Глава XXII

Когда снег наконец растаял, стали видны машины и привязанные к столбам велосипеды. Улицы покрылись жижей с песком, казалось, что она растекалась по городу подобно распространяющейся инфекции. В газетах печатали фотографии семей из Ред-Хука, с мрачным видом позировавших на ступенях у затопленных подземных этажей своих домов. Упавшая ветка убила мужчину в Центральном парке.

Марчам предстояло организовать ужин в канун Нового года для сестры миссис Марч Лайзы и ее мужа Фреда. Мать Джорджа собиралась встречать Новый год с одной из тетушек Джорджа, а Паула находилась на пляже за счет какого-то щедрого друга и загорала, чтобы ее длинные ноги приобрели цвет ирисок.

К приему гостей все было готово, и в дверь постучались Лайза и Фред. Стол был накрыт со вкусом и претенциозностью, чтобы произвести впечатление. Пусть это и семейный ужин, но миссис Марч не могла допустить, чтобы ее сестра вернулась в гостиницу и заявила мужу, что они накрывают на стол лучше. Еду заказали в «Тарттс» за три недели, Марта приготовила десерты и выставила их на столе в кухне – макаронс разных цветов выстроились, словно дебютантки на балу, ожидающие своего выхода в платьях, украшенных шелковыми лентами.

Атмосфера в квартире была радостной, даже излишне: они идеально нарядили елку, из стереосистемы несся воркующий голос Бинга Кросби, распевавшего гавайскую рождественскую песню [32], миссис Марч искусно расставила поздравительные открытки на каминной полке. И в этот день она переставила в первый ряд дешевую безвкусную открытку от сестры с изображением снеговика с блестками.

Миссис Марч чуть задержалась перед тем, как открыть входную дверь, чтобы гости не подумали, будто она стояла в прихожей в ожидании их прибытия. Она вспотела в предвкушении – только не знала в предвкушении чего, но в любом случае она беспокоилась.

Она тепло поприветствовала прибывшую пару и пригласила их зайти, потом порадовалась при виде бедер Лайзы, обтянутых жуткого вида шерстяной юбкой, – они стали шире. Любое ухудшение внешнего вида сестры, намек на ухудшение физического состояния, пусть и самый слабый, всегда приносил ей радость. Их мать всегда их сравнивала, с раннего детства, и всегда находила, что миссис Марч проигрывала сестре. «Почему ты не можешь вести себя нормально? Посмотри на Лайзу, ее бабушка тоже умерла», – шипела мать на рыдающую на похоронах их бабушки миссис Марч.

Лайза на самом деле всегда казалась невозмутимой – будто ее стерилизовали и покрыли оболочкой. Она будто ничего не испытывала, не пропускала сквозь себя, только смотрела на все происходящее с некоторого расстояния, дистанцируясь от всего.

Их мать, миссис Кирби, похоже, возмущалась миссис Марч с самого ее рождения – свидетельством этому могло служить то, что миссис Кирби назвала ее в честь своей матери, которую терпеть не могла. Ее презрение и пренебрежительное отношение подтвердились однажды вечером, когда миссис Кирби, напившись шерри, сообщила, что миссис Марч получилась случайно и она думала об аборте.

Миссис Марч радовалась, что Джонатан – единственный ребенок, у него нет братьев и сестер, с которыми его можно было бы сравнивать, а у ее матери нет других внуков и внучек. Ее сестра решила не заводить детей и часто говорила о том, как она счастлива, что свободно может путешествовать по миру, да и, кроме того, она была сильно занята их матерью. Но миссис Марч подозревала, что истинная причина заключается в другом: ее сестра всегда была слишком худой, и поэтому у нее не получалось зачать ребенка. Она сомневалась, что у Лайзы вообще продолжались месячные после того, как она сильно похудела в колледже, а теперь она стала слишком стара для беременности.

Миссис Марч изначально рассматривала рождение ею Джонатана как победу над сестрой – по крайней мере, мать будет ей гордиться, раз она сделала что-то, что не смогла Лайза. Миссис Кирби часто повторяла, что наличие семьи и детей – это величайшее достижение в жизни женщины. Однако к тому времени, как миссис Марч родила Джонатана, ее отец умер, мать осталась одна, стала вести тихую жизнь и вскоре после появления ребенка начала демонстрировать признаки деменции. «Какая у нас Лайза красавица», – сказала миссис Кирби, когда в первый раз взяла Джонатана на руки.

– На улице так холодно, – объявила Лайза с покрасневшим носом. – Но ведь это время года такое прекрасное, правда?

Муж Лайзы Фред вразвалку подошел к миссис Марч с пустой улыбкой на губах. Несносный, напыщенный, толстый Фред. Миссис Марч он не понравился с первой встречи. Он очень старался, чтобы она чувствовала себя некомфортно на светских мероприятиях. Он относился к тем людям, которые могут самоуверенно заявить, что хозяйский антикварный чайный столик из кедра уже вышел из моды – «Восемнадцатый век сейчас не в цене. Сколько вы за него заплатили?»

Фред успел посмотреть мир. Он вытачивал мантры на камнях мани [33] вместе с буддийскими монахами в одном тибетском монастыре, плавал вместе с акулами на Бали («Не так и страшно»), и, конечно, он, к сожалению, сам делал фуа-гра во время посещения одной из французских ферм. Миссис Марч оставалась в рамках определенных для себя границ – США и Европа, и считала его истории устрашающими и скучными. Хотя ни одно из этих смиряющих и просветляющих приключений, похоже, никоим образом не способствовало смирению и просветлению Фреда.

Он хлопнул Джорджа по спине, чмокнул миссис Марч в щеку, смочив ее своей собственной потной обвисшей щекой. Она постоянно ощущала эту влагу на лице, рука зудела от желания вытереть ее на протяжении всего вечера.

– Давайте наконец выпьем хорошего вина, друг мой Джорджи, – посмеиваясь, предложил Фред, доставая странно большую бутылку вина. – А не то, что ты нам тут подавал в прошлый раз. – Потом он извлек еще одну бутылку, меньшего размера. – Это – вино из черной бузины, которое я сделал сам. Для дам.

– Нам тоже хочется попробовать хорошего вина, дорогой, – сказала Лайза, оглядывая себя в зеркале, висевшем в прихожей.

– Нет-нет, вы, девочки, пейте бузину. Вы не сможете оценить, насколько это хорошее вино.

– Сможем! – воскликнула Лайза, хотя душа у нее к этому не лежала.

– Ты сама говорила, что не в состоянии отличить домашнее красное вино от «Веги Сицилии».

Миссис Марч краем глаза посмотрела на Джорджа, который добродушно рассмеялся, забирая бутылки. Она поджала губы. Их с Джорджем уговорили попробовать очень кислое вино, когда они в последний раз ездили в гости к ее сестре и Фреду в Мэриленд. У них в кухне стояли винтажные красные вина на специальной подставке для винных бутылок, но Фред разливал им вино из бутылки, которая, вероятно, стояла открытой на кухонном столе по крайней мере четыре дня.

Она неотрывно смотрела на Фреда, когда тот хвастался тем, как дешево они купили билеты на самолет.

– Со скидкой взяли, очень удачно, – сказал Фред, и повернулся к миссис Марч, когда она взяла у него пальто. – Спасибо, дорогая. А где Марта? Где эта баба с яйцами?

– У Марты выходной, – ответила миссис Марч, также забирая пальто и у сестры – светло-розовое шерстяное, слишком вычурное, по ее мнению, – и вешая в небольшой шкаф для одежды в прихожей. – Все-таки сегодня Новый год.

