушил свою чашу и снова наполнил ее из кувшина.

— И сколько, по твоим прикидкам, отсеется в горах? — поинтересовался Макрон.

— Сколько? — Минуций надул щеки. — Ну, обычно отсеивается пятая часть, минимум четверть новобранцев. Конечно, с теми, кто предназначается для легионов, дело обстоит иначе, у них отборочные испытания строже. Требования к морской пехоте, увы, не так высоки.

— Пятая часть, минимум четверть, стало быть, части… — промурлыкал Макрон, ловя взгляд Катона. — Есть у меня подозрение, что первый месяц в Равенне кое-кому придется просидеть на бобах.

— Мы еще дотуда не добрались, — ответил Катон. — Так что не спеши радоваться монетам, они пока не твои.

Минуций воззрился на них с непонимающим видом:

— Что-то в толк не возьму, о чем вы, ребята?

— Да так, ерунда, — ухмыльнулся Макрон. — Ладно, поживем — увидим, — бросил он Катону и повернулся в Минуцию. — Слушай, ты ведь служил во вспомогательных когортах, верно?

— Да. Четыре года в пехоте. В Сирии.

— В Сирии?

Лицо Макрона озарилось воодушевлением, и он передвинул табурет поближе к Минуцию.

Катон закатил глаза:

— Ну вот, все по новой. Хренова Сирия!

— Затихни, парень! — рыкнул на него Макрон. — Дай старшим поговорить. Сирия, надо же… Расскажи мне о ней побольше. Особенно про тамошних женщин. Они там и правда такого вольного нрава, как рассказывают?

Минуций пожал плечами:

— Чего не знаю, того не знаю. Я почти весь срок проторчал в дерьмовой пограничной крепостице за Гелиополисом. Там ежели раз в месяц издали женщину увидишь, и то хорошо. Вот овец да — полно.

— Ты хочешь сказать… — с кислым видом промолвил Макрон.

Минуций почесал подбородок:

— Потому-то когорту и прозвали баранами.

— Ох, извини.

— Извини? — непонимающе переспросил Минуций. — Чего тут извиняться? С ними, чтоб ты знал, не так плохо иметь дело: и денег не просят, и вообще не болтливы. Я тебе так скажу, что, на хрен, самое трудное, так это их ловить. Легче подхватить от весталки дурную болезнь. Как подумаешь… Да, на это ушло время, но я все-таки открыл один фокус. Хочешь, поделюсь?

Отвращение Макрона уступило место похотливому интересу к непристойным подробностям, поэтому он, пригубив еще вина, кивнул. Минуций подался вперед и с видом заговорщика произнес, понизив голос. Впрочем, не настолько, чтобы сидевшие за соседним столом оптионы не могли разобрать его слов, и Катон заметил, что они обменялись понимающими взглядами.

— Фокус в том, — пояснил Минуций, — чтобы подобраться к ним тихонько. Снимаешь сапоги и идешь на цыпочках, медленно, в направлении ветра. Поспешишь — спугнешь и придется начинать все сначала. При наличии практики ты сможешь подобраться к ним локтей на шесть. Вот тут как раз и начинается самое главное.

Он выдержал паузу, глядя на Макрона. Тот кивнул:

— Ну, давай дальше.

— Ты припадаешь к земле, набираешь побольше воздуху и издаешь звук, словно шелест травы. — Он умолк и, глядя на Макрона, откинулся на табуретке.

Макрон нахмурился, помолчал и уточнил:

— Травы, говоришь?

— Ага, травы.

Макрон взглянул на Катона, чтобы убедиться, не тронулся ли тот умом.

— Но… это ты так хохмишь, да?

— Я?!

Минуций воззрился на собеседника с гневным выражением, которое, впрочем, тут же покинуло его физиономию, и он разразился смехом. Оптионы подхватили хохот, а сам ветеран разошелся так, что скоро по его обветренному лицу потекли слезы.

— А до тебя только сейчас дошло, да? Туго ты, я вижу, соображаешь.

Лицо Макрона опасно помрачнело, и Катон поспешил вмешаться:

— Остынь, не заводись. Ты сам его просил рассказать.

Некоторое время казалось, что Макрону не совладать с гневом, но потом он огляделся, увидел, что лица у всех вокруг добродушные, и его малость отпустило.

