С того момента, как преподаватель журналистики открыл первую фотографию на белом экране, повешенном на ту самую классную доску, где Даллас когда-то писал новые строфы своих стихов, в ее голове роились сумбурные воспоминания; и она никак не могла отвязаться от них.
Что сказал бы Даллас, узнав, что последний приют ему уготован на дне озера Лумис в его любимом «Додже Чарджере»? Скорее всего, это было бы что-то из серии «Не думаешь ли ты, что это грубоватое клише? Какая-то дикая смесь рокерского драйва Брюса Спрингстина[14] с модернистской эстетикой Вирджинии Вульф[15]…»
Ей вспомнилась любимая строка из его стихотворения:
– Я посчитала, что нам с Дарреном следует расстаться…
Из-за разоблачения его местонахождения Энди почувствовала себя так, словно ее не привлекающая внимания родинка вдруг разрослась и почернела.
– Что?
– Мы с Дарреном решили, что будет лучше, если…
Впереди поблескивали темные воды злосчастного озера.
– Не слышу тебя!
– Я ухожу от Даррена! – заорала миссис Марч в трубку, которую прижимала к левому уху, при этом пальцем затыкая правое.
Они с Йеном оба высказались по поводу того, как потрясающе, что Далласа случайно нашли после стольких лет. Коротко обсудили, что надо бы послать сообщение Джорджине, но Энди решила подождать, поскольку Джорджина все равно приедет в воскресенье забирать ее из аэропорта.
За этим криком последовало молчание, потом миссис Турп холодно сказала, используя короткие фразы:
– Хорошо. Спасибо. Удачи во всем.
Во время вечерней встречи в баре с Томом Харкинсом и несколькими другими родителями Том вспоминал, какое подрывное действие оказало исчезновение Далласа, несмотря на то, что все, казалось, привыкли к заменам внештатных преподавателей и просто продолжали учиться, заканчивая учебный год.
После этого трубку повесили, и миссис Марч вышла из телефонной будки, больше не сказав ни слова Даррену, который все это время ходил взад и вперед перед ней и промок до нитки. Она позволила себе поплакать шестнадцать минут, вспоминая их отношения, – именно столько времени ей потребовалось, чтобы дойти до своего общежития.
«Казалось» — вот ключевое слово.
Выйдя замуж за Джорджа, миссис Марч сняла с себя запрет на употребление спиртного и стала получать удовольствие от вина и «Кир Рояль» [12], которые подавали на мероприятиях, куда приглашали ее становившегося все более популярным мужа. Количество мероприятий росло. Одним из них оказалось эксклюзивное посещение Музея Метрополитен после закрытия. Для них провели индивидуальную экскурсию по выставке, которая еще только должна была открыться, а после этого в буфете «для своих» проводилась коктейльная вечеринка. Приглашенные перемещались от стола к столу, держась за них так, словно это были спасательные шлюпки.
Для нее исчезновение Далласа стало таким же событием, как и само его появление в кампусе.
Именно на этой вечеринке миссис Марч снова встретила Даррена. После их разрыва прошло восемь или девять лет, но у Даррена были все те же прыщеватые щеки, те же вьющиеся волосы, на нем была такая же полосатая хлопчатобумажная рубашка, как он носил всегда (хотя миссис Марч расстроилась, поняв, что конкретно эту рубашку не знает – словно у нее осталось право вечно знать весь состав его гардероба).
Событием, чреватым особыми перспективами.
Когда к разговору присоединились новые родители, высказав опасение, не могло ли это быть убийством, Йен успокоил их, изложив самую популярную версию — Даллас напился и совершил самоубийство.
Джордж оживленно с кем-то беседовал и не обращал на нее внимания, что дало ей возможность подойти к Даррену, который в уголке потягивал что-то розовое. Она похлопала его по плечу, а когда он повернулся, у него вытянулась физиономия.
А потом и сам Йен изрядно напился.
– О, это ты, – сказал он.
Выпив слишком много коктейлей, ее муж обычно начинал храпеть, едва коснувшись головой подушки, но прошлым вечером смешение алкогольных напитков, тревожное напоминание о смертности жизни и предвкушение секса в отеле оживили его, пробудив не только страсть и возбуждение, но и необычайное упорство, не проявляемое в постели уже много лет.
Только потому, что на них смотрели люди, миссис Марч громко рассмеялась, притворяясь, будто он пошутил.
Энди нравилось, что его переполняла нежность, когда они возвращались в гостиницу из «Огней рампы» — единственного бара в городке. То, как он тыкался в ее шею, спускаясь к вырезу декольте, напомнило первый год в этой школе, когда они тайно бегали целоваться в лесок за общежитием или за трибуны стадиона «Халкотт-филд». Да и, в сущности, в любое местечко, где можно было побыть наедине хотя бы самую малость.
– Я тебя уже видел, – продолжал Даррен. – С профессором Марчем. Вы на самом деле встречаетесь?
Неистовая страсть их вчерашних любовных игр напоминала те времена, когда они, будучи учениками десятого класса, только начали заниматься сексом. Если ей и не хватало возбуждения, то его страсть с лихвой восполняла эту нехватку.
Он перевел взгляд на Джорджа, который продолжал с кем-то болтать.
Энди вдруг осознала, что ее больше волнует то, о каких своих мыслях Йен мог умолчать. Она всегда понимала язык его жестов, особенно когда они бывали в компаниях, где ему меньше всего хотелось выразить свои истинные мысли. Движение плеч во время разговора или слегка приподнятая бровь выдавали то, что он считает собеседника полным дерьмом, а когда ему бывало скучно, он начинал неосознанно звенеть мелочью в брючном кармане. Не считая того, что когда Йен слегка покручивал часы на запястье (а если крутил их долго, то его явно что-то беспокоило), то предпочитал вообще ни о чем не думать. Прошло больше двух десятилетий, но он действительно знал Далласа только в контексте бильярдного клуба псевдокрутых мачо, ставшего на редкость популярным среди парней двенадцатого класса.
– Да. На самом деле мы женаты, – с нескрываемой гордостью объявила миссис Марч, приподнимая руку, на которой блестело внушительных размеров кольцо. – Он больше не профессор, – добавила она, надеясь, что Даррен поинтересуется последними успехами Джорджа.
Верно ведь?
– Мне следовало догадаться, – обиженно фыркнул он.
Он не знал ее тайну. Не мог узнать. Даже самые крепкие браки скрывают крохотные трещинки, однако их расширение может привести к разрушению крепчайших основ.
– Догадаться о чем?
Утром Энди проснулась, собираясь сказать, как ей понравилась прошлая ночь, то есть опять начать процесс заклеивания трещины. Но передумала, заметив, что с похмелья муж проснулся не в духе и застрял в ванной, где принимал душ и брился до самого выхода на завтрак. На поздний завтрак с их дочерью, вставшей на путь начинающего репортера, чтобы расследовать, как и почему встретил свой конец Даллас Уокер.
– Что ты изменяла мне с профессором.
– Я не делала ничего подобного. – Миссис Марч сглотнула.
Энди становилось тошно, и у нее начинала болеть голова при одной только мысли о том, что Кэссиди сумеет раскопать даже малейшие обрывки сведений о пребывании Далласа в Гленлейке. Докопаться до причины его внезапного исчезновения.
– Конечно, делала! Кто-то сказал мне, что видел вас вместе уже на следующий день после того, как ты меня бросила. Даже двое суток подождать не могла, да?
Миссис Марч лишилась дара речи. Это выглядело глупо, хотя и льстило ей – кто-то потратил такие усилия, посчитал ее достаточно важной, чтобы следить за ней.
Берег был безлюден. На легких озерных волнах лениво покачивался понтон. Эти волны добегали до спасательной вышки, основание которой покоилось на самом дне. Поблизости находилась одна из множества велопарковок, разбросанных по всему кампусу, с несколькими ярко-красными школьными велосипедами. Энди не сразу смогла поймать равновесие, но вскоре она уже катила по дороге вдоль берега.
