Энжел повисла на шее матери. Слезы ручьями текли по ее щекам, но ни всхлипов, ни рыданий слышно не было. Наконец она кивнула, отвечая на мой вопрос, и это каким-то образом уничтожило преграду, которая задерживала звук у нее в груди: Энжел зарыдала в голос. Ее причитания эхом разносились над пустынным островом.

То и дело кривясь от боли, я достал фонарик и, посветив в распахнутую дверь маяка, увидел внутри десять девушек, которые сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу плечами. Глаза у всех были завязаны, руки и ноги стянуты тонкими нейлоновыми стяжками.

Двинувшись к ним, я одну за другой срывал с их глаз повязки. Все девчонки были очень молоды, не старше шестнадцати.

– Вы можете идти? Поднимайтесь. Домой… Мы едем домой, – снова и снова повторял я. Подобрав валявшийся на дорожке нож, я разрезал путы на их руках и ногах, потом вернулся к Солдату. Он тяжело, с хрипом дышал и никак не мог, хотя и старался, сфокусировать на мне взгляд.

– Потерпи, дружище…

Он попытался лизнуть меня в лицо, но снова уронил голову в собравшуюся вокруг него кровавую лужу. Я подсунул под него руки, поднял и, хромая, понес к скоростному катеру стоимостью больше двух миллионов долларов.

Я должен был добраться до Элли раньше, чем тот, другой…

Тот, кто едва не отправил меня на тот свет, а теперь собирался сделать это с моей дочерью.

Глава 49

Опираясь друг на друга, Летта и Энжел шли к лодке, поминутно поскальзываясь в лужицах крови, которые оставляли мы с Солдатом. Девушки, помогая друг другу, неуверенно шагали следом. В катере я положил Солдата на палубу за последним рядом сидений. Девушки быстро расселись по местам и пристегнулись ремнями. Летта помогла мне отдать швартовы и, когда я на малом ходу отошел от причала, протянула мне мой спутниковый телефон.

С этой стороны острова залегала обширная коралловая отмель, поэтому, чтобы выйти на глубокую воду, мне пришлось двигаться на малой скорости сначала на юг, потом – на запад. Только когда глубина достигла пяти футов, я движением рукоятки поднял катер на глиссер, и мы помчались прочь от Логгерхед-Ки, который едва не стал нашей общей могилой. Всего за несколько секунд мы разогнались до девяноста пяти миль в час. Катера «Проекта-1» оборудованы специальным резервным ключом, который позволяет капитану в случае необходимости использовать всю мощность, какую только способны развить два восьмицилиндровых двигателя. Сейчас этот ключ болтался прямо передо мной, свисая с приборной доски, которая выглядела, скорее, как пульт управления космическим кораблем или, на худой конец, суперсовременным реактивным истребителем. Когда я нажал кнопку на ключе, наши двигатели взревели громче, чем у Ф-16, а поскольку море было спокойным, мы и впрямь едва не взлетели. GPS-навигатор показывал скорость сто двадцать две мили в час.

Липкими от крови пальцами я набрал номер Боунза. Он ответил почти сразу, но первым, что он сказал, было:

– Мне очень жаль, Мерф…

Однако сейчас мне было недосуг разбираться с ним и с его сожалениями.

– Потом, – перебил я. – Скажи лучше, ты видишь самолет, который летит на восток?

– Нет, зато я вижу этот катер – «Демон», который движется на восток со скоростью около ста тридцати миль в час.

– Это мы.

– Кто – мы?

– Я и остальные. Подробности потом. Срочно найди мне самолет. Это небольшой гидроплан вроде тех, с которых наблюдают за ходом рыбьих стай.

Последовала небольшая пауза – Боунз подключался к спутнику.

– Вижу его.

– Сообщи мне, где он сядет и когда.

Минут через двадцать Боунз перезвонил.

– Он только что сел.

– Где?

– На Ки-Уэсте, напротив отеля, в котором ты остановился.

– Ясно. Где ветеринар?

– Ждет. Куда ему лучше подъехать?

– В монастырь Сестер Милосердия.

– Он будет там через пять минут.

Закончив разговор, я проложил курс до южного побережья Ки-Уэста, где находился монастырь. Минут через десять «Демон» уже ткнулся носом в песчаный берег напротив коттеджа Мари. Схватив Солдата на руки, я выскочил из катера в воду, споткнулся, упал, но тотчас поднялся и захромал к деревьям. Пес уже почти не дышал, и я повернулся к Летте.

– Посиди с ним, ладно?

Затянув потуже жгут на ноге, я доковылял до заднего крыльца коттеджа и поднялся по ступенькам. Распахнув дверь, я увидел сестру Джун, которая кормила Мари бульоном с ложечки. При виде меня глаза Мари широко распахнулись, а дыхание участилось, словно ей вдруг перестало хватать поступавшего из баллона кислорода. Не говоря ни слова, я окинул взглядом единственную комнату. Элли в коттедже не было.

– Где она? – проговорил я сквозь стиснутые зубы, стараясь не обращать внимания на боль и продолжавшееся кровотечение.

– Она сказала, что ей нужно сходить в отель, чтобы показать мне какие-то фотографии.

– В отель?

– Да. Вы ведь остановились в отеле?

Я пытался сообразить, как действовать дальше, когда мой мобильный телефон коротко просигналил о поступившем сообщении. Эсэмэска была от Элли. «Ночной балет», – прочитал я.

Я ринулся к выходу. Спрыгнув с крыльца, я упал, поднялся, снова упал и покатился по песку. Чуть не на четвереньках я добрался до катера. Летта сидела на песке, держа на руках голову Солдата. Энжел и остальные девушки устроились в нескольких шагах от нее. От ворот монастыря донеслось завывание сирен – Боунз наконец-то прислал кавалерию.