— Да. Очень, на хрен, смешно. Ты, я гляжу, шутник, Минуций.

— Ну, давай без обид.

Минуций похлопал Макрона по плечу и наполнил ему чашу.

— Давай выпьем. За гаремы Сирии. За лучшие кабаки и лучшее место службы, о каком только может мечтать истаскавшийся центурион-ветеран. — И он осушил чашу одним глотком.

Макрон, что Катон отметил со вздохом облегчения, последовал его примеру.

— На сей раз без шуток, — продолжил Минуций. — Сомневаюсь, чтобы мне удалось снова там побывать. Я уже слишком стар.

— А сколько тебе?

— Пятьдесят шесть. Я поступил на службу в двадцать, чтобы отделаться от родни одной девчонки, которая от меня понесла. Эх, и давно же это было… Впрочем, все к лучшему: мне и с флотскими неплохо. Устроился, нашел себе хорошую женщину. Тихая, спокойная жизнь, — мечтательно заключил он и тут же нахмурился. — По крайней мере, так было до недавнего времени, пока несколько месяцев назад не завелись эти проклятые пираты. От них одни неприятности.

На сей раз вперед подался Катон:

— Расскажи-ка нам про этих пиратов.

Минуций, собираясь с мыслями, запустил пальцы в седые редеющие волосы:

— Все началось с того, что несколько кораблей не прибыли в порт. Произошло это меньше года назад, зимой, когда судоходство не такое активное. Поначалу все думали, что они потерпели крушение. Дело забылось, да только ближе к весне, когда судоходство оживилось, корабли стали пропадать чаще, и это уже наводило на подозрения. Ну а потом как-то вечером в гавань вошло маленькое прогулочное судно. Знаешь, из тех яхт, на которых плавают богатеи. Так вот, они курсировали у берегов Иллирии, когда на них напали два пиратских корабля. Схватка продолжалась два часа: пираты повредили им такелаж и, обстреливая палубу, убили многих из команды, но уцелевшим удалось-таки оторваться от погони и оставить разбойников позади. Они пересекли море, подплыли к побережью Умбрии и бросили якорь в Равенне. От них-то первых мы и услышали про пиратов. Думаю, упустив эту добычу, пираты поняли, что их существование больше не тайна, и начали действовать нагло, по большей части вдоль своего побережья, но иногда совершая набеги на маленькие порты и на нашем. Они совсем распустились.

— А что же флот? — осведомился Катон. — Командование должно было положить этому конец.

— Все не так просто, парень. Наш берег мы худо-бедно патрулируем, но дальние берега изрезаны заливами, возле них полно мелких островов, многие из которых никогда не были нанесены на карты. Там можно спрятать целую флотилию, и ее будет не найти месяцами. Пираты так и делают. Надо думать, они приспособили для своих надобностей некоторые захваченные суда. Как я слышал, им уже досталась пара трирем. Да что там, мы и несколько своих кораблей потеряли.

— Их тоже захватили?

— Они не вернулись с патрулирования, а что именно с ними случилось, никто не знает. Так что, — невесело заключил Минуций, — хлопот у нас нынче по горло. Но в конечном счете мы до этих пиратов доберемся. Так было всегда, причем без особой помощи из Рима. До сего случая.

— То есть?

— Кто-то в верхах наконец заметил, что мы делаем важное дело. Поэтому Рим принял решение пополнить несколькими центуриями личный состав корабельной пехоты и перебросить к нам из Мисенума две эскадры. Да и то сказать, эта пиратская шайка совсем распоясалась, и если разбойников не приструнить, они, чего доброго, начнут перехватывать морские караваны с зерном, идущие из Египта. И смогут требовать выкуп с Рима, угрожая ему голодом.

Катон откинулся назад:

— Я и не догадывался, что все так серьезно.

— Да, все серьезно. — Минуций улыбнулся. — Достаточно серьезно, чтобы расшевелить власти, потому что этого они никак допустить не могут. Уж что точно не нужно императору, так это хлебные бунты в столице. Нам было приказано к весне подготовить все для начала крупномасштабной операции. Так что прохлаждаться в ближайшее время никому из нас не придется. — Минуций потянулся за вином и нахмурился, обнаружив, что кувшин пуст. — Подождите, ребята. Я сейчас еще раздобуду.