– Наша прислуга всегда остается – и в канун Нового года, и в канун Рождества, – заявил Фред. – Этот вопрос нужно сразу же обговаривать, в противном случае они будут злоупотреблять вашей добротой.

– Какая красота! – воскликнула Лайза, восхищаясь брошкой миссис Марч. Она так это произнесла, излишне подчеркивая слово, что миссис Марч поняла: врет. Несколько лет назад миссис Марч подарила Лайзе похожую брошь на день рождения и ни разу не видела, чтобы сестра ее надевала.

– О, вау! – выдал Фред, как только они вошли в гостиную, куда миссис Марч осторожно пыталась их направить с тех самых пор, как они переступили порог квартиры. – Твоя книга, вероятно, хорошо продается, Джордж. Вы только посмотрите, как тут все сделано.

– Она ведь на самом деле хорошо продается? – спросила Лайза. – Я читала восторженные отзывы. Хотя пока у меня самой еще не дошли до нее руки.

– Лайза притворяется, что читает, – фыркнул Фред. Его щеки раскраснелись, как у женщин Викторианской эпохи в передниках, выпекавших хлеб.

– Я тоже читаю, – заявила Лайза, в глазах которой мелькнуло раздражение.

– Как скажешь, дорогая. Это оригинал Хоппера? А эта картина сколько стоила?

– Она здесь висит уже много лет. Ты высказывался по ее поводу, когда вы в последний раз к нам приезжали, – заметила миссис Марч, проявляя осторожность – будто хотела помочь, а не собиралась защищаться.

– Уверен, что никогда в жизни ее не видел.

– На самом деле видел.

– Нет, я бы помнил.

– Давайте уже садиться, – предложил Джордж. – Я страшно хочу есть.

Они прошли в столовую через раздвижные стеклянные двери. Стол был великолепно освещен, по центру стояло большое блюдо с изображением венка с магнолиями, каждому были приготовлены фарфоровые тарелки с ручной росписью и соусницы. Предлагались жареные морские гребешки в огромном количестве с коричневым маслом и копченый окорок, запеченный в ананасовой корке. Миссис Марч знала, что Джонатан терпеть не может ананасы, но это было самое впечатляющее блюдо, которое она могла подать. (Копченый окорок, запеченный в ананасовой корке, от «Тарттс», несмотря на кажущуюся простоту, являлся верхом гастрономического мастерства.) Это блюдо было ей хорошо знакомо, и она с удовольствием смотрела на то, как Джордж разрезал его для своей семьи, словно позировал для картины Норманна Роквелла [34]. Выглядело прекрасно! Джонатану придется ограничиться морскими гребешками.

– О, стол накрыт просто великолепно! – воскликнула Лайза.

– Скажи честно, что из этого ты приготовила сама? – спросил Фред этим своим веселым тоном, который миссис Марч ненавидела.

– О, конечно, я обращалась за помощью, – ответила миссис Марч.

– Да уж, – ухмыльнулся Фред, демонстрируя два ряда маленьких ровных зубок, напоминающих молочные.

Они расселись, и мужчины набросились на еду – стали молча и быстро все уплетать, как делают, когда проголодались. Женщины же заполняли животы водой и время от времени съедали что-то из приготовленных на пару овощей. Миссис Марч изучающе осматривала Лайзу и на протяжении всей трапезы копировала ее действия. Она отправляла что-то в рот, только когда это делала сестра.

Фред не собирался себя ни в чем ограничивать и громко ел. У него имелась отвратительная привычка – дышать ртом между съедаемыми кусками, да еще время от времени у него изо рта вылетало резкое фырканье.

– Оставь немного остальным, дорогой, – сказала Лайза легким тоном, но в нем чувствовалось предостережение.

Миссис Марч держала в руке бокал с вином, ожидая, когда ее сестра откусит следующий кусочек от чего-нибудь, и обратила внимание на то, как Лайза очень осторожно ест хлеб маленькими порциями и вытирает салфеткой уголок рта, даже если ничего не съела. Лайза с самого детства была очень аккуратной и все делала тщательно, даже когда они фантазировали, представляя, какими окажутся их мужья. Лайза всегда описывала одного и того же человека: высокий, с небрежной прической, европеец, немного неловкий, но милый. Скромный интеллектуал. Миссис Марч перевела взгляд на Фреда, уже лысеющего на макушке, с вялым двойным подбородком, с порезами от бритвы, со сжатыми в кулаки руками, которые он ставил на стол. Она представила путешествие во времени – они переносятся в квартиру родителей, в свои комнаты, соединенные общей ванной. Юная Лайза никогда бы не поверила, какой муж на самом деле уготован ей судьбой – миссис Марч сама едва могла в это поверить. Лайза стала бы завидовать, узнав, что мужем ее младшей сестры станет известный писатель. Может, также насильник и убийца. Улыбка сошла с лица миссис Марч.

– Передай картошку, – послышался робкий голосок рядом.

Она посмотрела вниз на Джонатана. Она и забыла, что он тоже сидит за столом. Она компенсировала это, положив ему невероятно большую порцию картофеля, а потом откинула волосы у него со лба. Она надеялась, что получился жест любящей матери. Джонатан снова принялся есть.

– Что с ним не так? – спросил Фред, который, как теперь поняла миссис Марч, наблюдал за их общением. Что-то привлекло внимание Фреда. Вначале она предполагала, что нравится ему, но с годами решила, что у него гораздо более зловещие намерения.

– С ним все так, – объявила миссис Марч излишне резко, потому что иногда сама об этом задумывалась.

– Я в его возрасте был гораздо более активным, – продолжал Фред, у которого блестели маленькие глазки, а щеки, казалось, раздулись еще больше от окорока. – Постоянно ввязывался в драки. Маленькие мальчики должны драться, именно так они учатся быть мужчинами.

Лайза вяло попыталась возразить, и Фред ей ответил:

– Это правда. Иначе они никогда не научатся постоять за себя.

– Ну, ему может пойти на пользу психотерапия, – заметила Лайза.

Миссис Марч похолодела от этого предательства и посмотрела на сестру с чистой, недвусмысленной ненавистью – она могла только надеяться, что взгляд ее это выражает.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – сказала она, добавляя себе еще овощей, хотя не доела те, которые лежали у нее на тарелке.

– Почему нет? – спросила Лайза.

– Я не верю в психотерапию, – влез Фред. – Дети сами должны проживать свою жизнь. Сталкиваться со всеми трудностями и проблемами! Или они никогда не научатся жить самостоятельно. Им всегда будет требоваться чья-то помощь.

– А почему ты на самом деле не отправишь его к психотерапевту? – продолжала Лайза, не обращая внимания на Фреда. – Из-за твоего собственного опыта? Ты считаешь, что тебе сеансы психотерапии не помогли?

– Не глупи, – сказала миссис Марч, у которой вспыхнуло лицо. – Это не имеет никакого отношения ко мне. Я об этом сто лет не думала. Я давно все это забыла.

Но на самом деле миссис Марч не забыла сеансы у доктора Джейкобсона. Приемную, зачитанные детские журналы, где кроссворды были уже разгаданы. Длинный коридор, который вел к его кабинету, закрытую дверь, приглушенные голоса за ней. То, как доктор Джейкобсон спрашивал о ее отношении ко всему, о том, как это на нее давило – необходимость придумывать такие ответы, которые ему понравятся.

– А ты когда ходила к психологу, дорогая? – спросил Джордж.

– О, очень давно, в детстве. Очень недолго ходила – на пару сеансов. Однажды я укусила горничную. – Она закатила глаза и улыбнулась.

– Дело было не только в том, что ты укусила горничную, – заметила ее сестра. – Ты же знаешь это, не правда ли?