Здесь мне больше нечего было делать, а подать заявление я мог и позже – если доживу. Перевалившись через борт катера, я завел двигатели и рывком включил задний ход. Карбоновое днище заскрежетало по песку, и пятидесятифутовая лодка поползла с мелководья, вгрызаясь в дно мощными винтами. Оказавшись на глубине, я развернулся и понесся на восток. Когда возле туристического причала Форт-Закари я поворачивал на север, «Демон» мчался уже со скоростью больше ста миль в час.

Как и говорил Боунз, гидроплан покачивался на воде напротив нашего отеля. Круто положив штурвал вправо, я направил катер на его хвост и прибавил газ. Подскочив на волне, катер буквально разрезал самолет надвое своим острым носом, раскидав обломки по сторонам. Двигатель я заглушил, но скорость была все еще очень велика, инерция выбросила катер на берег, он заскользил по песку и остановился только на территории отеля – на площадке между бассейном и стилизованной под полинезийскую хижину эстрадой, где какой-то паренек исполнял под гитару собственные варианты популярных баллад.

С трудом перевалившись через борт, я захромал к комнате Элли, не обращая внимания на доносящиеся из бара вопли постояльцев.

Дверь номера была распахнута, замок – выломан. Внутри царил полный разгром: светильники разбиты, стол валяется вверх ножками. Широкий кровавый след вел из номера наружу. Из дальнего угла донесся стон, и я включил свет.

Клей лежал на спине, его лицо заливала кровь.

– Он ее заполучил, – с трудом прокашлял он, не дожидаясь моего вопроса. – Он…

– Куда они пошли?

Клей показал на дорожку, ведущую к Сансет-Пойнт. Если мой противник доберется туда и сумеет обойти толпу, он окажется возле своего жилища. И возле своего «Порше»… И тогда…

Я побежал.

Точнее, заковылял.

За углом я наткнулся на толпу зевак, собравшихся полюбоваться тем, что осталось от роскошного катера. Их было не меньше пятидесяти человек, почти все были в купальных костюмах и держали в руках коктейли с торчащими из них разноцветными зонтиками. Ни в баре, ни в бассейне никого не осталось. Гидроплан все еще покачивался на воде, но без хвостового оперения он выглядел каким-то кастрированным. Толпу я обошел стороной и побежал вдоль набережной. Мостовая здесь была совершенно ровной, что было очень кстати: раненая нога отказывалась служить, и по ней распространялось какое-то странное онемение – должно быть, жгут помогал плохо и кровотечение продолжалось. Сломанные ребра отзывались мучительной болью при каждом вдохе. Сколько я продержусь, я не представлял, но, скорее всего, недолго. Минут пять или десять, если очень повезет.

Потом впереди, со стороны группы прогуливавшихся по набережной туристов, послышался какой-то шум, за ним – сдавленный вопль.

– Элли! – закричал я изо всех сил.

Раздался звук, будто упало что-то тяжелое, завизжала женщина, и кто-то снова вскрикнул, на этот раз звонче.

– Элли! Элли! – снова позвал я, проклиная себя за то, что не могу двигаться быстрее. – Элли!!!

В первый раз я не разобрал слов, но теперь я отчетливо услышал голос Элли, которая звала меня.

– Папа!!!

И еще раз:

– Па-а-па!!!

Короткое слово трижды прокрутилось у меня в мозгу и – не успел я как следует постичь его смысл – скользнуло куда-то в самое сердце. Элли действительно звала меня, меня! – и она обращалась ко мне «папа»!

Капитану «Демона» оставалось меньше одного квартала до его убогой квартирки и до роскошного «Порше». Если он затащит Элли в машину, я больше никогда не увижу ни его, ни ее. Из прибрежного бара донеслись грохот упавшего столика и звон разбитого стекла. Решив использовать свой последний и единственный шанс, я проскользнул за офисным зданием в чей-то сад, обогнул джакузи под открытым небом, в которой бултыхались двое и, проскользнув через навес для автомобиля, снова выбрался на улицу. Перебежав на другую сторону, я оказался перед распахнутыми воротами гаража, где стоял «Порше». Мне было хорошо видно, как татуированный дьявол заталкивает визжащую Элли в машину, как прыгает на водительское место. Не успев толком перевести дух, я рванул вперед, но мой противник успел захлопнуть дверцу. Резко газанув с места, он задним ходом вылетел из гаража и уже включил скорость, когда я ударом кулака выбил стекло водительской дверцы и, просунув руки внутрь, схватил его за волосы и за ногу. Солдат превратил подколенные сухожилия Детанджело в лохмотья, поэтому, когда я стиснул его колено, он громко вскрикнул от боли.

Не давая противнику опомниться, я выволок его из машины и швырнул на асфальт, но он ухитрился лягнуть меня в бедро. Я рухнул на колени рядом с ним, однако успел ударить. Он ударил в ответ. Я стоял между ним и его свободой. Он стоял между мной и моей дочерью.

Каким-то образом мы оба поднялись и тут же бросились друг на друга снова. Мой кулак врезался ему в подбородок, его удар пришелся мне в скулу. Прежде чем я успел прийти в себя, Детанджело навалился на меня и попытался свернуть мне шею. Увы, я давно понял, что этого парня мне не одолеть, и все же, напрягая все силы, я сумел подняться и даже подпрыгнуть. Одновременно я резко согнулся в поясе, отчего мы перевернулись в воздухе и снова рухнули на асфальт, но на этот раз сверху оказался я. Ударившись об асфальт, Детанджело крякнул и, выпустив мою голову, откатился в сторону. Прежде чем я успел подняться на колени, он снова был на ногах.