Старый центурион, пошатываясь, направился к составленным у дальней стены кувшинам, а Катон придвинулся поближе к Макрону.

— Мы в сложном положении.

— Да я слышал.

— Дело тут не в пиратской угрозе, хоть это и плохо, что разбойники так распустились. Вопрос в там, как нам с тобой при таких обстоятельствах заполучить хреновы свитки, за которыми нас, собственно, и послали. Есть у тебя соображения?

Макрон пожал плечами:

— Полагаю, у Вителлия имеется план.

— Только на это и остается рассчитывать, — проворчал Катон.

Глава 10

На следующий день колонна начала двигаться по гористой местности. Дорога шла на подъем, петляя по ущельям, между поросшими сосняком отвесными склонами. Потом подъем сделался столь крутым, что мулам потребовалась помощь, и новобранцам пришлось подталкивать подводы. Срывая спины, бедолаги напрягались несколько часов подряд, а когда объявили привал, под колеса подвод, чтобы они не скатились вниз, пришлось засунуть деревянные клинья. К полудню отряд пересек линию снегов: дальнейший путь пролегал по слякоти, а потом и по льду, что делало его еще труднее и опаснее. Местами проходившая под обледенелыми ветвями деревьев дорога оказывалась так завалена снегом, что, прежде чем идти дальше, приходилось разгребать сугробы. Но Макрона усталые, мрачные физиономии новобранцев только радовали. Все шло к тому, что спор с Катоном он выиграет. Ну а трудности — дело преходящее: еще несколько дней, и он окажется там, где тепло и сухо. «Впрочем, насчет „сухо“ — это не совсем точно, — с ухмылкой подумал Макрон, — потому что промочить горло на выигранные у Катона деньги можно будет очень даже основательно». Он едва ли не сочувствовал незадачливому другу, так упорно и опрометчиво стоявшему на своем. Но ничего, пусть парнишка на собственном опыте набирается ума.

С приходом сумерек Минуций приказал остановиться, благо они выбрались на относительно ровный участок дороги, к которому сбоку примыкала лужайка. Впереди дорога огибала скалистый выступ, представлявший собой часть горы, высившейся над выбранным Минуцием для ночлега местом. Подводы стащили с дороги, и обессиленные бойцы попадали в снег рядом с ними.

— Это еще что такое? — грозно взревел Минуций. — А ну встать, живо! Ставить палатки! Остолопы несчастные, да если вы заснете прямо в снегу под открытым небом, половина из вас утром не проснутся. Шевелитесь!



С трудом поднимаясь на ноги, люди потащились к подводам с лагерным снаряжением получать от оптионов палатки, растяжные веревки, крепежные колышки и колотушки. Началась метель, хлопья снега кружили над стоянкой, заглушая ворчание людей, расправлявших задубевшую кожу палаток и пытавшихся забить в твердую землю колышки, чтобы эти палатки могли стоять на ветру. Работа с непривычки не больно-то спорилась, и к тому времени, когда все палатки выстроились ровными рядами и люди, набросав на мерзлую землю нарубленного рядом с дорогой лапника и укутавшись в одеяла, смогли наконец улечься, уже давно стемнело. Над лагерем с мягким шелестом падал снег; порой то здесь, то там хлопал на ветру кожаный полог.

Разводить костры ни сил, ни времени не было, поэтому поужинали всухомятку. Завернувшись в одеяла, новобранцы жевали сухари и полоски вяленой баранины.

В палатке центурионов Минуций, покончив с пайком, встал, поплотнее запахивая плащ.

Катон взглянул на него с удивлением:

— Ты что, собрался наружу? В такую погоду?

— Ясное дело, собрался. Надо выставить ночной караул.

Катон покачала головой:

— Караул? Ты боишься, что на нас нападет стадо горных козлов?

— Козлы — это вряд ли, а вот разбойники напасть очень даже могут. Здешний горный народ не больно-то чтит законы. Говорят, здесь есть тайные обиталища, населенные потомками беглых рабов из армии Спартака.

— Ты правда этому веришь?

— Ну, такие слухи ходят. На мой личный взгляд, это чушь, но караул все равно выставить надо. На всякий случай, ну и чтобы приучать людей к порядку.

Минуций открепил полог, и центурионы зажмурились, когда в палатку ворвался, заметавшись по ней и надувая ее изнутри, ледяной ветер. Макрон бросился к выходу и снова закрепил полог.