Миссис Марч отвернулась, но чувствовала, как сестра сверлит ее взглядом. Джордж снова принялся жевать остатки креветки, завернутой в бекон.

Рухнувший на стол Фред словно устал нести собственный вес и предложил выпить за Новый год и гостеприимных хозяев, семью Марч. Его толстые, влажные губы со складками блестели, когда он хитро смотрел на миссис Марч. Она пыталась выдержать его взгляд, но не смогла.

* * *

На следующее утро – первое утро нового года – она заварила чашку чая и стала остужать его, стоя у окна своей спальни.

– Кролик, кролик, кролик [35], – выдохнула она, глядя на соседнее здание, на его безжизненные окна. Она продолжала звать кролика, звук ее голоса повышался, пока она не начала кричать, а стекло не запотело от ее дыхания: – Кролик! Кролик! КРОЛИК!

Глава XXIII

Через неделю после возобновления занятий в школе у Джонатана директриса школы пригласила миссис Марч к себе в кабинет.

– Должна сообщить вам, что у нас тут произошел один инцидент, – сказала директриса школы. – Дело очень… деликатное для того, чтобы обсуждать его по телефону.

И таким образом, миссис Марч начала готовиться к роли стильной, харизматичной матери, которая беспокоится о своем ребенке, но при этом может вызвать и страх у персонала. Она загадочна, но тепло относится к людям. Она надела свои лучшие клипсы и поехала в Верхний Вест-Сайд на такси в приподнятом настроении. Однако во время поездки ее немного укачало оттого, что водитель многократно резко тормозил на всем пути мимо парка культуры и отдыха Сентрал-Парк-Уэст.

В детстве ее в школу возил папин шофер. Он доставлял ее туда и обратно на протяжении десяти лет, но при этом она крайне редко видела его лицо. Хотя она помнила его шею сзади – квадратную, со стоявшими дыбом волосками, – видневшуюся в проем в подголовнике. В те дни, когда отец отправлялся на работу немного позднее обычного, он ехал в машине вместе с ней – в специально пошитом у портного костюме. Во время поездки он читал новости делового мира в утренних газетах, которые специально для него раскладывали на заднем сиденье. Миссис Марч всегда подташнивало от запаха типографских чернил, похожего на запах газолина. Однажды ее вырвало на кожаную обшивку и деревянные детали на дверце (она целилась в окно). Шофер ненавязчиво пытался ее успокоить – он всегда был ненавязчивым, а она за него переживала. Но, по крайней мере, ей удалось продержаться, пока из машины не вышел отец. На следующее утро машина пришла чистой, никакого дурного запаха не осталось – словно ничего и не произошло.

Она стала обмахиваться веером, чтобы избавиться от нахлынувшего приступа тошноты, и наконец вышла перед школой Джонатана. Ученики второго класса играли на примыкающей к зданию школы баскетбольной площадке, радостно кричали, иногда раздавался пронзительный визг. Все были одеты в обязательную форму.

Она заметила, что у забора маячит мужчина. Она прекрасно знала, какие мужчины вот так дежурят у школ и парков. Мать предупредила ее о том, что никогда нельзя полностью доверять мужчинам, причем в очень раннем возрасте – в девять лет, когда она впервые направлялась на исповедь.

– А папе? – спросила миссис Марч, ожидая какого-то исключения из правила, в особенности раз ее мать всегда только хвалила отца.

– Никогда не забывай об осторожности, – ответила мать.

В здании школы в воздухе висел запах металла и мокрого дерева. Детьми не пахло, что порадовало миссис Марч. Стены были покрашены в зеленый цвет – такой, как в исправительных учреждениях – и цвет патоки, периодически мрачный вид стен разбавлялся яркими картинами на пробковых досках. В здании стояла благословенная тишина, как в церкви, если не считать тихого монотонного голоса учителя, который становился громче, пока она шла дальше по коридору по полу из терраццо [36] с коричневыми пятнами.

Как она смутно помнила из ознакомительной экскурсии по территории школы, директриса красила волосы в темно-бордовый цвет, носила высокую прическу с начесом, у нее были тонкие губы и маленький острый носик, как у ласточки. Она поприветствовала миссис Марч, когда та вошла в ее кабинет – маленькое помещение с цветными ковриками, в котором стояли не сочетавшиеся друг с другом предметы мебели. Директриса предложила присесть друг напротив друга в большие кресла, одно – пестрое, второе – с рисунком в клетку.

– Спасибо, что пришли, миссис Марч, – начала разговор директриса, когда миссис Марч опустилась в имевшее форму луковицы кресло. – Простите за неудобство, но я посчитала, что вопрос требует личной встречи.

Последовало молчание. Директриса ободряюще улыбнулась, вокруг прищуренных глаз стали четко заметны «гусиные лапки».

– Ничего страшного, – ответила миссис Марч.

– Как вы знаете, я никогда раньше вас не приглашала и надеюсь, что этого не потребуется в будущем. – Она вздохнула. – Джонатан ощущает дома какое-то давление? Может, во время каникул случилось что-то, вызвавшее излишнее эмоциональное напряжение?

Миссис Марч моргнула.

– Нет, – покачала головой она.

– Может, все дело в простом любопытстве. Знаете, иногда в этом возрасте они находятся в смятении, у них в голове каша, они хотят… исследовать. Они не понимают, что могут… принести кому-то боль, обидеть. – Директриса вздохнула и сложила руки на коленях. – Боюсь, что Джонатан совершил нехороший поступок. Все было прекрасно после возвращения с зимних каникул – казалось, что он легко снова влился в школьную жизнь, но потом…

Пока директриса говорила, миссис Марч рассматривала один из потрепанных ковриков, конец которого завернулся; фотографии в рамках на письменном столе, сделанные во время лыжных походов; книги по детской психологии на полках. В детстве ее саму только один раз отправляли к директору – после того как она написала злобную записку другой маленькой девочке из ее класса: «Дорогая Джессика, все тебя ненавидят, и ты вскоре умрешь. Это Божья воля». С тех пор миссис Марч ненавидела имя Джессика. Она подписала записку: «Ученица четвертого класса». Теперь она совершенно не понимала, почему сфокусировалась на Джессике, если говорить объективно, – совсем непримечательном ребенке. Она часто наблюдала за Джессикой на игровой площадке, ее злило то, как гольфы у нее сползали с икр, оголяя розовые ноги в холодные зимние месяцы, в то время как все остальные девочки носили брюки из рубчатого вельвета и шерстяные колготки. Она наблюдала за тем, как ничего не подозревающая Джессика играла – по-идиотски плясала, уперев руки в бока, смеялась высоким голосом, и этот смех напоминал визг, а ее светлые распущенные волосы подскакивали у нее на груди. Она изучающе смотрела на Джессику в классе – как та покусывала ногти, склонив голову над тетрадью и слегка раскрыв рот, при этом обнажая зубы с небольшими щелями между ними. Миссис Марч смотрела, как Джессика слишком старалась, поднимала руку, как все ее тело будто разбухало, и она издавала тихое поскуливание: «Меня, меня, меня спросите!» Миссис Марч сидела в зрительном зале, когда Джессика участвовала в школьном балетном спектакле. Она смотрела, как танцевала Джессика, в тот раз ее волосы были очень мило стянуты в пучок, а крошечные соски торчали под розовым трико. И тогда миссис Марч омыло волной жгучей зависти, и та стала пульсировать у нее в теле. Эта зависть оставалась у нее в крови и только крепла, и после урока математики она, не задумавшись лишний раз, написала эту записку и засунула ее в ранец Джессики, где лежали учебники.