Издалека донесся вой сирен, и мой противник повернулся к Элли, съежившейся на заднем сиденье «Порше».

– Каждый день и каждый час, – проговорил он, лишь слегка задыхаясь, – ты будешь помнить обо мне, будешь чувствовать меня за своей спиной. Но ты не будешь знать, когда я приду за тобой! – С этими словами он стремительно ударил меня левой рукой в подбородок, едва не отправив в нокаут. Перед глазами у меня потемнело, но я еще успел увидеть, как татуированный ублюдок, подволакивая ногу, удаляется по аллее, ведущей обратно, в сторону Сансет-Пойнт. Его силуэт таял в предрассветных сумерках, и я с горечью подумал, что он прав и что всю оставшуюся жизнь мне придется прятать от него мою дочь. Все свои силы, знания и умения мне придется посвятить одной-единственной цели: сделать так, чтобы Элли могла жить спокойно, не боясь этого чудовища в человеческом обличье.

Я смогу. Я сумею.

Уличный фонарь в конце аллеи в последний раз осветил широкие плечи и лысую голову Детанджело, потом он свернул за угол и исчез. Я больше не видел его, но знал: с этой секунды моя жизнь полностью изменится.

Не успела эта мысль как следует укрепиться у меня в мозгу, как на том же месте, где исчез татуированный, промелькнула еще какая-то тень – очень большая тень. Она взмахнула рукой, и торговец живым товаром появился так же быстро, как и исчез. Только на этот раз он не шел, а летел по воздуху. Я отчетливо видел, что его ноги не касаются земли и что его голова повернута под каким-то странным углом к туловищу. Описав в воздухе безупречную дугу, Детанджело с такой силой врезался затылком и плечами в асфальт, что едва не перекувырнулся через голову, но полученного импульса ему не хватило, и он застыл на асфальте бесформенной кучей.

Огромная тень снова появилась в свете фонаря. Теперь я видел, что это очень высокий мужчина с суровым лицом, покрытым глубокими морщинами и шрамами, которые оставила на нем долгая жизнь, полная несправедливости и страданий. Его белая рубашка была в крови и седая борода тоже.

Клей.

Смахнув с глаз кровь, я поднялся и заковылял к тротуару, где уже собиралась толпа, а Клей все стоял над телом Детанджело, словно Мохаммед Али над очередным поверженным чемпионом. Я смотрел на него, но не мог поверить своим глазам. Я знал, что Клей очень болен и что ему восемьдесят лет. Как он успел добраться сюда от комнаты Элли, где я в последний раз видел его лежащим в луже крови на полу?

Я таращился на него в немом изумлении, а Клей смотрел на потерявшего сознание человека у своих ног и улыбался на удивление мирной, безмятежной улыбкой. Я заметил, что зубы у него тоже были красными от крови. Наконец он слегка покачнулся и, сдвинувшись с места, прошаркал к ближайшей скамье, сел, скрестил ноги и, сложив на коленях огромные руки, принялся рассматривать их, как человек, только что сделавший маникюр. Напоследок он бросил беглый взгляд на рассеченные костяшки на левой руке, потом поднял голову и кивнул мне.

Я кивнул в ответ и посмотрел на оглушенного человека на асфальте. Я знал, что могу его убить. Быть может, мне даже следовало его убить, но я знал и то, что тюрьма – не самое лучшее место для насильников, педофилов и торговцев живым товаром. В тюрьме твои грехи возвращаются к тебе же, да к тому же с процентами. Нет, прикончить его сейчас означало бы проявить ненужное милосердие.

И я заковылял вперед. Когда Детанджело очнулся (для этого мне пришлось нажать ему на верхнюю губу), первым, что он увидел, было мое лицо, но я не дал ему возможности слишком долго смотреть на меня. Перевернув его лицом вниз, я двинул ему коленом в почку, двинул другим коленом в месиво, оставшееся от его подколенных сухожилий, а потом завернул руку за спину и вздернул как можно выше, разрывая мышцы плеча и выворачивая кость из сустава.

Он вскрикнул и снова потерял сознание.

Через полчаса санитары «скорой», пытавшиеся заштопать мои новые раны, срезали с меня рубашку и превратили джинсы в шорты. Я не обращал внимания на их манипуляции. От потери крови я очень ослабел, и единственное, чего мне хотелось, это спать. Они уже взгромоздили меня на носилки и собирались грузить в машину, когда я увидел сестру Джун. Она быстро подошла к носилкам и взяла меня за запястье. Лицо у нее было напряженным.

– Сестра Мари… – Монахиня показала на стоявший на набережной древний «кадиллак». Она ничего не добавила, но этого и не требовалось. Не обращая внимания на протесты санитаров, я сполз с носилок, дохромал до машины и кулем свалился на переднее пассажирское сиденье. Элли молча втиснулась на заднее. Машина тронулась, и я увидел, что ночь прошла и в небе горят золотые лучи солнца.

Глава 50

Поездка через город была недолгой – в отличие от меня, сестра Джун знала здесь каждый переулочек, который помогал сократить путь. За все время она не произнесла ни слова. Мы с Элли тоже молчали.

Остановившись у ворот монастыря, мы пересекли пустынный внутренний двор (никаких павлинов) и ступили на петляющую между деревьями тропинку. Вокруг царила тишина, не нарушавшаяся даже пением птиц, только орхидеи благоухали на разные лады да шумело за деревьями море.

Поднявшись на крыльцо коттеджа, сестра Джун отворила дверь и посторонилась, пропуская меня вперед.

Мари лежала на кровати. Ее лицо освещал единственный ночник, на груди лежала корешком вверх моя последняя, тринадцатая книга. Остальные тома всё так же стояли на самодельной полке над кроватью – потрепанные, потертые, подклеенные.

– Мари… – Я шагнул вперед и опустился на колени рядом с кроватью. В ушах у меня шумело, голова кружилась то ли от радости, то ли у меня начинался бред.

Мари улыбнулась, и я взял ее за руку.

– Мне очень нравится… – свободной рукой Мари постучала по корешку книги. Она была намного бледнее, чем в прошлый раз, губы запеклись, глаза лихорадочно блестели, и я понял, что она изо всех сил старается справиться с болью. – Это моя самая любимая…

Говорила она с трудом, и я кивнул. У меня было множество вопросов, но я не решался их задать: у кого хватило бы решимости допрашивать умирающую?

Мари с трудом вдохнула. Выдохнула. Подалась в сторону и прижалась ко мне лбом. Когда она снова заговорила, в ее голосе не было ни муки, ни страха.

– Отведи меня домой…

Я покачал головой.

– Мне… мне так много нужно тебе сказать.

Движением иссохшей кисти Мари показала на полку с книгами.

– Ты уже сказал. – Она слабо улыбнулась. – Ты говорил мне это снова и снова, десять тысяч раз… Я слушала твой голос и гадала, войдешь ли ты когда-нибудь в эту дверь…

Я кивнул и открыл рот, но слова не шли с языка.

Мари чуть заметно усмехнулась.

– Ты был со мной каждый день. Каждое утро и на закате. Я никогда не была одна… – Она замолчала, чтобы отдышаться. На виске Мари вспухла вена – ее сердце работало с огромным напряжением, гоняя по жилам густую кровь, в которой почти не было живительного кислорода. И каждую минуту оно могло отказать.

Мари словно прочла мои мысли. Коснувшись сухой ладонью моей щеки, она произнесла чуть слышно:

– У нас мало времени, так что… – она с силой втянула в себя кислород, – я сбежала, потому что… потому что чувствовала себя недостойной твоей любви. Чем сильнее я тебя отталкивала, тем упорнее ты становился, тем настойчивее меня искал. Ты словно задался целью убедить меня в том, что я ошибаюсь. – Мари попыталась улыбнуться. – Если бы ты знал, сколько раз я смотрела на тебя из окна… из разных окон. Ты был так близко, что наверняка услышал бы, если бы я тебя окликнула, но я не осмеливалась тебя позвать. Я знала, что́ я натворила, и…

– Мари…

Она остановила меня нетерпеливым жестом.

– Я знаю, что не заслуживаю прощения, но… у меня есть просьба.

– Говори.

Мари дышала медленно, с трудом. Вдох. Выдох. Еще раз. Медленно поднялась рука, Мари вытащила прозрачную трубку из ноздри. Показала за окно, на берег, стиснула мои пальцы.

– Будь моим духовником… и отведи меня домой.

Я сглотнул. Я отлично понимал, о чем она просит, и это вызвало в моей душе такую боль, что я готов был умереть, лишь бы не испытывать ничего подобного.

– Только если сначала ты позволишь мне быть твоим мужем.

Мари моргнула и улыбнулась. Говорить она не могла. Поднявшись с колен, я подсунул под нее руки. Ее тело было совсем легким, и я без труда удерживал его на весу. Мари обвила руками мою шею и прижалась носом к щеке. Вдох. Выдох. Она была совершенно невесома, но мне казалось – ее тяжесть вот-вот раздавит меня, размажет по бетонному полу.

Лишившись кислорода из баллона, Мари с трудом могла сосредоточиться, и мне пришлось позвать ее оттуда, куда она уплывала:

– Мари, любимая…

Даже в самом страшном сне мне не могло присниться, что все закончится именно так. Губы у меня дрожали, мысли неслись вскачь, язык прилип к гортани. Я не мог издать ни звука. Вместо этого я лишь прижал Мари к груди и, выйдя из домика, зашагал к воде, чувствуя, как вытекает из тела Мари жизнь и ее место занимает холодная тьма.

На полпути к берегу Мари очнулась. Слабо улыбнувшись, она прошептала:

– Сначала хлеб, потом – вино…

На песке уже стоял небольшой столик со всем необходимым – об этом позаботилась сестра Джун. Я взял облатку и бутылку и шагнул в воду. Я заходил все глубже, и ветхая ночная рубашка Мари намокла и липла к телу. Впрочем, тела уже почти не осталось – я держал в руках тень. Сколько еще нам отпущено? Минута? Несколько секунд?

Когда вода дошла мне до пояса, я остановился. Отломив крошечный кусок хлеба, я пробормотал несколько слов, которые никто не мог услышать, а потом чуть слышным шепотом добавил то, что столько раз писал в своих книгах:

– …Сие есть Тело Мое, за вас ломимое…

Я положил хлеб ей на язык. Некоторое время Мари гоняла его во рту от щеки к щеке, пытаясь проглотить. Острый приступ страха – страха задохнуться – заставил ее тело напрячься, и я едва удержал ее. Глаза Мари закатились, на носу выступила испарина, но бедняжка еще жила, еще боролась.

Мелкие волны омывали мое тело, смывая засохшую кровь, и вокруг нас расплывалось в воде розоватое облачко. Сначала оно было цвета каберне, потом – мерло.

Элли негромко плакала на берегу.

Наконец Мари успокоилась и даже нашла в себе силы, чтобы поднять руку и прижать ладонь к моей груди. Она как будто хотела почувствовать, как бьется мое сердце.

Я выдернул зубами пробку, наклонил бутылку и приставил горлышко к ее губам.

– …Сия есть Кровь Моя, за многих изливаемая… – Мой голос сорвался, и я закончил еле слышно: – Сие творите в Мое воспоминание.

Еще не сделав ни глотка, Мари снова улыбнулась, и эта улыбка на ее бескровных губах была под стать радости, светившейся во взгляде. Эту улыбку я помнил еще со времен нашей юности. Даже раньше – с тех пор, когда мы детьми играли на берегу. Улыбка Мари была как распахнутое в душу окошко, и каждый раз, стоило мне ее увидеть, в моем сердце поднималась волна нежности и тепла. Так было всегда.

Вино заполнило ей рот и потекло из уголков губ двумя тонкими струйками.

Кровь смешалась с кровью.

Потом начался очередной приступ. Мари задыхалась. Я продолжал поддерживать покачивающееся на волнах тело, с отчаянием следя за ее борьбой. С отчаянием, потому что помочь я ничем не мог. Наконец она сделала вдох, потом еще один. Собрав все силы, она знаком велела зайти глубже.

Я сделал крошечный шаг вперед и замер в нерешительности.

Глаза Мари закрывались сами собой, но нечеловеческим усилием воли она заставила себя взглянуть на меня.

– Пожалуйста… – Это был уже не шепот, а чуть слышный шорох, похожий на легкое дуновение теплого ветра.

Я зашел чуть глубже. Ее дыхание стало совсем редким, глаза то открывались, то закрывались, словно она боролась со сном. И сон, тяжкий сон длиною в вечность, побеждал.

– Если бы я мог остановить солнце или попросить Бога забрать не тебя, а меня, я бы это сделал, – произнес я единственные слова, какие только мог сказать сейчас.

Она закинула слабую руку мне на шею и заставила наклониться.

– Я всегда… любила… тебя… – Горло Мари судорожно дернулось, словно она пыталась захватить еще хоть глоток воздуха. – До сих пор люблю.

Я поцеловал ее в лоб, стараясь, чтобы ощущение и вкус ее кожи запечатлелись в моей памяти как можно глубже, и сделал еще несколько шагов в прозрачной, как слеза, воде. Красные струйки заколыхались, закрутились миниатюрными вихрями и потянулись за мной. Невесомое тело Мари по-прежнему парило в воде над моими руками – я почти не чувствовал ее веса. В какой-то момент мне показалось, что Мари провалилась в забытье, но она снова открыла глаза и, коснувшись моей груди, показала выпрямленные пальцы: сначала два, потом четыре. Короткая пауза и снова: пять пальцев и еще два. На языке Дэвида это означало стих седьмой двадцать четвертого псалма: «Грехов юности моей и преступлений моих не вспоминай; по милости Твоей, вспомни меня Ты, ради благости Твоей, Господи!»

Я кивнул. Казалось, это движение взломало какие-то шлюзы в моей душе, и слезы хлынули потоками из моих глаз.

Голова Мари склонилась набок, губы дрогнули, и из какой-то невероятной дали до меня долетели слова:

– Прости меня…

Я покачал головой.

– Мне не за что тебя…

Она прижала пальцы к моим губам и попыталась кивнуть.

– Пожалуйста, прости… – Ее лицо напряглось, губы на глазах синели.

– Мари… я…

Слезы продолжали струиться по моему лицу, и она вытирала их согнутым пальцем.

– Я люблю тебя всем сердцем, – выдавил я. – Я…

– Я знаю. Ты мне говорил.

Жизнь вытекала из нее в океан, воздуха в легких оставалось все меньше. Из последних сил она привлекла меня к себе, и я понял – Мари меня покидает.

– Скажи… что тебе известно об овцах?..

С этого когда-то все начиналось, этим же все заканчивалось, и мне было очень больно. Не передать, как больно.

Я покачал головой.

– Скажи!.. – настаивала она.

– Спасение одного…

Она закрыла глаза.

– …Важнее благополучия многих.

И снова Мари прижала ладонь к моей груди. Двое детей на берегу.

– Еще одна вещь…

Ее пульс уже почти не прощупывался, и мне стало страшно, что она так и не успеет сказать всего. Стиснув зубы, я ждал.

– Развей мой прах там, где все начиналось… на мелководье у северной оконечности нашего острова.

Эти слова в одно мгновение перенесли меня на шестьсот миль севернее – на тот берег, где мы играли в счастливом и беззаботном детстве. Словно наяву я увидел его перед собой…

– Но я не…

Изо рта Мари хлынула кровь.

– …Там, где мы полюбили друг друга…

Кровь была густой, темной. Вскоре она сменилась кровавой пеной. Мари мучительно закашлялась, но вместо того, чтобы бороться за еще один глоток воздуха, предпочла сказать:

– Ты сделал это тогда… сделай и сейчас. Делай всегда.

Она нащупала на шее тонкий кожаный ремешок. За годы кожа стала совсем тонкой, его наружная сторона потемнела, а внутренняя, прилегавшая к коже, блестела, как отполированная. На ремешке сверкал старинный серебряный крест. Тот самый, который мы нашли на берегу… Вложив его в мою ладонь, Мари заставила меня сжать пальцы, потом посмотрела на Элли на берегу и снова перевела взгляд на меня. Подняла сжатую в кулак руку и выпрямила указательный палец. Продолжая поддерживать Мари одной рукой на поверхности, я повторил ее жест, и через несколько мгновений наши руки крепко сплелись, словно две виноградные лозы.

Глаза Мари озарились любовью и нежностью. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Я знал, что она умирает – вот-вот умрет у меня на руках, но я не хотел этого. Я просто не мог ее отпустить – не мог, и точка.