– И конечно, ты нацелилась на профессора, – продолжал Даррен. – Все, что ты делаешь, ты делаешь напоказ.
– Не глупи.
– А я сам тебе хоть когда-нибудь нравился? Или ты выбрала меня, потому что я из богатой семьи?
По иронии судьбы, день выдался необычайно поэтичный. Бездонное лазурное небо украшали невероятно пухлые облака. В теплом воздухе сквозила прохлада, предупреждая о скором наступлении зимы. Под шинами велосипеда с хрустом ломались опавшие листья, а их собратья, еще цеплявшиеся за ветви деревьев, в своем цветовом бунте пронзительно возвещали о неминуемой кончине.
Миссис Марч уже собиралась заметить, что у ее семьи гораздо больше денег, чем у его, но вместо этого шикнула на него.
– Люди смотрят, – сказала она.
«Очеловеченная природа, — однажды заметил Даллас, — привносит в человеческое понимание то, что скрывается за пределами нашего понимания».
– Ну, должен тебе сказать, что теперь у меня все хорошо. Меня взяли на работу в «Нью-Йоркер». Платят хорошо, как ты, возможно, знаешь.
Вот и он скрывался все эти годы прямо здесь, под зримой гладью озерного пейзажа…
Новость немного уколола, потому что Джордж недавно предлагал один свой рассказ в «Нью-Йоркер», и ему там категорически отказали.
– Поздравляю, – смиренно произнесла миссис Марч.
В первое время ходило много вполне правдоподобных слухов, хотя нынешняя версия насильственной смерти от рук преступника казалась откровенной натяжкой. Остальные версии сосредотачивались вокруг того, что Даллас сбежал и живет себе под псевдонимом, затаившись в какой-то глуши: Мексике, Центральной Америке, а может, даже в джунглях Австралии. Разумеется, считали, что во всем виновата женщина… и не просто женщина, заметьте, а соблазнительная сирена, чьи волшебные песни пленили его и сбили с пути истинного.
Ей страшно хотелось выплеснуть на него содержимое бокала или плюнуть ему в лицо, но она этого не сделала. На самом деле ей хотелось узнать, кто рассказал ему про нее и Джорджа и кто еще об этом знает, об этом маленьком пятне на ее репутации. У нее кружилась голова от выпитого алкоголя и музыки, она пошла прочь от Даррена и мучилась теперь из-за своих глупых, ничего не значивших «поздравлений». Ей удалось, хотя и приложив усилия, казаться веселой и беззаботной до окончания вечеринки, и все это время избегать дальнейших встреч с человеком с вьющимися волосами, голова которого все время угрожающе мелькала в толпе.
Все эти годы Энди время от времени пыталась найти его следы в «Гугле». Но ни разу не обнаружила ничего нового, кроме сборника коротких рассказов, благодаря которым он и стал известным в литературном мире, книжки стихов, отмеченной премией «Лос-Анджелес таймс» и укрепившей его славу, да нескольких стихотворений, опубликованных в литературных журналах до появления в Гленлейке.
Потом она узнала, что Даррен ей наврал – она ненавязчиво расспрашивала о нем общих знакомых. Он работал просто курьером, да к тому же еще и малооплачиваемым. Джордж поднимался все выше и выше, а Даррен, насколько могла судить миссис Марч, не смог войти в литературное сообщество (да и ни в какое другое тоже). Она выиграла. Теперь она только отчаянно надеялась, что Даррен никогда не увидит последнюю книгу Джорджа. Ведь она могла бы принести ему такое удовлетворение.
Энди заметила группу белых дубов. Теперь они подросли, но стояли все в том же семейном порядке, что и раньше: как папа, мама и малыш. Она свернула с дороги, нашла большой плоский камень, служивший дорожным ориентиром, и, спрыгнув с велосипеда, спрятала его в кустах, чтобы случайный прохожий не надумал укатить на нем обратно в кампус. Сорвав с одной из нижних ветвей белого дуба сладкий зеленый желудь и покусывая его, Энди пробиралась дальше по заброшенной дороге, поросшей сокровенными воспоминаниями.
Глава VII
День, на который была запланирована вечеринка в честь Джорджа, приближался с приводившей в смятение скоростью. Эта тема, казалось, висела в воздухе как прорывающийся и просачивающийся всюду туман. Она маячила над всеми разговорами, которые вела миссис Марч, ждала ее у каждой паузы. Казалось, что с ней соглашалась квартира – в каждой комнате навели красоту, по-новому расставили мебель, чтобы освободить побольше места. Квартира ждала – но как-то укоризненно.
Миссис Марч была слишком возбуждена, чтобы что-то есть, но попросила Марту приготовить ей что-то легкое – «чтобы не набивать живот». Она не хотела, чтобы Марта знала, как она волнуется из-за вечеринки, как та занимает все ее мысли, и отправила на задний план все остальные приоритеты.
Она вяло клевала овощи, запивала кусочки большими глотками воды, дышала через рот, как она делала, когда была маленькой девочкой, а ее заставляли есть то, что ей не нравилось. Высокие напольные часы в деревянном корпусе неодобрительно тикали в прихожей, напоминая судью Викторианской эпохи в парике, щелкающего языком и – когда они отбивали какой-то час – звонящего в колокол на ступенях суда, чтобы объявить ее виновной.
Повар и официанты уже все приготовили и отправились переодеваться в форму. Внезапно миссис Марч подумала с негодованием, что они уже все вернулись или никогда и не уходили и прячутся в коридоре, чтобы ее испугать. Она оттолкнула от себя тарелку с овощами, а потом положила на нее салфетку в попытке скрыть, как мало съела.
И отправилась в спальню, когда Марта принялась убирать со стола. В это время дня в комнату падал прямой солнечный свет, и лучи пронзали ее так, словно наносили по ней удары кинжалом. Миссис Марч задернула шторы, опасаясь, что у нее разболится голова. Она сбросила обувь и легла на кровать, поправила юбку и уставилась в потолок, положив руки на живот. Попыталась вздремнуть, но пульс отдавал глухими ударами ей в уши, сердце стучало так громко, что она не могла не обращать на него внимания. К тому же у нее появилась уверенность, что она допустила какую-то ошибку с организацией вечеринки, которую невозможно исправить, и от этой мысли ей было не отделаться. А в каком состоянии сейчас находятся ее гости? В таком же состоянии ожидания? Вечеринка парализует каждую их мысль, доминирует над каждым делом, которым они занимаются? Вероятно, нет. Она сглотнула, в горле у нее пересохло, было больно глотать. Взглянула на часы на запястье, руки дрожали, начался нервный тик. Она лежала и смотрела на часы до без четверти четыре – решив, что, самое раннее, позволит себе начать одеваться к вечеринке только в это время.
Она вскочила с кровати и открыла дверцы встроенного шкафа. Ее уже давно мучило подозрение, что, хотя ее гардероб и подобран со вкусом и вещи у нее хорошего качества, она не умеет их правильно сочетать и выдерживать стиль. В результате они выглядят дешевыми, безвкусными и просто жалкими. Она подозревала, что это можно сказать и про ее мебель, а на самом деле и про все принадлежавшие ей вещи, но в особенности про одежду. Похоже, что одежда не шла ей так, как она шла другим женщинам: все оказывалось или слишком обтягивающим, или слишком коротким, или висело на ней как на вешалке – вещи становились бесформенными, вздымались и шли волнами. Всегда казалось, что она надела чужие вещи.