Конечно, после обнаружения записки было проведено целое расследование. Обеспокоенная учительница сделала фотокопию записки и раздала всем другим учителям, преподававшим в четвертом классе. Миссис Марч ругала себя за то, что указала класс, в котором училась, в записке, но, с другой стороны, она не ожидала, что Джессика ее кому-нибудь покажет. Крыса.

– Я знаю Джонатана, – тем временем говорила директриса. – Он никогда раньше не делал ничего подобного, но вы должны понять, что я не могу допустить, чтобы он портил других моих учеников…

Миссис Марч задрожала мелкой дрожью. У нее часто подступала тошнота к горлу, если она хотела есть, а она почти ничего не съела на завтрак. Почему она так мало съела на завтрак? Она попыталась вспомнить.

– Видите ли, мы просто не можем допустить подобное поведение в школе, – продолжала директриса. – Вы должны понимать.

– Да, конечно.

– Хорошо, я рада. Конечно, мы примем Джонатана назад, когда закончится период временного отстранения от занятий…

– Отстранения от занятий?

Директриса нахмурилась.

– Да, миссис Марч. Как я уже сказала, его поведение нельзя оставить без наказания. Подобное плохо отразится на школе. И, честно говоря, на мне. Это также будет несправедливо по отношению к родителям маленькой девочки, о которой идет речь. Мы должны его наказать, чтобы другим было неповадно.

– Да, я понимаю, – ответила миссис Марч, не понимая совершенно.

Она вспотела в тяжелой шубе, которую не сняла в самом начале. Снимать ее теперь, после того как она столько времени провела в помещении, было бы неловко, да и, несомненно, у нее на блузке уже появились пятна пота.

– Как я уже сказала, сегодня Джонатан может остаться до конца уроков. На следующей неделе мы примем его назад.

Директриса встала. Миссис Марч решила, что это означает окончание беседы, и тоже встала. Обе женщины поблагодарили друг друга, причем по несколько раз, и миссис Марч задумалась, что же они сделали друг для друга, чтобы так благодарить. Директриса проводила ее до двери и улыбнулась, выпуская в коридор.

Когда она пыталась поймать такси на Колумб-авеню, к ней подошел бездомный.

– Да тебя даже никто трахнуть не захочет! – закричал он ей, когда она забралась в машину и захлопнула за собой дверцу.

Глава XXIV

Приблизившись к своему многоквартирному дому, миссис Марч увидела толпу на тротуаре, из-за холода люди жались друг к другу. Один человек ходил кругами, еще один стоял в стороне и курил сигарету. Было трудно рассмотреть их лица или определить их пол, поскольку все они облачились в куртки-дутики или свободные зимние пальто, а зимние шапки низко надвинули на лоб. Большинство, если не все, держали в руках одну и ту же книгу – новый роман Джорджа. Блестящая обложка подмигивала миссис Марч в падавшем на нее свете то из руки в перчатке одного человека, то из кармана пальто другого. Она пришла к выводу, что кто-то из них или специально искал Джорджа, или заметил, как он входил в здание – а теперь они все здесь собрались, ждут его, надеясь сфотографировать или получить автограф.

Несколько человек посмотрели на нее, когда она вбегала в здание. Швейцар стоял молча и напряженно, когда придерживал для нее дверь.

– Добрый день, – поздоровалась она, но ответа не получила.

Она пересекла холл, моргая в недоумении. Она произнесла эти слова вслух или ей это только показалось?

* * *

В тот вечер семья Марч устроилась на ужин за обеденным столом. Джонатан сидел напротив миссис Марч и молча и неохотно ел, клевал еду. Она то и дело украдкой бросала на него взгляды – на ввалившиеся глаза с темными кругами, сдержанное поведение – и пришла к выводу, что сказанное о нем директрисой не может быть правдой. Слово «портить» безвольно висело внутри ее, как гниющий орган. Она принялась строить теории, хватаясь за соломинки: может, это как раз Джонатана пытались испортить. Какой-то одноклассник подначивал его на совершение нехороших поступков, или не одноклассник, а… Она посмотрела на Джорджа, который ел громко, заглатывал большие куски. «Это он испортил Джонатана, – подумала она. – Это чудовище развратило моего ребенка».

– Картошку подай, дорогая, – попросил Джордж, даже не удосужившись поднять голову от тарелки.

– Да, картошку, – эхом повторил Джонатан.

Миссис Марч пододвинула к ним блюдо, на котором был выложен картофель, и внезапно поняла, насколько эти двое похожи. Она очень четко это увидела, словно их озарило ярким электрическим светом. На самом деле она никогда раньше об этом не задумывалась (казалось, что Джонатан сформировался сам, появившись без использования генетического материала кого-либо из них), но теперь она видела явное сходство – изгиб лба, линию волос, форму бровей. Хотя глаза у них отличались и она почувствовала облегчение – ведь если глаза на самом деле являются зеркалом души, то разумно предположить, что при разных глазах у них различаются и души. У Джонатана были густые длинные ресницы, большие, пустые, но сияющие глаза, которые резко контрастировали с маленькими, пронзительными, знающими глазами Джорджа. Но, может, такие глаза Джорджа объяснялись близорукостью. Тем, что он много лет щурился, читая многочисленные книги, и носил очки. Может, в детстве у него и были такие же большие и ничего не выражающие глаза, как у Джонатана. Судя по словам его матери, Джордж был невероятно умным мальчиком. Мать всегда идеализировала Джорджа. Миссис Марч с горечью предположила, что после смерти отца Джорджа у них с матерью сформировалась особая связь. Они объединились в своем горе. Даже несмотря на то что, по словам Джорджа, его отец был строгим. Холодным. Внезапно миссис Марч подумала, что Джорджа, возможно, травмировала совсем не смерть отца. Может, отец Джорджа жестоко с ним обращался, и об этом никто не знал. Может, он пил. Бил маленького Джорджа, добиваясь от него покорности. Она мысленно ругала Джорджа за то, что тот скрывал свое трудное прошлое. Она предположила, что он, вероятно, его стыдится или винит себя, как делают многие подвергающиеся насилию дети. Или, может, Джорджу это нравилось. От одной этой мысли она с трудом сдержала возглас, и у нее в горле застряла спаржа, которую она пыталась проглотить. Может, это отец превратил Джорджа в монстра, а теперь сам Джордж пытается сделать то же самое с Джонатаном. Дед, отец, сын – семья чудовищ.

Она уставилась на Джорджа, потом на Джонатана. Ни один из них на нее не смотрел. Она на мгновение задумалась: она вообще здесь? Они попросили у нее картошки, правда? Ей захотелось поговорить – ей нужно было поговорить, нужно, чтобы они на нее посмотрели, подтвердили ее присутствие. Она откашлялась и произнесла:

– Джонатан, ты собираешься рассказать папе о том, что сегодня произошло в школе?

Джонатан поднял на нее глаза, нахмурился, по его лицу ничего нельзя было прочитать. Джордж посмотрел на него поверх очков.

– По? – обратился он к сыну.

– Меня временно отстранили от занятий, – объявил Джонатан, глядя в тарелку.

Джордж вздохнул, скорее смиряясь с обстоятельствами, чем от удивления.

– Он кое-что сделал с маленькой девочкой, – сообщила миссис Марч, у которой пересохло во рту.

Джордж смотрел на Джонатана поверх очков.

– Ну, так нельзя делать. Мы же учили тебя, как нужно себя вести, – сказал он суровым голосом. – Я не намерен терпеть такое поведение. Честно скажу: я разочарован, как и твоя мать. Ты прекрасно знаешь, как нужно себя вести.