Должно быть, Мари поняла, что творится у меня на душе. Коснувшись моей груди, она сделала мне знак наклониться, а когда я это сделал, прижалась губами к моим губам – на секунду, на год, на вечность.

Когда я выпрямился, она сложила руки на груди и улыбнулась. Я смотрел на горизонт, но что-то случилось с моими глазами, и я ничего не видел. Все вокруг расплывалось и дрожало. Наконец я кивнул. Это означало, что я обещаю исполнить ее последнее желание, и в тот же момент ее тело у меня на руках обмякло, сдаваясь неизбежному. Говорить Мари уже не могла, свет в ее глазах мерк, с губ сорвался легкий вздох, и я снова наклонился, пристально вглядываясь в ее лицо. Ее взгляд с трудом сфокусировался на мне.

– Мне будет тебя не хватать, – с трудом произнес я, потому что горло у меня перехватило словно судорогой. – Я…

Она моргнула, давая понять, что на большее сил у нее не осталось, и я собрал всю оставшуюся решимость.

– Ты готова?

Ее глаза закатились, но каким-то сверхъестественным усилием она сумела сосредоточиться, чтобы взглянуть на меня в последний раз.

Если Мари была готова, то я – определенно нет. Я медлил, хотя ее последние слова уже расплывались и стекали со страницы, которая снова становилась девственно-белой. И все же жизненная энергия еще не до конца покинула Мари: я почувствовал, как кончики ее пальцев касаются моей груди – и моего обнаженного сердца, – чтобы написать на нем ее имя.

Из-за слез я почти ничего не видел, да мне и не нужно было видеть. Одну руку я просунул Мари под шею, другую положил на ключицы. Подняв голову, я проговорил так громко, как только мог, стараясь, чтобы мои слова разнеслись над поверхностью океана:

– Во имя Отца… и Сына… и… – Мой голос сорвался, и последние слова я произнес одними губами. Мари моргнула, стряхивая повисшую на ресницах слезинку, и я одним быстрым движением погрузил ее голову в воду.

Тело в моих руках вздрогнуло и обмякло окончательно. Из приоткрытых губ вырвалось несколько пузырьков воздуха, и вода окрасилась кровью.

Когда я поднял Мари из воды, мне показалось, что ее тело, и без того очень легкое, не весит вообще ничего. Глаза ее были открыты, но она больше не видела меня, во всяком случае – не в нашем мире. Голос Мари умолк навсегда, и я подумал о том, что услышу его еще очень, очень нескоро.

Я вынес Мари на берег и уложил на песок так, что набегающие на пляж волны омывали ее ступни и лодыжки. Ее руки были сложены на груди, но даже после смерти выпрямленные пальцы – два на левой руке, два на правой – говорили со мной языком Псалтири:

«Господь – мой Пастырь… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…»

Я опустился на песок, прижал Мари к себе и заплакал, как ребенок.

Глава 51

Боунз снял для нас дом на воде, где, как мне потом сказали, я проспал без малого трое суток подряд. Он же нанял врачей и сиделок, которые занимались каждым из нас. Мои раны, я имею в виду физические, оказались не слишком серьезными, и мне нужно было только время, чтобы оправиться. Куда серьезнее обстояло дело с моим раненым сердцем, но тут любые лекарства были бессильны.

Энжел, помимо нескольких царапин и ушибов, тоже получила серьезную психическую травму, но со временем – а времени у нее было гораздо больше, чем у меня, – она должна была полностью прийти в себя. С Леттой они, разумеется, помирились и не отходили друг от друга буквально ни на минуту. Даже на прогулки вдоль берега, где жаркое солнце выпаривало из организма Энжел наркотические токсины, они всегда отправлялись вдвоем.

Когда на третьи сутки я проснулся, первое, что я услышал, был негромкий ритмичный звук, который издает кресло-качалка, а там увлеченно раскачивался кто-то большой и тяжелый. Приоткрыв глаза, я увидел в качалке Клея. Над его головой, подвешенная к блестящему стальному штативу на колесиках, висела пластиковая капельница. Сам я лежал в натянутом между столбами веранды гамаке, и прохладный бриз овевал мое тело, высушивая проступавший на коже пот. Где-то поблизости шипели, накатываясь на песчаный берег, ленивые волны и звучал женский смех.

Клей выглядел довольно неплохо. Содержимое капельницы, что бы это ни было, явно шло ему на пользу. Потянувшись, я сел в гамаке и попробовал встать, но все еще чувствовал себя слишком усталым и слабым. Пытаясь собраться с силами, я на мгновение закрыл глаза, а когда снова их открыл, была уже глубокая ночь, воздух пах костром, а из темноты доносились приглушенные голоса. Приподняв голову, я увидел кусок берега, где Элли и Энжел жарили над костром надетые на палочки кусочки маршмэллоу[45]. Я так засмотрелся на огонь, что пришел в себя, только когда почувствовал на плече прохладную ладонь Летты. Она поцеловала меня в лоб, и я снова провалился в сон.

Когда я проснулся в очередной раз, было еще темно, но костер давно прогорел, на берегу было тихо и пусто, и только повисшие над водой звезды о чем-то шептались с луной. Бросив взгляд на качалку, я увидел, что вместо Клея там сидит Летта. Она крепко спала, и я, выпутавшись из гамака, укрыл ее плечи одеялом, а сам вышел на залитый лунным светом пляж.