— Стоит ли? — подал голос Катон. — Он ведь скоро вернется.

— А стоит ли нам мерзнуть, дожидаясь его?

Катон пожал плечами и поплотнее закутался в одеяло. Он сомневался в том, что в такой обстановке ему, несмотря на смертельную усталость, удастся заснуть. Через некоторое время у него начали стучать зубы, отчего он удостоился раздраженного взгляда Макрона, который вскоре завалился на бок и свернулся калачиком на толстом ложе из древесных ветвей, укрывшись непромокаемым плащом.

Вернувшийся вскоре Минуций кивнул Катону, желая ему спокойной ночи, устроился на своей охапке лапника, и скоро оба ветерана уже оглашали палатку мощным храпом.

— Дерьмо! — пробормотал Катон, отчаянно завидуя старшим товарищам. Сам он ворочался, стараясь устроиться поудобнее, но, повернувшись на один бок, тут же подставлял другой холоду, ледяные пальцы которого каким-то образом проникали даже в закрытую палатку. После целого часа этих жалких попыток он перешел в сидячее положение, подтянул колени к груди и принялся яростно растирать плечи, чтобы хоть как-то разогреть мускулы. Ветер снаружи стихал, его постоянный напор и завывание уступили место случайным порывам, но продрогшему Катону от этого легче не становилось.

Он попытался заставить себя думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, и его мысли вновь обратились к загадочным свиткам, столь много значившим для Нарцисса. Гораздо больше, чем угроза, причем нешуточная, исходившая от пиратов. Официальная цель — разгром пиратов — была лишь прикрытием, тогда как на деле масштабная морская операция затевалась именно ради свитков, за которые Нарцисс по непонятным причинам был готов заплатить жизнью множества людей. «Что же могло иметь для него такое значение? Список заговорщиков? Государственные секреты Парфии? Это может быть что угодно, — раздосадованно решил Катон. — Разве тут догадаешься?»

На миг ветер снаружи прекратился вовсе, так что даже обмякли стенки палатки, и Катон вдруг услышал крик — короткий, пронзительный, донесшийся с некоторого расстояния. Он отозвался эхом от окрестных склонов, но тут снова со стоном налетел ветер, и звук пропал. Катон сбросил одеяло с головы и навострил уши, напряженно прислушиваясь. И звук повторился: тонкий, пронзительный, едва различимый на фоне подвывания ветра да раздававшихся время от времени хлопков кожи. Протянув руку, он потряс за плечо Макрона. Реакции не последовало. Он потряс сильнее, сопроводив это еще и щипком. Это наконец пробудило ветерана.

— Что? Что случилось? Где мой меч?

Его рука привычно потянулась к клинку, и лишь потом он бросил взгляд на вырисовывавшийся в темноте силуэт сидящего рядом с ним на корточках Катона.

— Тише, — шепнул Катон. — Слушай!

— Слушать? Что?

— Тсс! Просто слушай!

Оба замерли в ожидании, но, кроме воя ветра, никаких звуков больше не доносилось.

— Можешь ты сказать мне, что я пытаюсь услышать? — проворчал через некоторое время Макрон.

— Я слышал крик.

— Крик? Здесь, в горах? Тебе почудилось, это был ветер.

— Точно говорю, крик.

— Может, местные горцы затеяли у нас под боком шумную пьянку?

— Тише! Опять!

На сей раз звук услышал и Макрон: то был человеческий крик, причем, несомненно, полный страдания и боли. Он резко оборвался, и Макрон почувствовал, как волоски на его загривке встали дыбом.

— Дерьмо! Ты был прав.

— Что делать будем?

Макрон сбросил одеяло и потянулся за сапогами.

— Проверим, что к чему, а как иначе? Пошли. Меч не забудь.

— А как насчет Минуция?

— Да пусть спит. Я не хочу выглядеть переполошившимся новобранцем. Выясним что да как, а если потребуется помощь, вернемся. Пошли.



Выбравшись наружу, они увидели, что снегопад кончился, но и палатки, и подводы покрывает плотный снежный покров. Часовые, стоявшие с двух концов лагеря, топали ногами, чтобы не дать им онеметь. Ветер ослаб, тучи почти развеялись, открыв взору сияние созвездий.