– Но я не виноват, – сказал Джонатан, и теперь в его голосе слышалось легкое сожаление. – Алек подзадоривал мальчиков так сделать…

– Алек? – переспросила миссис Марч, к которой вернулась надежда, когда она с наслаждением подумала о том, что в эти минуты Шейла Миллер наверху может находиться в таком же затруднительном положении. – Алека тоже временно отстранили от занятий?

Джонатан покачал головой, продолжая смотреть в тарелку.

– Нет, его даже не отправили в директорский кабинет, хотя все случившееся – его вина…

Джордж стукнул кулаком по столу. Миссис Марч подпрыгнула.

– Это неприемлемо! – заорал Джордж. – Тебя в восемь лет отстранили от занятий, а ты даже не можешь признать свою вину в том, что сделал! Не можешь взять на себя ответственность! Это твоя вина, и только твоя. Подумай об этом, Джонатан, хорошо подумай и никогда больше не допускай подобного.

Миссис Марч озадаченно наблюдала за разворачивавшейся у нее перед глазами сценой. Джордж сжал челюсти, у него раздувались ноздри. Солонка валялась на боку. Она не могла вспомнить, когда в последний раз видела его в таком состоянии, если вообще видела. Джордж никогда не был суровым родителем, не требовал у Джонатана соблюдения дисциплины. Она представила кипящего Джорджа с Сильвией – Сильвия лежит на полу у себя в спальне и умоляет не убивать ее. Джордж возвышается над ней и заявляет, что она сама виновата в том, что должно случиться, она должна отвечать за свои действия. За то, что дразнила его. За то, что провоцировала его. Позднее, когда уже жизнь уходила из ее тела, над которым надругались, она использовала последние силы, чтобы в последний раз попросить о пощаде, а Джордж только посмеялся над ней. Миссис Марч содрогнулась, представив эту жуткую картину. Из щек с внутренней стороны текла кровь оттого, что она прикусывала их.

– Отправляйся в свою комнату. Ужин для тебя закончился, – объявил Джордж.

Джонатан встал со стула и выбежал из столовой, не глядя ни на одного из них.

Миссис Марч искоса посмотрела на мужа. Джордж спокойно продолжал ужинать. Она видела, как он отрезает кусочки спаржи, один за другим. Проглотив последний, он нахмурился и спросил:

– А ведь сегодня вроде бы чей-то день рождения? Твоей сестры?

– Нет, – ответила миссис Марч. Потом она испугалась, что он посчитает ее ответ отрывисто-грубым, и добавила: – У нее в сентябре.

– Да, правильно. Но сегодня чей-то день рождения. Не могу вспомнить чей.

«Сильвии», – подумала миссис Марч.

– Я могу это доесть? – спросил Джордж, кивая на ее тарелку. – Если ты не хочешь.

Она пододвинула к нему свою тарелку. Обычно он легко ужинал, потому что после сытной еды становился сонным и не мог писать. Она подумала, что, может, злость разбудила голод. Может, он подпитывался ею или высасывал дискомфорт из воздуха, как пчела росу с лепестка.

* * *

В ту ночь Джордж сидел на кровати, когда она спала, но это был не Джордж. Это был дьявол.

– Я не поверю ничему из того, что ты скажешь, – заявила ему миссис Марч.

Он погладил ее щеку длинным желтым ногтем и ответил:

– В тебе живет столько демонов, моя дорогая.

– Да.

– Они нашли способ пробираться внутрь.

– Дезинсектор придет в понедельник, – сообщила она. – Знаешь, у нас завелись паразиты.

– Что случилось с твоим ухом? – спросил дьявол, проводя тем же желтым ногтем по мочке ее уха.

– О, я его обожгла, но сейчас все в порядке.

– Правда?

Она поднесла пальцы к мочке и попробовала корочку.

– О, странно, – сказала она. – Я думала, что оно уже зажило.

Корочка на мочке треснула и отвалилась, подобно тому, как качающийся зуб вываливается из лунки. Она вручила эту корочку дьяволу, чтобы он ее осмотрел. Он забросил ее себе в рот, прожевал, проглотил, а она посчитала это грубым.

– Прости, – громко сказала она. – Меня кто-то зовет.

Он с любопытством посмотрел на нее.

– Никто тебя не зовет, – заявил он.

– Зовет, из коридора.

– В коридоре никого нет.

Она открыла глаза, и оказалось, что она стоит в спальне, положив руку на ручку двери. Было темно, если не считать тусклого лунного света, просочившегося сквозь плохо задернутые шторы, а также полоски, пробившейся под дверь спальни из коридора.

Миссис Марч медленно повернула ручку и открыла дверь спальни. Кто-то стоял прямо за ней – какая-то темная фигура маячила в тени и смотрела на нее, оставаясь неподвижной. Она сделала шаг назад, хватая ртом воздух, затем прищурилась, пока ее глаза привыкали к темноте. Джонатан. Он стоял странно прямо, огромные пустые глаза смотрели мимо нее.

Она опустилась перед ним на колени. Он все так же куда-то смотрел широко раскрытыми глазами и ничего не видел. Она потрясла его. Он моргнул, испугался и заплакал. Она обняла его или скорее это он обнял ее, его дрожащее тело прижалось к ее собственному, и тут она заметила, что в кабинете Джорджа горит свет. Они с Джонатаном так и стояли какое-то время, обнимая друг друга, пока она смотрела на пробивавшийся из-под двери кабинета свет.

Глава XXV

Следующие несколько дней миссис Марч каждый раз подпрыгивала от удивления, когда появлялся Джонатан – всегда казалось, что он возникает словно из ниоткуда. После этого она вспоминала, что его временно отстранили от занятий в школе, и пыталась поговорить с ним, но Джонатан, как и его мать, не очень любил болтать и не был склонен к разговорам. Он часто избегал встречаться с ней глазами, но когда все-таки на нее посмотрел, она задумалась о том, на что намекала директриса. Она размышляла о том, насколько вообще возможно знать восьмилетнего ребенка.

Не совсем представляя, что с ним делать, она купила ему цветные карандаши и книжки с картинками, а потом попросила Марту носить в его комнату подносы с бутербродами и фруктами. Однажды утром она отвела его на каток Уоллмен-Ринк. Стоял холодный, ясный январский день, казалось, что лазурное небо окрашивает в голубой цвет здания вокруг.

Ожидая, пока Джонатан наденет коньки, она внезапно услышала рядом голос – безумно орущий мужчина выскочил из-под деревьев, окружавших каток, и побежал к ней. Миссис Марч застыла на месте, сжимая горностаевый палантин. Потом она поняла, что он держит на руках маленького сына и рычит в процессе игры с ним, а ребенок визжит от удовольствия. Она им улыбнулась, при этом сердце так сильно билось у нее в груди, что стало больно ребрам. Ей потребовалось приложить усилия, чтобы взять себя в руки и ослабить хватку – мех уже сильно смялся. Джонатан, пошатываясь, вышел на каток.

Она стояла у края катка, наблюдая за сыном, и внезапно увидела среди зрителей знакомое лицо – мать одного из одноклассников Джонатана. Вначале миссис Марч попыталась спрятаться от этой женщины – прижала ладонь ребром ко лбу, словно закрывала глаза от солнца, но, к сожалению, ее заметили.

– Это я! Маргарет, Маргарет Мелроуз. Я – мама Питера.

Приземистая Маргарет пришла в парк вместе с мужем и маленьким сыном, только учившимся ходить. При виде их у миссис Марч улучшилось настроение, потому что появление мужа в Центральном парке в будний день, возможно, означало, что его временно отстранили от работы.

– Джон взял сегодня выходной, чтобы провести немного времени с нами, – пояснила Маргарет, сияя от гордости.