Что-то теплое и мохнатое коснулось моей босой ноги. Опустив взгляд, я увидел Солдата, который, прихрамывая, ковылял рядом со мной. Увидев, что я остановился, он облизал мою ногу и сел на песок, глядя на меня снизу вверх. Я потрепал его между ушами, но наклоняться все еще было больно, поэтому я выпрямился и зашагал к воде. Некоторое время я шел вдоль линии прибоя, где пенистые волны омывали мои ступни, потом зашел глубже. Когда вода достигла моих бедер, я опустился на корточки, а потом сел или, точнее, упал на дно, погрузившись в океан, точно в огромную ванну. Когда час спустя небо просветлело и взошло солнце, я все еще сидел по шею в воде, которая баюкала меня, унося прочь печали и боль.

Прошла неделя. Мы сами готовили себе еду, гуляли по берегу, качались в гамаках и купались. Несмотря на свои раны, Солдат принимал в наших забавах самое активное участие. Он, разумеется, не готовил, но каждый раз являлся на кухню в надежде, что ему что-нибудь перепадет. По вечерам, когда я ложился спать, я слышал поблизости его дыхание или негромкий мягкий стук, который он производил, колотя хвостом по полу веранды. Когда утром я вставал, Солдат пристально следил за каждым моим шагом, за каждым движением, словно роль моего защитника пришлась ему по душе.

Он и был им – моим защитником и спасителем.

Прошла еще неделя, и мы, погрузившись в два такси, выехали в аэропорт Ки-Уэста. Там, на взлетной полосе, уже ждал частный реактивный «Гольфстрим-V». Первой по трапу поднялась Элли. За прошедшие дни толстая броня, под которой она пряталась от всего мира, окончательно исчезла, явив нам горячую, отзывчивую душу и нежное, любящее сердце. И эта новая Элли нравилась мне гораздо больше старой.

– Приедешь меня навестить? – спросила она, замешкавшись на нижней ступеньке трапа.

– Конечно. – Я задолжал ей, моей дочери, не мгновения, а годы, и нам надо было многое наверстывать. Впрочем, я был уверен, что во Фритауне ей понравится.

– А когда?

– Скоро.

– Обещаешь?

Я кивнул.

Элли повернулась, поднялась еще на пару ступенек и снова остановилась.

– Меня слишком многие обманывали. Обещали, а потом не сдерживали слово.

Улыбнувшись, я расстегнул ремешок «ролекса» и надел часы ей на запястье.

– Я хотел бы получить эту штуку обратно.

Элли рассмеялась и машинально взглянула на циферблат, проверяя, который час.

– Ну, это вряд ли… – проговорила она и запнулась. Слегка наклонив голову набок, Элли почти целую минуту смотрела на меня. Наконец она протянула руку и сдвинула мои солнечные очки на лоб.

– Всю жизнь… всю жизнь я хотела узнать, как ты выглядишь, и вот… – Элли потянулась ко мне, крепко обняла и поцеловала, потом подняла растопыренную пятерню. Пальцы ее дрожали, но она не убирала руку, пока я не приложил к ней свою ладонь. Секунда – и наши пальцы сплелись, образуя новую, прочную ткань, которая отныне будет называться «мы».

Следующей была Энжел. Программа детоксикации еще не закончилась, и ее лицо казалось измученным и похудевшим, но в глазах девушки была видна решимость во что бы то ни стало довести дело до конца. У трапа Энжел остановилась, чтобы обнять меня.

– Падре…

Я рассмеялся.

– Да?

Энжел поцеловала меня в щеку.

– Я умею хорошо целоваться.

– Это не единственное, что ты умеешь делать хорошо.

На этот раз она тоже рассмеялась.

– Мне до сих пор стыдно, что я насвинячила в вашей часовне. Я виновата…

Ее честность и умение посмотреть на себя чужими глазами были редким и драгоценным даром. И эти черты ее характера невольно возбуждали симпатию.

Энжел поцеловала меня снова, и, хотя она продолжала вторгаться в мое личное пространство, я не возражал.

– Я хорошо целуюсь, а моя мама хорошо танцует.

– Да. И целуется она тоже неплохо, – пошутил я, пытаясь разрядить обстановку, которая становилась слишком торжественной.

– Лучше, чем я? – Энжел улыбнулась.

– Так же. Ведь вы близкие родственники.

В ее глазах заблестели слезы. Я надеялся, что это просто ее тело избавляется от токсинов.

– Приезжайте скорее, падре. Я буду без вас скучать. И мама тоже.

– Договорились.

Она поцеловала меня в последний раз и, поставив ногу на трап, обернулась:

– Один танец я непременно оставлю для вас. – С этими словами Энжел стала подниматься в самолет, но на верхней площадке трапа ненадолго остановилась, подняла руки над головой, зажмурилась и застыла, словно впитывая солнце. Наконец она стремительно и изящно повернулась вокруг своей оси и исчезла в салоне. Выглядело это очень эффектно.

Потом настал черед Клея. Одетый в свой парадный костюм и сверкающие туфли, он церемонно приподнял шляпу, крепко пожал мне руку и окинул взглядом серебристо-голубой «Гольфстрим».

– Никогда раньше не летал на самолете, – проговорил он, качая головой. Боунз нашел для него врача-онколога, который специализировался на лечении именно той редкой разновидности рака, какая была у него, и этот врач утверждал, что, несмотря на возраст, у Клея были все шансы победить болезнь. Конечно, как и всем нам, Клею суждено было когда-нибудь умереть, но специалист был уверен, что скончается он от старости, а не от рака.

– Если ветер будет попутным, вы, возможно, полетите быстрее звука, – сказал я.

– Быстрее звука – это сколько?

– Около шестисот семидесяти пяти миль в час. Все будет зависеть от высоты полета и температуры воздуха.

– Шестьсот семьдесят пять миль в час? – повторил Клей. – А с первого взгляда и не скажешь, что эта пташка на такое способна.