Миссис Марч стояла неподвижно перед шкафом, осматривая ткань и рисунки на платьях, юбках и брючных костюмах. Как странно, подумала она, что наступит день, когда она выберет последний комплект, который на себя наденет. Последнюю блузку, которая будет вздыматься у нее на груди с каждым ее дыханием, последнюю юбку, которая будет прижиматься к ее животу, когда она будет есть. Совсем необязательно, что она в них умрет (в сознании промелькнули вспышки – больничные ночные рубашки) или ее в них похоронят (ее сестра, всегда строго следующая протоколу, вероятно, выберет самый скучный наряд, который ей меньше всего идет), но все равно это будут последние вещи, которые она выберет сама, чтобы надеть. Она умрет сегодня вечером, до того как начнется вечеринка, и не сможет выполнить роль хозяйки? Пока она усиленно проигрывает в голове этот сценарий, он не должен воплотиться в жизнь. Она часто играла сама с собой в такую игру. Если она задумается, не станет ли ее наряд самым последним, то он и не станет. Если она представит, как умирает сегодня, то не умрет. Это был глупый предрассудок, но на самом деле какие шансы на то, что случится что-то ужасное, когда ты этого ожидаешь? Очень низкие. Никто никогда не говорит: «Моя жена сегодня умерла, как и ожидалось» или «Я попала в ужасную аварию, как и предсказывала».
Она просмотрела вешалки в поисках платья, о котором думала с тех самых пор, как они вообще решили провести вечеринку. Это было платье темно-зеленого цвета с длинными рукавами. Кожа в верхней части ее рук стала дряблой и отвислой с возрастом, и она их специально скрывала.
Сегодня, решив не ездить на субботнюю экскурсию в Чикагский музей естественной истории, а также отказавшись от общения с Йеном и просмотра классного фильма, я отправилась в лес на прогулку. Офигенную Прогулку На Природе. В общем-то, особого выбора у меня не было: по заданию Далласа нам предстояло отправиться на природу и, вдохновившись ее красотами, сочинить отпадное стихотворение.
И сдать его в понедельник.
Джорджина приглашала меня погулять с ней завтра, но родители Йена приехали на собрание попечителей. Они уезжают завтра, но меня пригласили на прощальный семейный обед. Иными словами, для прогулки оставалась только суббота.
Я уже ходила на факультатив достаточно долго, чтобы понять, какой смысл Даллас вкладывает в определение «отпадности». Заданное стихотворение — в его понимании — должно каким-то образом охватывать творчество Роберта Фроста, изучаемое нами последнюю неделю: природные реалии, ясность, простота, метафизический подтекст и т. д. и т. п. Если это вообще возможно. То есть если мы специально изучали этого Роберта Фроста.
Я начала прогулку по кампусу, приглядываясь к деревьям, птицам и газонам, и всему прочему окружению. Но вместо вдохновения у меня мелькнуло желание отправиться в школьную библиотеку, найти по возможности самый старый, запыленный поэтический сборник и вытащить из забытья одно-другое готовое стихотворение. Жаль, конечно, но нет ни малейшего риска того, что благодаря энциклопедическим знаниям Даллас помнит все когда-либо написанные стихотворные опусы. Не думаю, к примеру, что кому-то взбредет в голову выдавать за свое творчество стихи некоего Джона Смита или ему подобного виршеплета, и, уж конечно, не тому, кто сам написал полсотни искренних и честных стихов. И вообще, любой плагиат грозит позором и исключением из школы. Согласно этическому кодексу Гленлейка.
Естественно, вместо библиотеки я направилась к озеру Лумис, прихлебывая воду со вкусом пластика из походной бутылки и умоляя природу подарить мне вдохновенную мелодию.
Однако услышала лишь странный приглушенный шум.
Оглядевшись, я увидела приземистый, вызывающе мощный автомобиль перламутрово-голубого цвета, с решетчатой облицовкой радиатора, похожей на разинутую пасть.
Когда машина замедлила ход и остановилась около меня, я заметила за рулем самого дьявольского красавчика.
— По общему мнению, мистер Фрост в данном случае говорил: «Середина дороги — там, где проходит белая полоса, — худшее место для езды», — процитировала я.
— Интересно, как далеко он продвинулся по этой полосе, — рассмеявшись, заметил Даллас. — Вполне вероятно, что он наблюдал за движением из-за придорожных деревьев.
— Может, потому, что он, так же как и я, не испытывал еще в полной мере лирического вдохновения от прогулки на природе.
— Вероятно, потому, что настала пора для творческого урока на свежем воздухе. — Даллас перегнулся через пассажирское кресло и открыл дверцу. — Залезайте.
Следующее, что я помню, как мы, пролетев полдороги вокруг озера, припарковались возле стайки белых дубов.
Когда вылезли из машины, Даллас сорвал желудь с одной из нижних веток.
— Попробуйте, — предложил он.
— Я же не белка.
— А вы представьте, что белка. И на самом деле такие дубы плодоносят лишь раз в четыре года.
— Разве желуди у них не ядовитые?
Даллас покачал головой, откусил кусочек желудя и оглянулся на светлые стволы деревьев.
Я тоже попробовала. Как ни странно, желудевая плоть оказалась сладкой.
— А теперь следуйте за мной.
— Далеко ли?
— В такое место, что я искал всю жизнь, а нашел совсем недавно.
Мы вышли на грунтовую дорогу, изрезанную глубокими колеями, где, как сказал Даллас, он не рискнул проехать на своем «почти новом «Чарджере 69».
Вероятно, мне следовало бы испытывать некоторую неловкость, гуляя по лесу с преподавателем, но я ее почему-то не испытывала. Ведь, пока мы гуляли, он в основном читал мне лекцию о местных иллинойских деревьях и растениях, и о символизме природы в поэзии.
— Видите? — спросил Даллас, показывая на большой серый гриб, похожий на слоновье ухо и, должно быть, ядовитый. — Он навеял мне основную идею «Двух бродяг в распутицу».
— Светлые и темные стороны природы, — добавила я, вспомнив вчерашнюю лекцию.
— Браво до гениальности, мисс Блум!
Показалось ли мне, что Даллас особенно подчеркнул слово «гениальность»? Неужели он действительно считал меня такой?
— Шагая по песчаному пляжу и глядя, как волны разбиваются о берег, я определенно чувствую и опасность, и краОна нашла платье между двумя твидовыми брючными костюмами и вытащила его. Вспомнила, что надевала его только один раз – на ужин несколько месяцев назад, когда они с Джорджем встречались с его кузеном Джаредом. Хотя она очень внимательно изучала список приглашенных на сегодняшнюю вечеринку, теперь из подсознания всплыл страх – а что, если и Джаред числится среди гостей? Это не давало ей покоя. В прошлом миссис Марч встречалась с Джаредом только два раза, и нельзя допустить, чтобы на двух из трех встреч с ним она появлялась в одном и том же платье. Конечно, он тепло с ней поздоровается, явно ожидая, что жена его знаменитого кузена произведет на него впечатление. Но, поняв, что она надела то же самое платье, те же драгоценности, у нее та же прическа, он, несомненно, переключит внимание на более стильных женщин в комнате.
оту. Но здешняя природа для меня слишком… банальна.
— Вы не можете изжить в себе девушку из Калифорнии… — Он с легкой усмешкой покачал головой. — Как же вы оказались в этой лучшей частной школе, равно удаленной как от Западного, так и от Восточного побережий?
— Это, в общем, долгая история.
— Но мы же пока не торопимся. И вы, кстати, можете опустить историю приезда сюда, сославшись на ценную школьную программу, способствующую литературному творчеству. Мне известно, что вы появились здесь как своего рода литературный вундеркинд и до сих пор умудряетесь удивлять всех своими талантами и обаятельной индивидуальностью.
Я почувствовала себя польщенной до глубины души и в то же время на редкость уязвимой.
— В какой-то мере, — удалось выдавить мне.
— Вздор, — возразил он, — вы уже покорили здесь всех и каждого…
— Кроме вас, естественно?