– Это прекрасно, – ответила миссис Марч.

– Это Джонатан? А почему он здесь, когда в школе идут занятия?

– У него серьезно больна бабушка, – вздохнула миссис Марч. – Они с ней очень близки. Я решила забрать его из школы на несколько дней. – Она склонилась поближе к Маргарет и добавила тихим голосом: – Мы думаем, что она протянет не дольше чем до воскресенья, так что… – Она кивнула, когда Маргарет резко вдохнула воздух, и это доставило ей удовольствие. – Возможно, это его последняя неделя с ней.

– О боже! – воскликнула Маргарет. Судя по виду, она была в ужасе. – Мне так жаль. Как мило с вашей стороны дать ему эту возможность. Я уверена, что он это оценит.

Миссис Марч улыбнулась и опустила глаза, демонстрируя скромность. Она нарисовала у себя в воображении картину: сегодня вечером Маргарет Мелроуз встречает сына после школы и рассказывает, как видела Джонатана на катке, а потом с печальным видом сообщает ему про больную бабушку и пытается донести до сына, что в следующие несколько недель нужно быть очень внимательным по отношению к Джонатану. Это ставит ее сына в тупик, а потом он робко рассказывает матери правду. Может, если повезет, он и не в курсе точной причины временного отстранения Джонатана от занятий, но миссис Марч знала, что дети – жестокие сплетники, и никакие слухи им доверять нельзя.

– Где Джордж? – спросила Маргарет, ловко меняя тему. – Работает, как я подозреваю?

– А, да. У него очень напряженный график после выхода книги, столько интервью для разных СМИ и все остальное. Да вы сами знаете.

– Мне на самом деле понравилась его новая книга.

– О, а мне еще только предстоит ее прочитать, – выпалила миссис Марч. Она еще не отошла от предыдущей лжи, чувствовала себя изможденной и просто не могла врать снова.

– О, вам следует ее прочитать, – сказала Маргарет и подмигнула. – На самом деле следует.

«На самом деле следует». Миссис Марч смотрела на потрескавшиеся от холода губы Маргарет, когда та произносила эти слова. Потом Маргарет пошла назад к своей семье, а миссис Марч повернулась к катку. Все прекратили кататься. Люди стояли и не мигая смотрели на нее – не только те, кто был на коньках, но и зрители. Все тянули шеи, чтобы посмотреть на нее, встречались с ней взглядом по очереди, отказывались отводить глаза. Они напоминали портреты в музее. Джонатан находился в середине катка и улыбнулся ей, демонстрируя все зубы.

Миссис Марч отшатнулась назад и закрыла лицо руками. Она громко дышала в свои мягкие мятно-зеленые перчатки – в темноте, казалось, было безопасно. Через некоторое время ее дыхание уже звучало как дыхание незнакомого человека.

Услышав чириканье птиц и скрежет коньков по льду, она отняла руки от лица. Каток стал таким, как прежде – много народу, шум, никому нет до нее дела, на заднем плане играет веселая музыка. Она почувствовала облегчение и махнула рукой, чтобы привлечь внимание Джонатана.

– Нам пора домой! – крикнула она.

Когда они уходили из парка, Джонатан хмурился и дулся и отказывался надеть шапку. Маргарет позвала их, но миссис Марч притворилась, будто ее не услышала.

Они шли по парку мимо прогуливавшихся туристов и художников-любителей, писавших акварели. Джонатан показал пальцем на треснувшую пустую бутылку «Вдовы Клико» в урне, но миссис Марч предупредительно прикрикнула на него, чтобы к ней не прикасался.

Миссис Марч краем глаза уловила какую-то фигуру, которая следовала за ними. Изображение было нечетким, как раз на границе поля зрения, вроде метрах в полутора позади. Но каждый раз, когда она поворачивалась, она не видела никого. Дыхание у нее стало тяжелым, беспокойство росло и замедляло шаг, будто она подвернула лодыжку. Она сказала себе, что это паранойя. Она уже много лет боялась его возвращения, с ужасом думала об этом, посеяла у себя в подсознании зерно ожидания – что она столкнется с ним в бакалейной лавке, в цветочном магазине, да где угодно. Она все еще иногда видела его за закрытыми веками – темный силуэт на фоне солнца, с засунутыми в карманы руками.

– Мы можем снова прийти сюда завтра? – спросил Джонатан откуда-то снизу.

– Посмотрим.

На том мужчине была рубашка с короткими рукавами, с вышитыми крошечными теннисными ракетками. Она могла сейчас увидеть эту рубашку между деревьев? Потом она вполне разумно решила, что он не мог надеть ту рубашку в холод. Или он хотел, чтобы она его узнала?

– А мы можем поужинать сосисками в тесте?

– Не сегодня, Джонатан.

– Алек их все время ест.

Миссис Марч дернулась, когда слева от нее послышался треск – веточки ломались под тяжелым ботинком? Она пошла быстрее, не обращая внимания на жалобы Джонатана, который с трудом выдерживал ее темп.

Тогда ей было лет тринадцать. Она не очень хорошо помнила себя в том возрасте, только свои ноги. Как странно помнить их из всего, что можно помнить о себе, но было именно так. До того, как половое созревание изменило ее тело, у юной миссис Марч были длинные и тонкие ноги – она пошла в отца. В то лето они особенно сильно загорели на юге Испании и покрылись мягким светлым пушком. Она помнила Кадис так, словно город приснился ей во сне или она видела его на экране в каком-то фильме – окружающие берег дюны, на которых растут кусты, громогласные босые мужчины, продающие креветок на берегу, набегающие с грохотом волны, блестящая вода. Шум волн был постоянным – низкий и грубый звук, чем-то напоминающий дыхание, не затихал даже ночью. От него было никуда не скрыться.

Когда миссис Марч находилась в Кадисе, дни были длинными, ей было скучно, и она ощущала беспокойство и тревогу. Ее родители преодолели почти шесть тысяч километров и обнаружили, что пляж им не особо нравится. Время от времени они лениво прогуливались вдоль берега (миссис Марч в дурном настроении тащилась сзади, все время отставая), но большую часть времени они молча лежали у бассейна, потягивали «Маргариту» и скрывали под большими солнцезащитными очками свое неудовольствие. Они предлагали ей с кем-нибудь подружиться, но в таком возрасте это не так просто – ты уже не такая раскованная и не стесненная условностями, как маленький ребенок, но тебя еще не желают принимать в компанию взрослых, где правила этикета, по крайней мере, гарантируют минимальную вежливость. Поэтому большую часть дней она хандрила, ощущая внутри пустоту, это давило на нее. Иногда она ныряла в море, но ей при этом становилось не по себе, она постоянно беспокоилась из-за того, что находилось под поверхностью моря – не чешуек, клешней и жал, а свидетельств пребывания в воде других купальщиков: пластырей с пятнами и теплой мочи. Вечер доносил до нее болтовню и периодические крики тех, кто плавал рядом. После полудня она скрывалась от солнца в гостиничном номере, время от времени спускалась в холл, чтобы посмотреть книги, которые другие постояльцы оставили на полках. Иногда она примеряла соломенные шляпы, которые выставлялись на металлических подставках в сувенирном магазине. Все телеканалы у нее в номере оказались немецкими, и, похоже, все туристы приехали из Германии. Мужчины носили обтягивающие шорты, которые мало что закрывали, а у женщин были такие светлые волосы, что казались почти белыми. Спины и бедра у них быстро становились розовыми на солнце, на сгоревших телах выделялись полоски от купальников.