Он явно наслаждался жизнью, и это тоже был хороший знак. За свои восемьдесят лет Клей знал мало радости, подумал я, так пусть хоть напоследок судьба его немного побалует.

Клей сунул в рот зубочистку.

– Потрясно!

Я похлопал его по плечу, подмигнул.

– Скоро начнется подготовка к весеннему сезону.

Его глаза распахнулись чуть шире.

– Угу.

– У вас есть любимая команда?

– Когда-то меня приглашали «Янки», но прежде, чем я успел добраться до Нью-Йорка, они уже продали меня «Доджерсам».

– Что ж, от Колорадо до Лос-Анджелеса недалеко. Да и в Денвере тоже есть отличная команда.

Клей снова оглядел самолет.

– Мы полетим туда на нем?

– Это уж как вы сами захотите.

Он усмехнулся.

– Надо было запастись в дорогу хот-догами, только боюсь, я не успел бы съесть ни одного, если эта птичка действительно летает так быстро, как вы говорите.

Теперь уже я протянул руку для пожатия, и она буквально утонула в его огромной лапище. На костяшках пальцев еще виднелись свежие следы хирургических швов – он рассек кожу, когда отправил торговца в глубокий нокаут. Клей поглядел на швы таким взглядом, словно это была медаль или какой-то другой знак отличия, и повернулся, чтобы подняться по трапу, но снова замешкался.

– Мистер Мерфи…

Я улыбнулся.

– Да, мистер Петтибоун?

– Я вот что хотел вам сказать… Бо́льшую часть жизни я ненавидел людей с вашим цветом кожи. Эти люди… они… Они привыкли брать слишком много. Всё. – Зубочистка переместилась из одного угла его губ в другой. – В тюрьме мне приходилось драться столько раз, что теперь уж и не сосчитать, но… – Клей снова посмотрел на свою правую руку. – Но, когда тот человек забрал Элли, я сразу понял, что больше никогда ее не увижу. Мне было очень больно думать о том, что́ предстоит пережить этой девочке, прежде чем ее… Но вы сумели его остановить и отняли у него Элли, и, когда он побежал в мою сторону, я… я вложил в свой удар всю злость, которая скопилась во мне за шестьдесят лет. – Он слегка выпрямился, одернул пиджак и поправил шляпу. – Теперь я больше не злюсь. Я спокоен.

– Это хорошо, мистер Петтибоун, – сказал я совершенно серьезно, – потому что челюсть этому парню врачам пришлось собирать из кусочков и нанизывать на проволоку. Теперь ему несколько месяцев придется питаться через соломинку.

Лицо Клея чуть заметно изменилось.

– В тюрьме ему будет несладко.

– Это верно.

Клей улыбнулся и снова пожал мне руку, на несколько секунд задержав мою ладонь в своей.

– Спасибо вам, мистер Мерфи, или как вас там зовут на самом деле.

Из салона донесся смех: Элли смеялась над словами Энжел, которая с важным видом заявила, что ей, мол, всегда было непросто привыкать к тому, как пахнет в салоне новенького самолета.

– Присмотрите там за ними, – попросил я Клея.

Летта была последней. Освещенная вечерним солнцем, она была прекрасна, как никогда. Ветер играл ее юбкой, липшей к стройным и сильным, потемневшим от загара ногам. Сдвинув солнечные очки на лоб, Летта заключила мое лицо в ладони и поцеловала – один, два, три раза. Ее губы были мягкими и теплыми. Нежными. И они почти совсем не дрожали. Движением руки она откинула упавшие мне на лоб волосы.

– Танец всегда получается лучше, когда танцуют двое.

– Ты же знаешь, я почти не умею танцевать.

Летта лукаво улыбнулась.

– Зато я умею.

Я рассмеялся, а она поднялась на верхнюю площадку трапа и, исполнив один за другим два стремительных пируэта, которые мне так нравились, исчезла за дверью салона.

А я почувствовал, что часть моей души отправилась вместе с ней.

Тем временем из кабины появился пилот – мускулистый, широкогрудый, в зеркальных солнечных очках. Появился и встал в дверях. Боунз. Лицо его покрывал темный загар, который мой друг приобрел, катаясь на лыжах в Вейле и Бивер-крике. Боунз улыбался, словно Чеширский Кот, и я знал почему: он очень гордился тем, что в свои без малого шестьдесят он выглядит тренированнее, чем самые упертые фанатики кросс-фита. Нам с ним было о чем поговорить, но сейчас для этого не время и не место, и, судя по выражению его лица, Боунз тоже это понимал. Кивнув, он показал мне поднятые большие пальцы, потом быстро просигналил с помощью понятной нам обоим азбуки: 90–11.

«Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих».

Дверь захлопнулась, самолет вырулил на взлетную полосу. Взревели двигатели, и через несколько секунд «Гольфстрим» превратился в крошечную точку в небе.

Я повернулся к Солдату, который сидел у моих ног и повиливал хвостом.

– Ну, пошли?

Он сразу поднялся и, настороженно приподняв уши, посмотрел вслед самолету. Его хвост вращался со скоростью не менее шестисот оборотов в минуту.

Выйдя из ворот аэропортовского терминала, мы пересекли улицу и спустились к берегу, где у причала покачивался на воде «Китобой». На причале стояла она – я узнал ее сразу, несмотря на солнечные очки и шляпу с широкими полями. В этом году она приехала в Ки-Уэст раньше обычного. В одной руке она держала бокал с коктейлем, в другой – распечатанные гранки.

Я взял Солдата на руки и, поднявшись с ним на лодку, посадил на «бобовый мешок» и закутал в одеяло.

Глядя на меня с причала, она взмахнула рукописью:

– Ты окончательно решил? – спросила она.