— А вы не думаете, что мы с вами, — вдруг спросил Даллас, так резко остановившись и повернувшись ко мне, что я едва увернулась от столкновения, — отличаемся от всех?
— Наверное, отличаемся, — согласилась я, отметив, что вблизи исходящий от него запах сигарет дополняется каким-то благоуханием. Приятный мужской запах… или по крайней мере так могло пахнуть от человека, который не ленится почаще менять свои синие рубашки, избегая стирки.
Мы продолжили путь в молчании, насыщенном звуками природы. Ветер шелестел листьями, воздух оживляло стрекотание цикад, щебетали птицы, готовясь к предстоящему путешествию на юг, а высоко в небе даже пролетал самолет.
— Мой отец создал для меня миф, и три последних года я провела в попытках соответствовать ему, — наконец призналась я.
Впервые. До сих пор я не признавалась в этом никому. Даже Йену.
— Судя по всему, вы преуспели.
— Мне понравился и сам Гленлейк, и его писательская программа, — сказала я, надеясь, что он не увидит, как покраснели, должно быть, мои щеки, — но приезд сюда не был результатом моего выбора.
— Вас сбагрили в школу-интернат в расцвете вашей юной жизни в Беверли-Хиллз?
— Скорее уж в расцвете папиной карьеры и его новой роли по жизни — любящего мужа и любящего отца для моей мачехи и мелких сводных сестричек, с постоянными посягательствами на мою свободу.
— Ну и дела! — воскликнул Даллас.
— Честно говоря, все это лето я провела, слушая включенную на полную громкость «Улицу Сезам» и скучая по Гленлейку.
— А что же ваша родная мать?
— Умерла, — сообщила я тоном, не допускающим дальнейших обсуждений, явно осознав, что надо пресечь дальнейший разговор на эту тему.
— Извините, очень жаль, — откликнулся Даллас, поняв намек.
Я старалась не думать о маме. Слишком болезненными оставались воспоминания. Но иногда я избегала мыслей о ней потому, что почти не сомневалась: теперь она стала всевидящей и вездесущей.
Глупо, я понимаю.
Дальше мы шли в молчании. Наконец деревья расступились, и закончилась сама эта изрытая колеями дорога. Мы оказались на травянистой поляне с видом на озеро.
Даллас взял меня за руку и подвел к скалистому выступу. Я пыталась убедить себя, что моя нервная дрожь вызвана тем, что я смотрела с отвесного обрыва на блестевшую далеко внизу воду. Но это не объясняло, почему мои пальцы вдруг стали на редкость чувствительными. Из головы улетучились все мысли, кроме той, что учитель коснулся меня и моя рука соприкоснулась с его рукой. Странное, почти интимное прикосновение. Я лишь надеялась, что моя ладонь не вспотела.
Быстро отступив назад, я сказала:
— Я боюсь высоты.
— Вы в безопасности, — прошептал Даллас, мягко подводя меня обратно к краю, — уверяю вас.
Я постаралась успокоиться, но ноги предательски дрожали.
— Под этим прекрасным спокойствием таятся смятенные и бурные течения, — продолжил он, отпустив мою руку и мягко, но крепко обняв меня за плечи. — А теперь закройте глаза.
Я закрыла.
— Когда вы откроете их, я хочу, чтобы вы описали мне все, что увидите перед мысленным взором. И почувствуете.
Я долго стояла, зажмурившись, но наконец, опять глянув вниз, сказала:
— Отвесная земная твердь скалы отступает перед…
— Перед?
— Хладным, волнуемым ветром серебром волн…
— Неплохо. Но вы можете лучше.
— Уверенных в том, что осень и зима принесут… ледяные объятия. Ведь под этой водной гладью сокрыто неведомое…
— Превосходно, — оценил Даллас, отводя меня от края, и, заглянув мне в глаза, добавил: — Искренне.
Ее взгляд упал на платье насыщенного голубого цвета с открытыми плечами, скрытое в глубине шкафа. Она никогда его не надевала. На самом деле с него еще даже не срезали бирку. Она подумала: «Какой насыщенный, но при этом элегантный цвет! Маловероятно, что кто-то еще из гостей выберет вещь такого же цвета». Но, к сожалению, платье было без рукавов. Она вытащила и его из шкафа и осмотрела оба платья, держа их в руках. Голубое, конечно, было красивым, но миссис Марч не могла рисковать: а вдруг кто-то сфотографирует ее голые руки? Она сунула его назад в шкаф.
Потом сняла с вешалки темно-зеленое платье, осторожно отнесла к кровати, словно это был спящий ребенок, и расправила на покрывале. Рядом с платьем она положила золотую брошь и круглые золотые серьги.
Стоя на краю скалы, Энди смотрела вниз с трепетом, резко отличавшимся от того волнующего чувства, что она испытала здесь так много лет назад.
После этого занялась волосами, плотно накручивая их на термобигуди – одну прядь за другой.
Затем обработала ногти пилочкой, потом покрыла их лаком. Она сама всегда этим занималась, чтобы избежать встреч с профессиональными маникюршами, которые вполне могли начать критиковать состояние ее ногтей, как они часто делали в прошлом, спрашивая: «А почему у вас такие желтые ногти? Вы подолгу не смываете лак?» И спрашивали они это в присутствии других клиенток.
Вместо нетронутой природы, как в том далеком прошлом, где «отвесная земная твердь скалы отступала перед холодным, волнуемым ветром серебром вод», внизу топорщился взрытый машинами участок берега, оцепленный потрепанной желтой лентой.
Миссис Марч ждала, пока высохнут ногти, и при этом неотрывно смотрела на отстукивающие секунды часы. Затем сняла термобигуди. Когда она разворачивала один из локонов, одна трубочка, все еще оставаясь горячей, обожгла ей кожу на мочке уха сзади. Она резко втянула в себя воздух и промокнула горячее ухо влажным кусочком туалетной бумаги.
Да, берег выглядел именно так, как она представляла.
Потом разделась, стараясь не смотреть на свое обнаженное тело в зеркале. Кожа на животе так полностью и не восстановилась после вынашивания Джонатана. В нижней части живота виднелись растяжки, которые тянулись к густому темному треугольнику волос между ногами. Ей удалось, хотя и приложив некоторые усилия, всунуть обвисший живот в обтягивающий пояс телесного цвета, а потом она стала натягивать на себя темно-зеленое платье. Когда она наконец позволила себе посмотреться в зеркало в ванной, то улыбнулась – неестественно, словно позировала для фотографии. Слегка покачиваясь, притворяясь, что держит в руке бокал, она изобразила смех.
Женщина попыталась представить, как капот проржавевшего за долгие годы «Чарджера» поднимается из озерной глади, как изливаются из его разбитых окон потоки воды. Как автомобиль опускается на палубу баржи, и кто-то, первым открыв дверцу, видит покрытые илом, когда-то сине-белые, сделанные на заказ кожаные сиденья, рулевое колесо, когда-то блестевшее, как оникс, и… скелет.
– Спасибо, что пришли, – сказала она зеркалу. – Спасибо вам, что пришли.
После стольких лет неизвестности Даллас все-таки нашелся. Вырвался из-под этих испещренных солнечными бликами вод.
Она попробовала накрасить губы разными помадами – все они ни разу не использовались, были жесткими и блестели, как свечной воск. Но ей пришлось с яростью стирать каждую помаду, при этом она запачкала всю челюсть, потом стала тереть подбородок бумажными полотенцами, а потом в ярости специально провела по шее алой помадой, словно резанула по ней. Наконец, приняв свое поражение, она вернулась к скромной помаде кремового цвета, которой всегда пользовалась.
Она зажмурилась и вновь открыла глаза, точно так же, как сделала больше двух десятилетий назад на лесной прогулке.
Все еще окончательно не приняв решение, она стянула темно-зеленое платье, вернулась к шкафу и попробовала надеть голубое. Она поморщилась, когда увидела в зеркале выпячивающуюся верхнюю часть живота и руки, кожа на которых казалась одновременно и плотно натянутой, и обвисшей. Она сорвала с себя платье с приглушенным вскриком. Надела шелковую блузку – ту, которую обычно носила с принадлежавшими ее матери старыми запонками с горным хрусталем – и черную юбку, а потом в конце концов снова оказалась в темно-зеленом платье.
Но сейчас в мыслях промелькнуло лишь два слова: мутные воды.
Энди впервые подумала об одной странности — сейчас ей уже исполнилось столько лет, сколько было Далласу в тот день, когда он, видимо, умер.
Джордж появился дома в сумерках, когда миссис Марч экспериментировала со светом – с люстрой и торшерами, чтобы определить, какое сочетание ламп создаст уютную, но при этом полную драйва атмосферу. Она тихо напевала себе под нос, как может только спокойная и собранная женщина, но официанты не заметили ее представления. Они вежливо ее игнорировали, когда она баловалась со светом.
Она раздраженно посмотрела на часы на руке. Часть гостей уже, вероятно, находилась на пути к ним: семейные пары переругиваются в лифтах и на задних сиденьях в такси. У женщин так туго натянуты волосы, что они выглядят как после пластической операции, мужчины притворяются, будто купленные десять лет назад костюмы от «Армани» все еще прекрасно на них сидят.
А Кэссиди исполнилось столько же лет, сколько было в то время ей самой.
Она предпринимала последнюю несмелую попытку сменить платье, когда Джордж завязывал в ванной галстук. Внезапно ни с того ни с сего он сказал:
– Знаешь, Паулетта звонила, чтобы меня поздравить.
– О, правда? – произнесла миссис Марч.
– Так, не начинай.
Глава 5
– Что не начинать? Я просто сказала «О, правда?».
– Ну, это было очень мило с ее стороны. Она позвонила, несмотря на то, что сейчас занята съемкой…
– Но она же очень талантлива, – заметила миссис Марч.
Йен проснулся в смятении, услышав странный трезвон своего мобильника. В его голове еще крутились яркие картины сна, в котором они с Энди, как дежурные по общежитию Кэссиди, живя в том же здании, устраивали для находящихся на их попечении школьников праздничные выходные. В конце сна был момент паники в так называемой «сумеречной зоне»[16], когда его посетило леденящее душу откровение: «Как странно, похоже, мы с Кэссиди одного возраста!»
Сегодня бильярдный клуб отправился на выездную игру. Даллас сообщил, что поскольку ни одна из школ, где мы соревнуемся в «футболе[17], лакроссе и хоккее на траве» (как будто парни играют в хоккей на траве), не имеет «бильярдных команд», нам придется «устроить состязание в подходящей случаю обстановке». Она оказалась в баре.
Наши парни чуть не обделались, увидев перед входом настоящие «Харли-Дэвидсоны», хотя там и стояло всего два таких мотоцикла. Дело было днем, поэтому стильные байки не пробуждали воспоминания о жутких сценах из «Дома у дороги»[18] или еще какого-то триллера.
— Врожденная власть над жизнью пасует перед коварством трех шаров слоновой кости, — сообщив нам, что процитировал строчку из одного стихотворного цикла Эдвина Арлингтона Робинсона[19].
– Да, у нее очень здорово получается.
У миссис Марч внутри все опустилось, когда она представила, как эта гордость Джорджа Паулой будет проявляться на вечеринке. Она так напряженно работала и строила надежды, которые, вероятно, оказались слишком завышенными (мечты о том, что Джордж посвятит ей речь, скажет о своей любви к ней, гости среди прочего похвалят ее безупречный вкус), и теперь ей придется в этот вечер делить восхищение Джорджа с кем-то еще?!
И в этот момент зазвенел будильник смартфона.
– На самом деле у нее так хорошо идут дела, что она решила приобрести дом в Кенсингтоне, – продолжал Джордж, застегивая запонку.
Возвращаясь к реальности, Йен медленно встал, сразу почувствовав боль в спине, поскольку спал на скомканных покрывалах. Вернувшись с позднего завтрака, они обнаружили, что горничная еще не успела убрать номер, поэтому простыни пахли сексом, по́том, и к тому же его продолжало мучить похмелье… Стащив с себя брюки, Йен побрел в ванную, намереваясь второй раз за день принять оживляющий душ.
– Как мило.
«Не надо было пить третий, четвертый и пятый, — думал он, стоя под бодрящими струями горячей воды, — или даже шестой коктейль…»
– Да. Похоже, дом красивый – да еще в придачу является достопримечательностью. Она говорит, что когда мы приедем в гости, то сможем там остановиться.
Быть гостьей Паулы, быть благодарной ей за что-либо – нет! Это казалось чужеродным, фактически анафемой – и у миссис Марч даже начал дергаться глаз. Она взяла себя в руки, сосредоточив внимание на пальцах Джорджа, когда он застегивал вторую запонку. А она раньше видела эти запонки?
Вечер свернул с проторенной дорожки после провокационного откровения Уэйна Келли. После трех лет посещений Гленлейка в качестве отца Кэссиди и двух десятков лет периодических визитов на акции по сбору денег, Йен наконец перестал нервничать, решив, что тема Далласа Уокера похоронена навсегда.
– У нее на самом деле хорошо идут дела, – повторил Джордж себе под нос с отсутствующим видом.
А теперь, подобно призраку из собственного стиха, чертов поэт вернулся в Гленлейк, чтобы своим жутким видом разрушить спокойствие этого мира, самодовольно указывая пальцем на здешних тупых горожан, преподавая им урок, дабы вечно они жили в страхе.
Миссис Марч определенно не видела эти запонки раньше, и это вызывало у нее беспокойство. Она знала все запонки Джорджа, все галстуки и платки-паше [13], потому что большинство из них были ее подарками за годы их совместной жизни. Откуда взялись эти запонки? Она сделала шаг вперед, открыла рот, чтобы спросить, но тут зазвонил дверной звонок.
Однако Даллас Уокер не сочинял такого стихотворения.
Прибыли первые гости – группа из пяти человек, словно они заранее договорились где-то встретиться. Миссис Марч представила, как один из них говорит остальным: «О боже, но кто же захочет в одиночестве сидеть в квартире и разговаривать с ней?» В любом случае у нее вспотело под коленями от одной мысли, что придется вести светскую беседу с одним или двумя рано пришедшими гостями. При виде пяти она почувствовала облегчение, проводила их в гостиную и оставила там, а сама притворилась, будто ей требуется доделать какие-то дела. В данном случае это означало спрятаться в примыкающей к ее спальне ванной комнате, где она осторожно присела на опущенную крышку унитаза, чтобы не помять платье.
Вскоре квартира наполнилась создававшими шум гостями, зазвучал «Щелкунчик» – более живая, близкая к джазу версия, которую миссис Марч посчитала идеальным выбором для коктейльной вечеринки зимой. Она гармонично сочеталась с пульсирующими басами голосов и время от времени вступающими ударными – звонким смехом.
О чем, черт побери, думал Келли, привлекая к этому расследованию смешанную группу школьников из разных классов? Подростки, вероятно, воспринимают это как игру, но сама ситуация чревата опасными последствиями. Его родная дочь сегодня за завтраком задавала чертовски серьезные вопросы. Вооружив своих семинаристов граблями и лопатами, долбаный журналист отправил их на минное поле.
Несколько гостей – старые друзья Джорджа – подарили ему черно-белую фотографию его дедушки в рамке, который с серьезным видом позировал рядом со своим пятнистым английским сеттером. В одной руке он держал ружье, в другой – мертвую утку. Миссис Марч сразу ее возненавидела. Выражения лица мужчины и морды собаки – торжественные, величественные – казались абсурдными. И еще более абсурдным фотографию делало то, что кто-то посчитал ее достойной помещения в рамку. Миссис Марч отметила про себя, что, как только гости уйдут, нужно будет сразу же ее спрятать за шляпными коробками в шкафу.
Или, говоря конкретнее, скалу.
Вечеринка шла своим чередом, прибывали новые гости, в гостиной становилось все меньше места. Миссис Марч регулярно отправляла Марту в гостевую ванную – свернуть полотенца, вытереть сиденье унитаза и протереть пол легким дезинфицирующим средством с нашатырным спиртом. Резко пахнувшие пары нашатырного спирта смешивались со стойким, сочным запахом сосны. Получался такой незабываемый запах, что гости в будущем во время посещения больниц или проходя мимо магазина, когда хозяйка выливает на улицу воду после уборки, сразу же будут вспоминать последнюю вечеринку у Марчей.
Ту самую скалу.
Глава VIII
По крайней мере это выглядело как самоубийство. Даллас не мог свалиться оттуда случайно. Если повезет, полиция с этим согласится и дети не смогут найти ничего, что могло бы опровергнуть это предположение. Или узнать, кто из учеников видел Далласа вне класса в его последние дни…
Миссис Марч оглядывала женщин. Ее внимание особенно привлекла одна из них – лет двадцати пяти, может, и ближе к тридцати, но явно самая молодая гостья на вечеринке. Миссис Марч оглядела ее блестящие золотистые волосы, платье винного цвета – поразительно простого кроя, но прекрасно сидевшее на ее стройной фигуре. Миссис Марч внутренне сжалась, почувствовав себя неуклюжей и выставленной напоказ в самом непривлекательном свете: она выглядела так, словно очень старалась хорошо выглядеть. «Молодящаяся старушка», – как сказала бы ее мать. У нее были ослабленные волосы, гладкие и неказистые. Она даже не знала, какого они цвета! Она вспотела, и завитые на бигуди локоны стали развиваться, тонкие мокрые пряди упали на лоб и прилипли к нему.
Может, лучше не оставлять все на волю случая? Йен не мог снова потерять Энди. Ведь он привык думать, что Даллас уехал по собственному желанию, из-за того, что случилось. Могла ли быть связана с этим его смерть? Понимала ли Энди, что однажды его могут найти?
Среди гостей курсировали официанты с подносами, на которых стояли канапе с копченым лососем и тарталетки с луком и сыром бри. Из стереосистемы лилась мечтательная песня в исполнении Анны Марии Альбергетти. Миссис Марч снова зафиксировала свой взгляд на женщине, которая разговаривала с двумя мужчинами, смотревшими на нее с благоговением, и увидела, как та небрежно заводит прядь золотистых волос за ухо. Миссис Марч инстинктивно скопировала этот жест. Ее пальцы задели обожженную мочку уха, и облезающей, незажившей коже тут же стало больно. Она слегка поморщилась, сжала зубы и приблизилась к группе украдкой, словно совершала преступление.
В голове немного прояснилось. Йен машинально оделся — брюки, рубашка поло, кроссовки, ветровка — и, забравшись в машину, собрался ехать обратно в кампус. Перед уходом он не забыл повесить на дверную ручку табличку с просьбой убрать номер.
– Все в порядке? – спросила она, заламывая руки.
Они повернули головы, чтобы посмотреть на нее. Женщина курила какую-то странную сигарету – тонкую, длинную, цвета слоновой кости, как и ее шея. Браслеты на костлявом запястье зазвенели, когда она поднесла сигарету к губам.
Некоторые родители и учителя предпочли бы облачиться в свитера и спортивные костюмы, в свете предстоящего традиционного для родительских выходных турнира по стикболу, но Йена это не волновало. Долгие годы это объяснялось его презрением к симптомам дряхлости мужчин среднего возраста в спортивных костюмах, наряду с нежеланием выглядеть излишне озабоченным стилем своей одежды. Веселее выглядеть парнем, приодевшимся как для барбекю, а потом потрясти всех мастерским ударом.
– Миссис Марч, очень рад видеть вас, – сказал один из мужчин. Миссис Марч смутно его помнила, это был банкир Джорджа, который вел его финансовые дела. Она не могла вспомнить, как его зовут, но знала, что они с Джорджем время от времени вместе играют в теннис.
– Надеюсь, что вам у нас нравится, – произнесла миссис Марч, в большей степени обращаясь к молодой женщине.
Но в этом году ему было наплевать даже на игру.
– Хорошая вечеринка, – кивнул банкир. – И столько народа собралось.
– О да, – согласилась миссис Марч. – Такая толпа! Я почти никого не знаю.
Когда он приблизился к полям, его телефон завибрировал, приняв сообщение от Энди.
Молодая женщина смотрела куда-то в другое место, отклоняя голову назад, когда курила, словно пила из абсурдно высокого бокала для шампанского.
Ты еще не проснулся?
– Ну, могу начать с Тома, который стоит рядом со мной, и представить вас друг другу, – снова заговорил банкир. – И мисс Габриэлле Линн. Я уверен, что вы узнали ее – вы же читали «Арт-форум» за прошлый месяц.
Остановившись в кампусе, он ответил, слегка раздраженный, но неспособный оправдать свою потребность в полуденном сне: Где ты?
Миссис Марч растянула губы в улыбке, хотя и несколько агрессивно, когда смотрела на напоминавшую газель мисс Линн, которая выпустила облако дыма, но ничего не сказала.
Студенческий клуб. Кофе с миссис Генри.
Передавай ей привет, — написал он. — Увидимся на игре.
– Мисс Линн в настоящее время – самый востребованный дизайнер книжных обложек, – вставил Том.
Скоро подойду, — ответила Энди.
Габриэлла покачала головой и выпустила еще одно облако дыма. И его выход у нее как-то естественно перешел в тихий смех.
Убрав смартфон в карман и мельком окинув взглядом первых прибывших на игровые поля участников, Йен вдруг увидел призрак.
– Боюсь, что на этих двоих производит впечатление почти все, – сказала она миссис Марч, и миссис Марч захихикала, радуясь тому, что ее приняли в этот узкий круг. – Кстати, совершенно замечательная вечеринка, спасибо большое, что пригласили меня, – добавила Габриэлла равнодушным монотонным голосом. Она говорила с чарующим акцентом, происхождение которого было не определить. В дальнейшем миссис Марч узнает, что она приобрела его в детстве, переезжая из одного места в другое в Европе.
Нет, не призрак, но лицо, заставившее его похолодеть. Он никак не ожидал увидеть этого человека после выпуска из Гленлейка, не говоря уж о том, чтобы увидеть его в служебной униформе.
Ссутулившийся и поседевший мужчина толкал тачку по линии третьей базы к «дому». Годы его не пощадили: когда-то он был высоким, мощным и пугающе крутым для семнадцатилетнего Йена.
– О, спасибо. Я очень рада, – ответила миссис Марч. – Все друзья Джорджа – и мои друзья. Вы делали обложки для каких-то его книг?
Как же его звали? Как-то на Р… может, Рей? Нет, Рой.
Рой.
– Как бы мне этого хотелось!
Габриэлла потушила сигарету в остатках блинов с икрой и крем-фрешем [14], официант сразу же забрал тарелку. Миссис Марч не могла решить, оскорбиться ли ей на Габриэллу за такое поведение или нет. Недоеденные блины в любом случае должны были отправиться в помойное ведро, но осквернение их подобным образом могло восприниматься как оскорбительное отношение к ее гостеприимству. Внезапно у нее возникло желание расплакаться, и только одна возможность этого привела ее в ужас.
– На самом деле мне предлагали разработать обложку для его нового романа, – продолжала Габриэлла. – Но, к сожалению, я тогда работала над другим заказом. Хотя в результате все вышло хорошо – дизайнер, которого они пригласили, выбрал ту культовую картину. Обложка просто идеально подошла, она передает дух романа лучше, чем что-либо, что могла предложить я.
— Надеюсь, все захватили с собой четвертаки? — спросил Даллас, когда мы остановились перед захудалым притоном под названием «Салун Кайла».
Внутри было практически пусто, что, видимо, потрясло Далласа. Правда, там торчал жуткий на вид парень по имени Рой; очевидно, он поджидал нас. Он был КРУТЫМ АМБАЛОМ с самодельными татуировками на руках и шее. Даллас по-братски обнял его и сообщил нам, что частенько заглядывает сюда выпить пива и сыграть с Роем в бильярд. Возможно, это было правдой, но Рой не выглядел дружелюбным.
Мы разбились на три пары для короткого турнира. Рой, Даллас и я, как сильнейшие игроки, разошлись по разным командам. Майку выпало играть с Роем, Джейкобу — с Далласом, а Патрику — со мной. Пары Роя и Далласа играли первыми, и Рой практически ни разу не промахнулся, несмотря на то, что использовал какие-то дикие приемы. По-моему, Майки со страху наложил в штаны, но ему достался всего один удар, да и то не решающий. Рой бил по шару, держа кий одной, левой рукой, да еще и посмеивался. Естественно, они выиграли.
Следующими начали Даллас и Джейкоб. Патрик играл лучше Джейкоба, а я почти так же хорошо, как Даллас, поэтому игра шла на равных и… мы победили! Я заметил, что Даллас разозлился, особенно когда Рой буркнул, что проигравший ставит пиво.
Когда Даллас вернулся с парой кружек пива, Рой спросил:
— А как же твои ребята? — очевидно, имея в виду нас.
— Но они ж еще маленькие, — заявил Даллас, а Рой тут же передразнил его:
— Ах, они з есё майинькие.
А когда Даллас вроде как решил принести нам пива, он остановил его, спросив:
— Ты что, хочешь, чтобы нас с тобой посадили?
Мне стало почти жаль Далласа, но выглядело это смешно.
После окончания турнира, когда мы все набились обратно в «Чарджер», причем мне досталось место на переднем сиденье, Даллас мрачно изрек:
Джейкоб спросил его, о чем это стихотворение, и Даллас ответил:
— Сами поищите. Слышали когда-нибудь о таком заведении, как библиотека? — В общем, сказанул что-то в таком роде.
Подозреваю, он все еще злился из-за того, что продул.
Даллас, может, и круче большинства наших преподов, но он тоже бывает козлом.
Миссис Марч тупо кивнула, прикидывая, как выглядит тело Габриэллы под тонким сатиновым платьем: какого цвета у нее соски, есть ли у нее веснушки или родинки. Может, Габриэлла считает их непривлекательными, а все мужчины – невероятно сексуальными.
– Я предполагаю, вы читали книгу? – спросила Габриэлла, глядя прямо в глаза миссис Марч и склоняя голову набок. Ее губы были слегка приоткрыты, словно так она демонстрировала игривость и любопытство.
Теперь Рой не производил ужасающего впечатления: его мощный костяк словно съежился, татуировка на шее над потрепанным воротником форменной куртки выцвела и сморщилась. Йен следил, как он снимает базы с тачки и раскладывает их по игровому полю, расставляет возле бортов корзины с мячами и выкладывает наборы палок на скамейки по краям поля.
Потом с сосредоточенностью, порожденной, казалось, глубокой усталостью, Рой обвел мелом контур первой базы, пока ученики, учителя и родители толпились вокруг, разделяясь на команды и вообще не замечая его.
– О, конечно, я читаю все книги Джорджа, – заявила миссис Марч слегка подрагивающим голосом.
Сейчас приятелю Далласа, должно быть, перевалило за шестьдесят, и выглядел он так, словно каждый прожитый год давался ему с неизменным тяжким трудом. Интересно, давно ли он начал работать в Гленлейке? В свои школьные годы Йен даже не задумывался о том, на какие деньги жил этот верзила — вероятно, можно было заподозрить, что Рой, разъезжая по округе на своем байке, приторговывал наркотой да гонял шары на бильярде. Может, даже немного подворовывал на стороне.
К счастью, даже у Далласа тогда хватило ума объявить, что они играют не на деньги.
До того, как разговор успел перейти к главной героине книги, чего миссис Марч очень боялась, появился еще один мужчина. Он сгреб Габриэллу в объятия и в качестве приветствия поцеловал ее в обе щеки. Судя по виду, он только пришел – еще не снял пальто, на плечах которого блестели капли дождя. Миссис Марч почувствовала, как внимание Габриэллы уходит от нее просто физически, словно у нее из тела вырвали все еще продолжавший работать орган. Она опустила глаза на кофейный столик. В пепельнице лежали три белых окурка, измазанные помадой. Рядом с ней – серебряный портсигар Габриэллы с выгравированными на нем инициалами. Миссис Марч ощутила незнакомый порыв и схватила портсигар, который быстро сунула в бюстгальтер: он прижался к ее левой груди, создавая дискомфорт.
Члены клуба «Меткий кий» еще несколько дней подпитывались адреналином той поездки. Два парня, отсутствующие на бильярдном турнире, сгорали от зависти, думая, что пропустили какой-то суперский обряд посвящения, а Йен, Майк, Джейкоб и Патрик всячески укрепляли в них эту мысль. Лишь позднее Йен понял, что показной акт бунтарства Далласа против правил власть имущих мог бы уже тогда стать для него своего рода предупреждающим знаком.
Никто этого не заметил, и она тут же отошла, у нее слегка кружилась голова от этого неблаговидного поступка. И ведь как быстро она все сделала! Но она прилагала усилия, чтобы улыбаться – частично, чтобы избежать подозрений, но по большей части, чтобы скрыть свое собственное чувство вины из-за того, что только что совершила. К сожалению, или, может, к счастью, к ней в этот момент подошла дама, агент Джорджа.
Послышался громкий свист, и руководитель школьного спортивного общества начал продираться через толпу с большим холщовым мешком и набором разноцветных фартуков. Ежегодный турнир по стикболу вошел в традицию родительских выходных еще в начале двадцатого века: эту обычную уличную игру выбрали, исходя из предположения, что с ней не знаком никто из привилегированного контингента Гленлейка, а значит, все будут в равном невыигрышном положении. Для укрепления братского духа команды набирались случайным образом из учеников, родителей и преподавателей; при этом намеренно старались разделить семейные или дружеские компании, выдавая им форменные атрибуты разных командных цветов.
После своего формирования команды обычно играли короткие матчи на соседних полях для софтбола, а судили игру и подсчитывали очки пожилые выпускники, которым уже было не под силу бегать по базам. Игроки-победители оставляли свои подписи и дату матча на одной из игровых палок, которую торжественно устанавливали пусть и не на самое почетное место, но в один из стендов школьных спортивных трофеев.
– Как ты, дорогая? Вечеринка просто потрясающая, – выпалила Зельда на одном дыхании, а затем резко втянула в себя воздух.
Когда руководитель соревнований вручил ему красный фартук, Йен перехватил взгляд Тома Харкинса, потрясавшего своим: синим. Они оба с усмешкой пожали плечами, когда усиленный рупором голос тренера велел командам синих и красных разойтись по разным площадкам.
Зельда очень много курила, и у нее возникали сложности при произнесении длинных фраз: казалось, что при каждой подобной попытке у нее схлопываются легкие. С каждой секундой ее голос становился все более хриплым, и миссис Марч подумала, что к концу вечера произносимые ею предложения могут превратиться в один сплошной свист.
Заметив неподалеку неохваченного еще Уэйна Келли, Йен достал из мешка красный фартук. Протолкавшись через толпу, он вручил этот фартук журналисту.
— Он сказал, что вы в моей команде, — Йен кивнул вслед руководителю.
– Спасибо, Зельда. – Взгляд миссис Марч упал на зубы Зельды, запачканные помадой красновато-коричневого цвета и пожелтевшие от десятилетий курения. – Попробуй фуа-гра, – добавила она, когда к ним приблизился официант с этой печенью, выложенной «поленом» в окружении карамелизованного лука и клубничного пюре. – Фуа-гра с небольшой фермы в окрестностях Парижа. Его прислала моя сестра. Ее муж сам делал. На этой самой ферме во время отпуска.
Келли удивленно приподнял брови, но надел фартук.
– Потрясающе! Деревенская еда! – воскликнула Зельда, драматично вскидывая руки вверх и глядя в потолок.
— Вы когда-нибудь играли в стикбол?
Мужчины направились к назначенной им площадке, чтобы сыграть с командой зеленых.
– Его же вроде производят, жестоко обращаясь с гусями? Их насильно кормят?
— До двенадцати лет я жил в Северной Филадельфии, — с усмешкой ответил Келли.
— Так вы профи?
Миссис Марч повернула голову на этот новый голос и увидела высокого худого Эдгара, редактора Джорджа. Он держал руки за спиной и склонял голову вперед; он всегда ходил такой изогнутый, напоминая вопросительный знак.
— Я подумал, что именно поэтому вы пригласили меня в свою команду.
— Ты проиграешь, старик! — выкрикнула Кэссиди с площадки, где синим предстояло играть против желтых.
– Конечно нет! – запротестовала Зельда, хотя, судя по выражению ее лица, она совсем так не думала. Не было на нем неверия в подобное. Когда она повернулась к миссис Марч, ее тело сотрясалось от смеха, только ее легкие не обладали достаточной силой, чтобы этот смех воспроизвести.
Йен, улыбнувшись, помахал ей.
— Судя по вашему обмену любезностями, вы, должно быть, отец Кэссиди, — заметил учитель.
– Этот процесс называется gavage [15], – пояснил Эдгар, очень раздражающе и утрированно произнося слово на французском языке, его маленький рот при этом наполнился слюной. – Этот термин означает, что животное принудительно кормят, вводя трубку в желудок.
— Виновен, — откликнулся Йен, благодарный дочери за то, что она невольно предоставила ему повод для начала нужного разговора. — Надеюсь, Кэсс не слишком шалит на занятиях. Порой она бывает весьма назойливой и упрямой.
– О-ох! – воскликнула Зельда, корча гримасу, но продолжая смеяться. Теперь ее болезненное хихиканье звучало с перерывами и напоминало собачье поскуливание.
— Вы что, шутите? — поинтересовался Уэйн. — Это же как раз то, что нужно журналисту! Любознательность. И настойчивость в получении ответов, без страха показаться назойливой.
– Именно поэтому у печени такой своеобразный вкус, – продолжал Эдгар.
Словно по сигналу или получив какой-то условный знак, снова появился официант с фуа-гра, выделявшим вязкие реки желтого жира.
Подойдя к стоявшему на краю скамейки кулеру, Йен налил воды в пластиковый стаканчик. Вода оказалась теплой, но он все равно ополовинил стакан.
Эдгар завернул манжеты, взял маленький тупой нож, лежавший рядом с фуа-гра, и отрезал себе кусочек, пока официант держал подрагивающий поднос, а потом намазал его на тост. Он неотрывно смотрел на миссис Марч, на губах играла легкая ухмылка, когда он отправил тост в рот. Она смотрела на него в ответ, сосредотачиваясь на его толстых очках с прозрачными стеклами, редких, молочного цвета растрепанных волосенках, как у маленького ребенка. У него была кожа тошнотворного белого цвета, слегка окрашенного розовым, розовые костяшки пальцев, выпуклые родинки, а нос весь в лопнувших сосудах, напоминавших паутину.
— Ну, я не уверен, что она собирается заниматься журналистикой, хотя определенно увлечена вашими занятиями. Дочь сегодня так дотошно допрашивала нас с женой, что я уж собрался спросить ее, не прячет ли она на себе шпионский жучок.
Она почувствовала отвращение, но из этого состояния ее почти сразу же выдернул громкий звук: кто-то постукивал ложечкой по бокалу. Они с Эдгаром отвернулись друг от друга, обернувшись к источнику звука. Его производил Джордж, дай бог ему здоровья. Джордж стоял в неловкой позе перед камином и благодарил всех за то, что пришли. В какой-то момент к нему присоединилась Зельда, а миссис Марч и Эдгар даже не заметили, как она отошла от них.
— Именно об этом я и говорил! — рассмеявшись, воскликнул Келли. — Они с Тэйтом чертовски увлеклись этим проектом.
– Я хочу поблагодарить всех, кто здесь находится, потому что если вы здесь, то это означает, что вы имели какое-то отношение к выходу моей книги – в большей или меньшей степени, – заговорил Джордж. – Это могла быть редакторская работа, ее продвижение, может, вы просто терпели мои авторские чудачества на протяжении последних нескольких месяцев или вдохновили меня на написание моей последней книги.
Его взгляд упал на миссис Марч, у которой тут же сжались ягодицы.
— Кто такой Тэйт?
Зельда перебила его и сообщила, что этой зимой вышло много художественных книг, больше обычного, но с книгой Джорджа пока не может сравниться ни одна. Это большое достижение.
— Тэйт Холланд. Именно этот парнишка обнаружил автомобиль. Они постоянно тусуются вместе.
– У меня преданные читатели… – снова заговорил Джордж, глядя в бокал с шампанским, ножку которого сжимал.
— Надо же, как интересно, — проворчал Йен, пытаясь представить, как может выглядеть парень по имени Тэйт Холланд.
– Глупость, не говори глупости, не нужно излишней скромности, – снова перебила его Зельда и повернулась к гостям: – Он скромничает! – Она рассмеялась, но вместо смеха вылетел присвист с едва слышным поскрипыванием.
Каковы шансы, что у него нет прилизанных гелем светлых волос, веснушчатого носа и шкафа, полного модных шмоток? Йена немного удивило, что его свободолюбивая и независимая дочь запала на какого-то здешнего парня… хотя разве не то же самое произошло когда-то с ее матерью?
Миссис Марч поднесла пальцы к обожженной мочке уха, погладила большим пальцем образовавшуюся корочку, которая уже треснула. На мгновение она подумала про свиную шкуру и, не понимая, что делает, облизала большой палец.
— Она достигла возраста, когда личные отношения охраняются так же тщательно, как и государственные тайны.
— Ха! Однако она решилась поспрашивать вас? То есть, видимо, вы учились здесь, когда в школе преподавал Даллас Уокер…
– По правде говоря, это революционная книга, принципиально новая, и она нравится не только его поклонникам, а всем, так, погоди, погоди… – Она погрозила пальцем Джорджу, который уже начал протестовать. – Я должна сказать, что это самая любимая моя книга за последнее десятилетие! А я ненавижу читать!
— Да, мы с женой тогда учились в выпускных классах, — ответил Йен, не желая упоминать имени Энди, хотя и понимал, что Кэссиди все равно расскажет.
Комната взорвалась смехом. Миссис Марч смотрела на слегка наклонившуюся вазу на каминной полке за спиной Зельды и забыла присоединиться к смеющимся.
— Круто, — сказал Уэйн, и вновь Йен толком не понял, к чему относится его замечание. «Раз вы учились здесь во время его исчезновения, то помните, должно быть, какое грандиозное смятение оно породило… Какие слухи ходили по кампусу и городку… Наверное, и у вас имелась какая-то своя версия…»
– Так что давайте без долгих речей наконец поднимем бокалы за очаровательного, талантливого Джорджа! Эдгар?
«Он не просто учитель, а профессиональный журналист», — напомнил себе Йэн, обдумывая, как лучше ответить. Он как раз надеялся разжиться информацией, но чертов Уэйн с легкостью завладел его ролью.