По вечерам в море выходили рыбацкие лодки, их огни мелькали на фоне лососевого и лавандового горизонта. Ей казалось, что она видит кого-то большегрудого, то появляющегося, то исчезающего в воде на весьма приличном расстоянии от берега. Это заставляло ее беспокоиться, но она каждый раз понимала, словно в первый раз, что это только буй.

Она впервые заметила, как тот мужчина ее рассматривает, на гостиничной террасе (в дальнейшем она пришла к выводу, что и раньше его видела, но осознала это только позднее). Терраса выходила на пляж, ее окружали пальмы, которые снизу подсвечивались, их стволы по фактуре напоминали ананасы. Миссис Марч закончила ужинать, но родители все еще продолжали сидеть, что-то брали со шведского стола. Музыканты играли фламенко, пели, хлопали в ладоши в такт, а женщина с копной волос и болезненным выражением лица танцевала, отстукивая каблуками по полу. В воздухе слышался смех, чувствовалась праздничная атмосфера. У нее при виде происходящего создалось впечатление, что все вокруг нее находятся под действием наркотика или гипноза, и поэтому участвуют во всем этом. Ее родители подружились с молодой парой и уже несколько дней пили вместе с ними. Ее раздражало, что обычно холодная и сдержанная мать смогла вдруг стать настолько дружелюбной, что с кем-то так близко сошлась менее чем за неделю.

Миссис Марч не хотелось прилагать усилия и присоединяться к веселью, и она в плохом настроении вышла на террасу, где люди курили и пили коктейли. Она заказала безалкогольный коктейль «Сан-Франциско» и встала у ограждения террасы, посасывая засахаренную вишню, и тут обратила внимание на мужчину в рубашке с вышитыми маленькими теннисными ракетками. Он наблюдал за ней, поджав губы, но она никак не могла расшифровать выражение его лица.

– Простите, – извинилась она и выбросила вишню через ограждение в песок, предположив, что он посчитал ее такое громкое посасывание вишни грубым.

– Коктейль алкогольный? – спросил мужчина, кивая на жидкость персикового цвета у нее в руке.

– Нет, – ответила она излишне эмоционально, как иногда делают подростки, когда им нужно, чтобы им поверили. – Нет, конечно, нет.

– Похоже, – сказал он и каким-то образом оказался ближе к ней, хотя она не заметила, как он двигался. Он оперся на ограждение – поставил на него локти. – Скучная вечеринка. А ты как думаешь?

Она кивнула и сделала маленький глоток. Мужчина сверлил ее глазами, а она отчаянно пыталась придумать, что бы такое умное сказать. Он внезапно выпрямился и отвернулся от нее. Она испугалась, что он потерял к ней интерес, и выпалила:

– Я собираюсь на пляж посмотреть фейерверк.

– Фейерверк?

Она кивнула.

– Каждый вечер в десять. Снизу лучше видно. Огни отражаются в океане. Очень впечатляет. Мощно!

Однажды в музее она слышала, как экскурсовод таким образом говорила про картину – мощно. Она подумала, что, если таким образом что-то описать, это будет звучать по-взрослому.

Мужчина смотрел на нее, держа руки в карманах.

– Ну, я иду прямо сейчас, – объявила она.

Она поставила недопитый коктейль и пересекла террасу, направляясь к длинному деревянному мосту, который вел на пляж. Она надеялась, что мужчина последует за ней. Она устала быть одна, ей придется притворяться, что она счастлива, когда станет в одиночестве смотреть фейерверк, на тот случай, если он будет за ней наблюдать с террасы. Вся сцена получится довольно унизительной.

Однако он последовал за ней, и они шли по мосту рядом. Когда они добрались до песка, она позволила себе поднять голову, чтобы получше его рассмотреть. Ночь была темной – небо чернильно-черного цвета, без звезд и луны, но их двоих тускло освещали желтые огни лампочек, прикрученных к поручням моста. Они остановились, добравшись до пляжа, и украдкой поглядывали друг на друга. У него ввалились щеки, глаза были светло-зелеными. Она посмотрела на его предплечья и заметила, что седые волоски на них перемежаются с черными.

Мимо них прошла пара, держась за руки. Женщина курила сигарету, и миссис Марч, решив продемонстрировать браваду, подскочила к женщине и попросила угостить сигареткой. Та угостила ее и даже щелкнула зажигалкой. После этого миссис Марч неторопливо вернулась к своему новому знакомому, чувствуя себя по-настоящему взрослой.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Мои друзья называют меня Кики, – ответила она.

– Как экзотично. А сколько тебе лет на самом деле? – продолжал задавать вопросы он.

– Шестнадцать, семнадцать исполнится в следующем месяце, – ответила она и закашлялась.

– С нетерпением ждешь начала учебы в колледже?

Она обдумывала вопрос так, словно оценивала драгоценность, потом выдохнула облако дыма ему в лицо и ответила.

– О да. Хотя, знаете ли, я туда отправляюсь скорее за приключениями, чем за чем-то еще.

Услышав это, он ухмыльнулся, она увидела ямочку на подбородке, увидела, как у него раздуваются ноздри, – и почувствовала странный трепет в животе.

– Конечно, – кивнул он. – Я плохо помню время учебы в колледже. Думаю, что большую часть времени там я пил.

Она бросила окурок в песок и произнесла величественно:

– Очень жаль.

– Да, мне тоже.

Они медленно шли вдоль дюн, огни моста остались позади. Для разнообразия море смилостивилось – волны мягко и тихо ударялись о берег.

Его рука легко задевала ее собственную, пока они шли, она притворялась, что не замечает этого. Она подняла голову и выдохнула воздух вверх, при этом затрепетала ее челка. Она надеялась, что получилось игриво и очаровательно. Он засмеялся, она захихикала. Он наклонился к ней и дунул ей в лицо, челка снова затрепетала.

– Не надо, – со смехом сказала она.

– Ты здесь с родителями?

– Да.

– И чем ты целый день занимаешься?

– Пишу роман, – ответила она.

– Правда?

Его удивление напомнило ей то невероятно приятное удовольствие, которое испытываешь, надкусывая трюфель с ликером.

– Да, хотя я уверена, что ничего хорошего у меня не получится, – сказала она, глядя в землю. – Но я все равно закончу книгу где-то в следующем году. Думаю, что к весне.

– Впечатляет, – заявил он. – Жаль, что у меня нет времени на написание книг.

– Нужно находить время на важные вещи, – улыбнулась она.

Мужчина подошел поближе к воде, а потом она увидела, что он снимает обувь.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Хочу почувствовать песок и воду ступнями, – ответил он, покачиваясь на одной ноге, пока стягивал обувь с другой. – Боюсь, что я немного пьян. – Он свернул носки и засунул в обувь. – Терпеть не могу ходить в ботинках по пляжу. Кажется, что они давят. А ты любишь ходить босиком?

Она согласно кивнула и наклонилась, чтобы снять новые белые тенниски, которые ее мать купила специально для этой поездки, отмахнувшись от ее просьбы купить сандалии с перепонкой между большим и указательным пальцами. Мать посчитала ее желание прихотью, которая говорила об отсутствии утонченного вкуса. Развязывая шнурки, она чувствовала, как напряженно мужчина ее рассматривает. В ответ она тоже украдкой на него поглядывала, медленно снимая носки.

– У тебя невероятно нежные ножки, – заметил он, а когда она выпрямилась, положил руку ей на плечо. – Ты знаешь, какая ты привлекательная? – спросил он и склонился к ней, его глаза напоминали зеленые кошачьи.

– Не надо, – сказала она, и легкость, которую она только что чувствовала, вдруг превратилась в тяжесть, которая придавливала ее к земле.

Они находились только вдвоем в погруженном в тень уголке дюн между отелями, вода подходила все ближе и ближе – начинался прилив. Песок оказался холодным и жестким и совсем не прогибался под ее ногами. Он очень сильно отличался по ощущениям от того, по которому она ходила днем.

Не то что она не помнила случившееся тем вечером под фейерверком, просто она предпочитала думать об этом как о случившемся с кем-то еще. С девочкой, с которой она вместе училась в школе или даже подругой сестры. Или могло быть так, что это не случилось ни с кем. Может, это просто история, которую ей рассказали в качестве предупреждения – о глупой девочке, которая пыталась изображать из себя взрослую женщину.

Она тянула Джонатана из Центрального парка и решила срезать путь – пройти сквозь длинный ряд запряженных лошадьми карет. Несмотря на шоры на мордах лошадей, ей казалось, что их глаза цвета отполированного красного дерева следят за ней, вылезают из орбит, а их белки изрезаны многочисленными красными сосудиками.

В тот вечер в Кадисе в нее вселился дьявол, – решила она с поразившим ее апломбом, а теперь он пробирается в ее дом, как тараканы, – сквозь какую-то незаметную щель. Он нашел этот проем, и вскоре он туда залезет.

Глава XXVI

Она плохо спала. Ей снилось несколько снов, целая серия, в которой она заимствовала отражения других женщин в зеркалах, воровала их дома и жизни и в отчаянии пыталась поспевать за ними, жить в их браке и поддерживать их социальный статус. В один момент она встала с кровати, чтобы сходить в туалет, а потом с диким разочарованием и болью в мочевом пузыре поняла, что этот поход ей только приснился, и ей снова придется прилагать все усилия.

На следующий день, когда миссис Марч обнаружила себя стоящей в прихожей в пальто и шляпе, она не понимала, собиралась ли она уходить или только что вернулась. Она слышала, как Марта суетилась где-то в квартире у нее за спиной, двигала мебель, открывала окна. Миссис Марч попыталась восстановить у себя в сознании прошедшую часть дня, хотя бы примерно – она позавтракала, приняла душ, обсудила с Мартой карпаччо из говядины. Воспоминания были фрагментарными, и в любом случае получалось слишком много пробелов. Она посмотрела в зеркало в позолоченной раме рядом со шкафом, в котором висела верхняя одежда. На нее в испуге уставилось ее отражение. Сквозь стену от соседей доносилась джазовая танцевальная музыка – легкие звуки пианино и дерзкие, пафосные звуки саксофона. Миссис Марч решила, что собиралась уйти, и вышла из квартиры. Может, ей просто захотелось уйти.

Дневной свет на улице показался ей странным – словно она вдруг очутилась на съемочной площадке с искусственным освещением. Миссис Марч испугалась, что в любой момент декорации могут сдвинуться, и окажется, что все вокруг нее – это плоские листы картона.

Она на автопилоте дошла до бакалейной лавки и в полубессознательном состоянии вошла в автоматически раздвинувшиеся двери. Внутри ярко горели неоновые вывески на «звездах», оповещая о скидках этой недели. По громкоговорителю куда-то звали сотрудников, слова сопровождались треском. На миссис Марч уставились мертвые рыбины с раскрытыми ртами, обложенные льдом. Она прогулялась по проходу мимо полок с крупами с таким выражением, словно наслаждалась видами на Елисейских Полях. Этот проход всегда казался ей самым любопытным – такие яркие краски на одинаковых коробках. Герои мультфильмов словно угрожали прямо сейчас на тебя прыгнуть, кричали тебе, чтобы выбрала их.

Она завернула в соседний проход и резко остановилась при виде что-то выбиравшей там женщины. Она стояла, повернувшись спиной к миссис Марч, но что-то в ее облике показалось миссис Марч знакомым – она и раньше видела эту шубу, широкие, слегка сгорбленные плечи, руки были опущены, а локти выставлены, словно она что-то выжимала. Кто-то внезапно похлопал ее по плечу, и миссис Марч подпрыгнула, потом повернулась и увидела одну из своих соседок, но она и под дулом пистолета не смогла бы вспомнить, как ту зовут.

– Как вы, дорогая? Как Джордж? Мы сто лет с вами не болтали! – Женщина так быстро произносила предложения, что не было никакой возможности вставить ответ. – Думаю, что в последний раз я видела вас на вечеринке у Милли Гринберг… нет, не думаю, что вы там были. Но в любом случае, раз мы вспомнили Гринбергов, не уверена, что вы слышали…

Миссис Марч знала Гринбергов только поверхностно, но соседка продолжала сплетничать – и миссис Марч узнала, что Милли Гринберг сейчас находится в процессе позорного развода, потому что ей изменил муж (и явно заслуженно, потому что она сама изменяла своему бывшему мужу с нынешним, когда он был еще женат на своей первой жене). Женщина – как там ее звали? – активно жестикулировала, пока все это рассказывала, и миссис Марч то и дело видела волоски у нее на руках – густые и черные, торчавшие из рукавов и доходившие до запястий, а там их часть запуталась в часах. Она вспомнила, как эта соседка вручала яблоки расстроенным охотникам за конфетами под предлогом заботы о здоровье их зубов. Она была из тех, кто жалуется на соседских собак, обвиняя их в агрессивности только из-за их размера.

– Вот что происходит, хотя в это трудно поверить.

– Но они всегда казались такими счастливыми, когда я видела их вместе, – заметила миссис Марч.

– О, не будьте такой наивной, – рявкнула женщина. – Я знаю массу пар, которые, если взглянешь на них, кажутся так сильно влюбленными друг в друга, но они все врут, все. Вот я знала Энн или, по крайней мере, думала, что знаю, и мне очень обидно, что она не поделилась со мной своими проблемами.

– Может, она хотела, но не могла.

– Чушь. Я ей рассказывала про все мои проблемы, про операцию у моей свекрови – жуткое дело! – и о том, как у меня по вторникам всегда плохое настроение, потому что мой отец обычно пил по вторникам и плевал на нас.

– Боже!

– Да, вот так. Все серьезно. Я оголила свою душу перед этой женщиной. А что она дала мне взамен?

Последовала пауза, и миссис Марч задумалась с беспокойством, не был ли это риторический вопрос. Но затем соседка фыркнула, выражая досаду, и, к счастью, продолжила говорить сама.

– А теперь Энн придется переехать в квартиру гораздо меньшего размера, она в депрессии и, похоже, ни с кем вообще не разговаривает. Ну, если отталкиваешь от себя людей, то люди, знаете ли, потом сами не станут к тебе подходить. Так всегда говорит моя сестра.

– А Энн может позволить себе новую квартиру? – спросила миссис Марч, вопрос был вызван простым любопытством. – Я думала, что она не работает.

– О, ей пришлось найти работу. Она работает неполный день в адвокатской конторе. Похоже, ее муж оказался приличным человеком и устроил ее туда.

– Как мило с его стороны, – высказала свое мнение миссис Марч.

– О нет. Там все знают про интрижку ее мужа. Подождите, может, еще окажется, что и его любовница работает в той же конторе.

– О боже! Надеюсь, что нет.

– Не думаю, что Энн сможет оправиться после такого удара. Знаете, она ведь могла стать великой художницей, она же очень хорошо рисует. Но она от всего отказалась ради него.

Миссис Марч задумалась, а не могла бы и она сама тоже стать кем-то. Не только женой и матерью. Она представила себя в одиночестве в убогой, пропитанной влагой квартире, представила, как идет по утрам в какой-то унылый офис и не покупает больше ни для кого оливковый хлеб. И на самом деле не знает, куда двигаться дальше, что делать, кем быть.

– Бедная Энн, – сказала она.