— Туда, — молвил Макрон и с хрустом двинулся по насту к ближайшему часовому. Заметив командиров, тот вытянулся в струнку.

— Стой! — по-уставному выкрикнул он. — Приблизьтесь, чтобы быть узнан..

— Заткнись! — рыкнул на него Макрон. — Тебя поставили останавливать тех, кто приближается к лагерю снаружи, тупой ублюдок. А не тех, кто идет изнутри.

— Виноват, командир.

— Это не имеет значения, — встрял Катон.

— Еще как, на хрен, имеет, — проворчал Макрон. — Если он уж и стражу толком нести не может, значит никуда не годен, даже в долбаную корабельную пехоту.

Не вдаваясь в спор с другом, Катон обратился к часовому:

— Ты слышал что-нибудь только что?

— Что именно, командир?

— Человеческий голос, крик.

Часовой насторожился:

— А я должен был?

— Сынок, кончай темнить, — молвил Макрон, ткнув новобранца пальцем в грудь. — Просто отвечай на вопрос, слышал или не слышал?

— Слышал, командир. Один возглас, он сразу оборвался. Донесся вон оттуда. — Парень указал на склон, возвышавшийся над лагерем. — С вершины холма, а то и с другой стороны, я бы так сказал, командир.

— А почему не поднял тревогу?

— Из-за того, что я его едва расслышал и подумал, что могло мне почудиться, командир.

— Лучше проявить излишнюю бдительность, чем подвергнуть риску жизнь товарищей. Дошло?

— Так точно, командир. Мне позвать подмогу?

— Нет, — заявил Макрон. — Мы пойдем разведаем, что там такое. Если не вернемся к смене караула, тогда поднимай тревогу. Скорее всего, там ничего такого — может, волк завыл или еще что… Ладно, неси стражу.

Парень отсалютовал и повернулся кругом, спиной к лагерю.

Макрон указал на склон:

— Похоже, нам туда. Пошли.

Когда они удалились за пределы слышимости часового, Катон подтолкнул друга локтем:

— Волк, говоришь?

— А что, я слышал нечто похожее раньше.

Центурионы подошли к подножию холма и перебрались через снежный занос туда, откуда начиналась покрывавшая склон густая древесная поросль. Лишь немного снега смогло пробиться сквозь густые, раскидистые сосновые ветви, наполнявшие воздух запахом хвои. Скоро склон сделался таким крутым, что пришлось то и дело припадать на четвереньки, петляя между толстыми стволами по мягкой подстилке из опавших иголок, глушившей звуки шагов. Ветер сюда не проникал, и скоро они от напряжения разогрелись так, что, когда достигли дальней кромки деревьев, оба уже задыхались и вспотели. Лес кончился, выше находился заметенный снегом скалистый выступ, а дальше — гребень холма. Катон обернулся и бросил взгляд на раскинувшийся внизу лагерь: отсюда припорошенные снегом возы и палатки были почти неразличимы. И тут крик, на сей раз куда более отчетливый, прозвучал снова.

Центурионы переглянулись.

— Что думаешь? — спросил Катон.

— Звучит так, словно какому-то бедолаге приходится очень хреново, — отозвался Макрон и, переведя дух, принялся карабкаться по заснеженным камням. Катон двинулся по глубоким следам, которые оставлял в снегу его друг. Некоторые камни пошатывались, но там было куда поставить ногу и за что ухватиться, так что довольно скоро Макрон, протянув руку, помог Катону выбраться на плоский скальный выступ, откуда открывался вид на ущелье, по которому сегодня с таким трудом поднималась колонна. Внизу дорога огибала подножие холма и дальше снова шла на подъем.

Костер они увидели сразу: желтый огонь у края дороги, не более чем в сотне шагов внизу. Рядом топтались четыре стреноженные лошади, а на поваленном древесном стволе у огня сидели три человека. Четвертый склонился над чем-то у края ствола — и склоны вновь огласил вопль. Потом этот человек отступил, и центурионы увидели еще одного, пятого, которого до этого заслонял своей спиной предыдущий. Этот пятый был раздет до пояса и привязан к поваленному дереву. Костер осветил его, и Катон с Макроном разглядели черные отметины на его груди. Их происхождение прояснилось быстро: мужчина, до этого склонявшийся над пленником, подошел к костру и стал нагревать в его пламени острие меча.

Катон повернулся к Макрону: