– Сгинь! – Шурыгин помолчал. – Дальнейшее определение опускаю, ты его знаешь.
У двери Власов коротко обернулся, и в глазах его генерал прочитал: «От той же самой силы и слышу…»
Вероятно, как подумал Шурыгин, они были обоюдно и абсолютно правы в этом обмене недосказанными колкостями.
СТРАНСТВИЕ
Ночью, продираясь сквозь мокрый ивняк, дабы обогнуть очередную заводь, они наткнулись на лодку, где угольными резкими силуэтами различались двое – в ушанках и в телогрейках.
В нерешительности остановились.
– Эй, – сказал один из силуэтов недружелюбно, с подозрением всматриваясь в темноту.
Ракитин молчал, глядя на Градова.
– Кто такие? – спросил второй грубый голос. – Ну, молчать будем или грузилом огреть, чтоб заголосили?
– Свои… российские граждане, – представился Ракитин, подходя к лодке. – До поселка подкинете?
Двое в телогрейках и в ушанках привстали, оказавшись к тому же одетыми в болотные сапоги. Вопросительно и хмуро уставились на него.
Александр приметил сеть, торчавшую из брезентового мешка, рыбу… Понял: браконьеры.
– К какому такому поселку? – сглотнув, полюбопытствовала первая фигура.
– Да к ближайшему, – беспечно ответил Ракитин.
– Да ты откуда-то свалился, братец? С неба? – Второй браконьер, впрочем, равно как и первый, оторопело изучал собеседника, его перемазанные глиной ботинки и брюки.
– Машина у нас сломалась, – объяснил Ракитин, приглашая к лодке Градова. – Аккумулятор умер. Вот идем и идем, идем и идем…
– Дорога тут… километров сорок отседа-то, – с сомнением сказала первая фигура.
– Вот и идем, – подтвердил Ракитин. – С братом.
– Так ведь… по дороге-то почему… не это… Чего ж степью-то?
– А выпили с горести, – поделился Александр виновато. – И забрели…
Такой аргумент, видимо, показался правдоподобным.
– Да куда ж… лодка-то на двоих… – сказала одна из фигур с растерянностью.
– Братцы! – взмолился Ракитин. – Не околевать же теперь, а?
Фигуры переглянулись. Мрачно кивнули.
Движок, исторгнув облачко бензиновой гари, чихнул пару раз, затем застрекотал, и моторка резво полетела по реке. Браконьеры чутко вглядывались в едва заметные очертания берега, ругая в продолжение своего разговора некоего инспектора Степана, а также рыбозавод, тоннами сдававший рыбу на муку.
– Нам, значит, килограмм на семью – это нельзя, – саркастически говорил один.
– А те, с завода, всю осетрину налево спускают! – возмущался другой, обращаясь почему-то к Ракитину. – У каждого – машина!
Ракитин не отзывался. Социально-экологическая тематика ныне не то чтобы не занимала его, но воспринималась довольно-таки отстраненно. Возможно, потому, что в каком-то смысле он стал странником, а значит, не только созерцающим суету, но и мимо нее бредущим…
Осознание того, что они спасены, что лодка плывет в поселок, начало уступать место опасениям: вдруг ненароком объявится сейчас на пути этот самый инспектор Степан и начнется какая-нибудь ерунда: стычка, выяснение, кто такие, откуда…
Перевел взгляд на корму: там сидел отрешенный от всего Градов, словно не испытывающий ни холода, ни голода, устремленный всем своим существом к снегам и камню горной страны, где был его смысл, исход и итог, за тысячи километров – тех, что им надо было преодолеть.
Надо!
Ракитин не знал, откуда взялось это «надо» и почему нет ничего, никаких компромиссных уверток и никаких против такого слепого убеждения аргументов; просто «надо» безраздельно вошло в сознание и подчинило себе все. Тоже, видимо, потому, что так было надо…
– Ша! – сказал один из браконьеров и заглушил движок. – Эй, подай весла, слышь, в куртке… Надо же в такую холодрыгу так вырядиться! Ну, охламоны!
– Тихо ты, – урезонил его второй. – Сказали ж: перепили ребята… Греби знай… Бона – развеялось, луна вышла, как бы не засекли.
Ракитин с тоской вспомнил об оставленной в самолете теплой одежде, опуская пальцы в тугую, бегущую за бортом воду и глядя на звезды, стекающие с весел, рыбешку, живым серебром светившую в спутанной мокрой сетенке, желтые прорехи окон в черных избах близкого хутора.
Луну заволокла туча, выделяющаяся в темноте неба своими осеребренными краями, берег вновь стал неразличим, и лишь шелест песка под днищем лодки выдал желанное мелководье.
– Ну, мужики, вылазьте, – сообщили браконьеры, просовывая цепь, тянувшуюся с носа лодки, в прорезь забитого в берег ржавого рельса и запирая замок. – Прибыли.
Далее Ракитина и Градова провели огородами к избе, где они купили творог, хлеб, ломоть сала и несколько вяленых рыбин.
Один из рыбачков, основной профессией которого являлось вождение трактора, сжалившись над чудаковатыми незнакомцами, доставил их к последней электричке, убывающей в близлежащий город Уральск, на могучем «Кировце», страшно прыгавшем по вековым ухабам петлявшего степью проселка.
На пути до Уральска Ракитин решил поспать. Плотно запахнулся в куртку и погрузился в тяжелый, тряский сон. Последней мыслью вспыхнуло: «Где ночевать? На вокзале?»
Затем вспомнилось лицо Люды – таким, каким увидел его впервые… Нуда, тоже ведь… электричка, ночь…
Путано оформилась надежда некоего обретения – то ли счастья, то ли просто иной, более благополучной реальности или же просто реальности, просто, просто…
– Саша!
Он испуганно открыл глаза, увидев в размытом от притушенных ламп полумраке усталое лицо своего спутника. Сквозь сонливую слабость и дурман нашел тоненькую нить яви и, перебирая ее, понял наконец, что электричка стоит, в окне – асфальтовая пустошь ночного перрона – как же похожи друг на друга все перроны! – и что обязательно надо вставать…
На перроне столкнулись с патрульными милиционерами, уставившимися на них – с ног до головы вымазанных в грязи, с помятыми спросонья лицами…
С независимым видом они прошли мимо, в зал ожидания, ощущая на себе долгие, оценивающие взоры блюстителей порядка. Однако никто их не остановил.
– Ищем теперь гостиницу, – сказал Ракитин, шагая мимо скамей со спящей на узлах и чемоданах публикой. – Не знаю, как тебе, но мне остро хочется принять горизонтальное положение.
– У меня аналогичная физиологическая потребность, – ответил Градов. – Но где здесь местный гранд-отель и пустят ли нас туда в таком вот виде?
Он рассуждал верно: две гостиницы по случаю позднего времени оказались запертыми на все замки, а в третью, после критического внешнего осмотра, их попросту не допустили на порог, сославшись на отсутствие мест.
Начались блуждания по ночным улицам.
На цыпочках, чувствуя себя подобно преступникам, они взбирались на чердачные пролеты, но заветные дверцы, ведущие под кровли, были снабжены прочными замками, и снова приходилось вышагивать в дебрях незнакомого города, наудачу забредая в очередные подъезды, покуда не повезло: наткнулись на дом, предназначенный к слому.
Вошли в затхлое его разорение. В одной из комнат обнаружился проваленный пыльный диван с разбитым зеркальным верхом в окантовке спинки, драное пальто, брошенное в угол, и табурет.
– Как мало надо человеку! – с искренней убежденностью прошептал Ракитин, сметая полой пальто зеркальные осколки с дивана и без промедления укладываясь на обретенное наконец-таки ложе. – Пристраивайся, – предложил товарищу.
– Чуть позже. – Тот отвернулся, глядя на перекрестье досок, забивших окно, на тень их, длинно и косо перечеркнувшую стену с блеклыми оборванными обоями, неясно высвеченными луной.
В темноте пискнула крыса, прошуршала в гнилой щели…
Ночь. Сколько он провел их – одиноких, тягостных, бессонных… Но, может быть, самая невыносимая – эта. Пустая и обреченная, как и он сам и как дряхлый, брошенный дом, тоже доживающий свои последние мертвые ночи.
Утром Ракитин встал, покачиваясь от слабости, умылся над коричневой разбитой раковиной, позавтракал хлебом с творогом и, приведя в относительный порядок одежду, уселся на диван, обдумывая план дальнейших действий. План, собственно, был прост: идти за билетами к железнодорожной кассе. Его настораживало самочувствие Градова: ночью у того разыгрался сильнейший приступ рвоты с кровью, и теперь он с бледным до голубизны лицом недвижимо лежал на диване, тяжело и хрипло дыша.
– Надо что-нибудь купить в дорогу, – сказал Ракитин. – Я скоро вернусь.
– Возле вокзала – скверик… – отозвался Градов. – Там и встретимся. Сегодня солнышко, посижу на лавочке, почитаю газетку… А ты в аптеку зайди. Купи альмагель и церукал. Хорошо, пока мне еще не нужны наркотики…
– Церукал? – уточнил Ракитин.
– Да. Или реглан. Запомнишь?
– Будет сделано.
В коммерческой палатке Ракитин купил банку растворимого кофе, сок и сигареты; после, осознав, что отныне и навек майор Поливанов – персонаж недосягаемый и абстрактный, а также, с другой стороны, движимый туманными представлениями о горах и альпинизме, зашел в магазин «Спорттовары», где приобрел рюкзак, две пары туристических башмаков с толстой рифленой подошвой, бухту капронового каната и запылившиеся от долгого невостребованного хранения на складе крючья и ледоруб.
В провинциальной аптеке выдача лекарств производилась согласно жестким правилам наличия рецептов, и необходимые медикаменты удалось заполучить благодаря лишь отчаянным мольбам и лукавейшему вранью. Отсутствие рецептов Ракитин оправдывал срочной надобностью пополнения аптечки альпиниста.
Из аптеки, с рюкзаком через плечо, Ракитин побрел к вокзалу. Прохожие с уважительным интересом оглядывались на ледоруб. Милиция – с недоумением.
«Ну, Саня, – подумал он, видя лавочку в сквере, а на ней – профессора, сосредоточенно читавшего огрызок какой-то газеты, – кажется, сегодня – наш день! Тьфу, тьфу, тьфу…»
– Что это за причиндалы? – с неприязнью спросил Градов, взирая на ледоруб. – Зачем?
– Кто знает – а вдруг сгодятся? – смущенно ответил Ракитин. – Держи таблетки. Как чувствуешь-то себя?
– Приемлемо. А ты?
– Устал, – честно признался Александр. – Пойду посплю. В зале ожидания. А ты давай за билетами.
Он выпил в привокзальном буфете бледно-желтенький чаек со сдобной булочкой и прикорнул в углу скамьи, подогнув ноги под рюкзак.
Напряжение прошедших дней пробирало его нервной дрожью, и снился один и тот же странный монотонный сон: будто идет он в сыром тумане по бесконечному полю, геометрически заставленному пустыми железными урнами для мусора с эмалированным верхом и статуями античных богинь с отбитыми руками.
И нет конца полю, и не трава на нем, а вспученный панцирь заброшенного асфальта, и у богинь – сифилитические отколотые носы, и скучно им среди урн, и урнам они тоже мешают, но никуда, никуда не деться им друг от друга, а он, скиталец, верит лишь в туман, за которым его ждет что-то, какое-то будущее – за этим настоящим и прошлым вперемешку.
Такой сон вернее бы подходил Градову, воочию, вероятно, зревшему когда-то в. мастерских античных скульптуров множество свежеизваянных Афродит, Гер, Пандор, Гипносов и прочих персонажей надчеловеческого пласта бытия – в вариантах как греческих, так и римских.
Ныне же профессор сидел на лавке захолустного вокзальчика, глядя на липко сиявшую масляной краской урну в углу зала, из которой поднимался слабый дымок – следствие непотушенного окурка.
ВЛАСОВ
Вздрючив, как полагается, проштрафившегося лейтенанта Мартынова и закончив гневный монолог словами о необходимости искупления подчиненным вины, Власов, в ожидании новостей от коллег из Уральска, получил кратковременную передышку. Общение же с коллегами, ныне принадлежащими к ведомству госбезопасности независимого Казахстана, несло в себе известные сложности: какие-либо распоряжения приказного порядка из Москвы теперь исключались, и речь шла не более чем об оказании услуги русской – то бишь иностранной спецслужбе, естественно, не желающей раскрывать свои карты казахским контрразведчикам, что теми великолепно сознавалось.
Возможная инициатива в поверхностной разработке Ракитина со стороны казахов тоже была вероятна, и нейтральную позицию местных чертей могли обеспечить исключительно личные связи с их руководством генерала Шурыгина, нажавшего уже на все необходимые кнопки. Однако случись что – отвечать за любые недоразумения предстояло, конечно же, Власову, не сумевшему наладить взаимодействие, правдиво залегендировать разработку, замкнуть на себе организационные функции…
В этом случае получение обещанной ему Шурыгиным полковничьей папахи отодвигалось на весьма неопределенный срок. Но, в общем-то, да и только. Никаких понижений по должности или же перевода на периферию подполковник не боялся, зная: если возникнет подобная ситуация, он бестрепетной рукой начертает рапорт об увольнении и смело расплюется с начальством.
Многие приятели Власова, отставники, успешно работавшие на интересы нынешних нуворишей, с распростертыми объятиями были готовы принять его в свою компанию, тем более два последних года Николай тесно сотрудничал с неформальными структурами коммерческих служб безопасности, оказывая им ценные услуги, а потому благодаря уже полученным гонорарам мог бы прожить остаток жизни, не завися от грошовой пенсии ветерана советско-российской контрразведки.
С другой же стороны, нынешнее свое положение Власов ценил: он находился в обойме глобально информированных людей, решал серьезные вопросы, был человеком общественно значимым; степень его личной безопасности в условиях мафиозного государства отличалась достаточной надежностью, а, кроме того, даже такие факторы, как служебные удостоверения ФСБ, МУРа, право ношения оружия и спецсредств, приподнимали его над схваткой, которую вели с повседневной, принадлежавшей разнообразным хищникам жизнью рядовые зачуханные граждане – серая, беспомощная масса.
Посему, хотя страховочные варианты гражданского бытия у Власова имелись, пренебрегать сегодняшним своим служебным положением он не хотел.
Не хотел оказаться безоружным перед уголовной мразью, не хотел потерять связи с заинтересованными в его статусе важными людьми, часть из которых считалась подчиненной ему агентурой; не хотел оправдываться перед гаишниками или же заискивать перед беспредельщиками-муниципалами, среди которых было немало не то что обычной сволочи, но и патологических садистов, пришедших в милицию за властью и безнаказанностью в издевательствах и насилии…
То есть Власов был готов к любой самой трудной работе, горячо заинтересованный в ее конкретном положительном результате.
Обыск в квартире Градова, как и следовало ожидать, ничего не дал, материал для передачи Димой Дипломатом в ЦРУ был подготовлен и согласован, а Гиена уже успел заинтриговать Астатти намеком на скорые увлекательные новости.
Ранним утром поступила информация: объекты засечены в городе у вокзала, а поезд на Душанбе отправляется вечером.
Настала пора незамедлительных действий.
Курирующий Диму Дипломата офицер дал указание перевербованному агенту выйти по срочному каналу связи на американскую резидентуру, а Власов вместе с Мартыновым и Гиеной отправились навестить Астатти.
Три пассажирских места на самолет, отбывающий в Уральск, были уже забронированы, сотрудники ГБ московского и казахского аэропортов готовились достойно проводить и встретить американского гостя, которому спешно выправлялись необходимые визы, а злосчастных Ракитина и Градова плотно «вела» местная контрразведка, за возможную самодеятельность которой Власов, увы, поручиться не мог.
Да и сам Николай чувствовал себя весьма неуютно. Прошлые казахские соратнички могли подставить ему любую подножку, и в изощренном коварстве их он не сомневался, ибо ему предстояло встретиться с теми, кого в свое время «крестили» и пестовали те же бесы, что и его, Власова, и вероятность игры под названием «КГБ против КГБ» вырисовывалась с удручающей и закономерной логикой.
Оставалось уповать на политический аспект государственного содружества с бывшими сателлитами, на личный авторитет Шурыгина и другие, более высокие авторитеты, наверняка посвященные в курс событий и, возможно, даже заинтересованные в их благоприятном для Николая развитии.
А возможно, и нет…
Николай Власов не доверял никому. Профессия, ставшая образом жизни, исключала его принадлежность к той категории людей, что прощали, невзирая на горечь обид и разочарований, тех, кто обманывал их, ибо не желали утратить главного – доверия и любви к людям как таковым.
Таковая категория копошилась в общей серой массе безропотного глупого плебса, существовавшего в параллельном общественном космосе – чуждом, нищем, ущербном и ничего, кроме снисходительной жалости, у подполковника Власова не вызывающем.
ДИМА ДИПЛОМАТ
Сообщив через посредника о необходимости выхода на срочную бесконтактную связь, Дима улегся на диван и предался невеселым раздумьям о дальнейшей своей судьбине.
В принципе, как он полагал, ему здорово повезло: он вернулся в квартиру, а не остался в камере, и диван, конечно, куда комфортнее тюремных нар. С другой стороны, везение такого рода в немалой степени определили и его личные заслуги: годами наработанные связи, информированность о событиях, происходящих в уголовной среде, перспективность его как агента-порученца для ЦРУ…
Все эти козыри он готовил едва ли не сознательно в ожидании вероятного ареста и возможность своей перевербовки также учитывал, нисколько такой перспективой не тяготясь.
Он одинаково глубоко презирал и американское ЦРУ, и советский КГБ, как бы он там ни переименовывался… В обеих конторах, по его убеждению, служили те же самые гангстеры – беспринципные, хладнокровные убийцы, лицемерно оправдывающие свои злодеяния патриотическими соображениями, но в основной своей массе руководствовались все эти, шпионы и охотники за ними исключительно личными корыстными интересами продвижения по службе и занятия теплых руководящих кресел. Конечной же их целью было приближение к ареопагам кремлевских или же вашингтонских динозавров, играющих – то как партнеры, а то как противники – в кровавые, грязные игры, преследующие основной целью опять-таки собственное паразитическое благополучие.
Над всеми этими играми, в которых погибали и страдали миллионы людей, также витал флер борьбы за общечеловеческие ценности, свободу и процветание народов, укрепление мирового правопорядка…
Когда офицер ЦРУ, вербовавший Диму, коснулся в беседе темы мотива сотрудничества новоиспеченного агента и уяснил, что тем движет исключительно меркантильный интерес, то явно поморщился, давая понять собеседнику, что это не лучшая версия для доклада начальству, и, движимый, возможно, личными симпатиями, подсказал Диме, что согласие его в первую очередь диктуется соображениями помощи Родине, России, в которой, несмотря на демократические перемены, еще способна возродиться власть кровожадных коммунистов и ужасного КГБ…
Намек Дима понял, тотчас же с подобной формулировкой основного мотива горячо согласившись, и расстались они, обоюдно удовлетворенные взаимопониманием конъюнктурности формально-бюрократических нюансов по оформлению предателя в действующие силы вражеского стана…
Ответственному гэбэшнику, вероятно генералу, Дима обосновал свое сотрудничество с ЦРУ как издержки неодолимого авантюризма натуры, не более; а мотив перевербовки, основанный на муках совести, стремлении к покаянию и искуплению, а также внезапно обретенном чувстве любви к отчизне и, конечно, к ее вождям, – этот мотив, с полной серьезностью генералом воспринятый, он раскатал как по писаному, вторым сознанием отмечая, насколько же схожи все эти рыцари без страха и упрека, несмотря на различие в национальностях, воспитаниях и традициях.
Теперь, угодив на второе дно волчьей ямы, Дима упорно размышлял, как из нее выбираться.
Основы создавшейся после его разоблачения ситуации были ему ясны: ГБ, используя его, попытается сконструировать какую-нибудь комбинацию, чтобы скормить ЦРУ ту или иную дезу, а кроме того, выявить американскую агентуру – желательно нелегальную. Веревочка такой операции может виться долго, но рано или поздно оборвется, и тогда Диму переведут в резерв, а может, перекинут на организованную преступность или иное направление. Пожизненная, рискованная кабала…
Финтить с ГБ в нынешнем положении, зачиная двойные игры, – верная смерть. Но, с другой стороны, перевербовки американцы ему тоже не простят, уповать на гуманизм заокеанских хозяев – глупо. Дать им сигнал о провале? Но если такой сигнал расшифрует ГБ? О, нет!
Смыться? Вот над этим стоит подумать. Второй паспорт на чужую фамилию с американской и английской визами, заготовленный Димой по собственной благоразумной инициативе, лежал в надежном тайнике, но как к тайнику подойти? Да и вообще как скрыться куда-либо, если чувствуешь себя букашкой под мощнейшим микроскопом? Дернулся в сторону, и вмиг тебе ручки-ножки оборвали и большой иголкой трепыхающееся туловище пришпилили…
Нет, тут напролом нельзя… Момент надо выбрать. Или – создать этот самый момент…
Он вздрогнул от резкого телефонного звонка.
Сухой голос гэбэшного куратора произнес кодовую фразу.
Пора было собираться для выхода на связь.
В сообщении, которое Дима передавал американцам, говорилось, что интересующий их объект внезапно покинул Москву, находится под контролем людей Димы в Уральске, собираясь оттуда выехать с неизвестной целью в Душанбе.
Когда обычный московский автобус притормозил на остановке, расположенной вблизи небольшого коммерческого ресторанчика, где выпивал-закусывал неизвестный связник с приемной аппаратурой, Дима «выстрелил» информацию и, проехав еще пару остановок, автобус покинул, следуя предписанным маршрутом через переулки и подворотни обратно домой.
Проходя мимо одного из скверов, заметил лавочку, а на ней – человека с журналом «Смена», лежавшим на коленях.
Сие означало, что контрольная наружка ЦРУ Диму не ведет и за углом дома его ждет машина с куратором из ФСБ.
Забравшись в «Волгу», он доложил сумрачному долговязому типу, своему теперешнему духовнику, сидевшему позади коренастого водителя:
– Вроде все. Теперь надо ждать указаний. Домой подбросите?
– Ну, домой не домой, – откликнулся духовник, – а на соседнюю с домом улицу – пожалуй…
Машина тронулась с места.
Не доезжая трех кварталов до дома, Дима, судорожно выдохнув воздух, попросил сквозь стиснутые зубы срочно машину остановить.
– Сейчас штаны оболью… – просипел он. – Невмочь!
Сумрачный позволил себе снисходительную ухмылку:
– Чего-то у тебя с пузырем… И когда задержали, обделался, и сейчас вот…
– Ну, нервы, – покорно согласился Дима, направляясь, пританцовывая, за стену мусорных баков, едва различимых в вечерней мгле.
Времени было в обрез.
Поднатужившись, он приподнял знакомый бордюрный камень, сунул во влажную яму пальцы, нащупав мокрый скользкий полиэтилен, защищающий паспорт с замечательными визами развитых государств от грязи и сырости, сунул паспорт под кепку, плотнее уместив ее на голове, и вернулся обратно к машине.
– Что-то, видимо, с почками, – озабоченно поделился он с куратором. – Надо обследоваться… Кстати. У вас, говорят, госпиталь хороший… А мне там не положено, а?
– Мы подумаем, – буркнул куратор неопределенно.
– О чем? – спросил Дима. – О том, пригодятся ли мне почки или нет?
– Правильно понимаешь…
Уже к ночи Дима получил указание из резидентуры: срочно ехать в Уральск, выяснить, не находятся ли у объекта при себе искомые пластины, вступив с ним по возможности в перспективный контакт на пути в Душанбе. Далее, на территории Таджикистана с Димой встретятся компетентные люди, с кем ему предстоит координировать дальнейшие действия.
Поселиться Дима обязан в бывшей интуристовской гостинице, где благодаря нынешним военным временам число зарубежных гостей исчислялось единицами и каждого поселенца администрация почитала даром небес. Кроме гостиницы, существовал запасной выход на связь, равно как и запасной пароль, но с этим аварийным вариантом Дима куратора не ознакомил, благоразумно решив утаить такой козырь в абсолютно не прогнозируемой по своему развитию и финалу игре…
Ни в чуждый восточный Душанбе, да и ни куда-либо, кроме безопасных и развитых стран, ехать Диме категорически не желалось, однако выхода не было: приходилось собираться в тягостную дорогу, тянувшуюся через убогие просторы бывшей совдеповской периферии к ее беспокойному исламскому рубежу.
АСТАТТИ
Астатти терпеливо ждал новостей от бандитов, чувствуя себя заложником неясных и дурацких обстоятельств, подступ к пониманию которых был, во-первых, невозможен, а во-вторых, нес в себе, как наказуемая самодеятельность, явную опасность. Его удручали личная беспомощность, плотный туман неизвестности, заведомо лживая недоговоренность со стороны мерзкого упыря Кузьмы…
Да и Москва мало-помалу начала ему докучать своей серостью, грязным дымным воздухом, однообразием вечернего времяпрепровождения у телевизора в обнимку с Леночкой, к которой, правда, Пол всерьез привязался…
Все чаще и чаще вспоминались Гавайи: фиолетовое вечернее небо над бухтами, россыпи звезд небесных и огней земных, пышная тропическая растительность, кипы цветов, синь океана, пестрота пляжей, круглосуточная праздничная суета толпы… И приходила тоска: обыкновенная человеческая тоска по дому, предваряющая дивное чувство его обретения.
Однако упрямое стремление довести дело до логического конца, стремление, диктовавшееся сутью самого характера Пола, прочно удерживало его в России, подавляя малодушные позывы к бегству в привычное благополучие обустроенного дома, офиса, коллекционной машины, спортклуба, в мир разнообразия бесчисленных мелких и крупных удобств, легко достижимых с помощью элементарного нажатия телефонных или же компьютерных кнопок.
Пол съездил в посольство, выправив Лене и ребенку американские визы, причем данный поступок явился результатом исключительно его инициативы, а вот что стояло за такой инициативой, он и сам не вполне понимал: то ли перспектива брака, то ли тривиальная благодарность… Он и не пытался разобраться в подоплеке… Главное, он просто хотел оказаться с ней там, у себя дома. А дальше… дальше дом подскажет, как быть.
Безделья Астатти не выносил, а потому, обложившись словарями и учебниками, начал изучать русский язык. Вначале дело шло туго. Его тут же окружила непроходимая чащоба из всяких суффиксов, времен, падежей, от запоминания которых гудела голова, но в какой-то момент в чащобе наметился быстро разрастающийся просвет… Словарный запас потихонечку складывался, память ухватывала новые и новые фразы, и вскоре в общении на бытовом уровне какие-либо проблемы Пол испытывать перестал.
Открытием же, повергнувшим Астатти в шок и изумление, стал второй российский язык – матерный.
Находя абсолютное соответствие многим нецензурным пассажам английской неформальной лексики, Пол тем не менее поражался громадному смысловому диапазону русской матерщины, способной отразить не только тончайшие нюансы в определении действия или предмета, но и заменить собою бытовой язык в принципе. То есть, владея словами-связками и матом, можно было смело вступать в любой разговор, наверняка зная, что тебя поймет каждый житель этой страны.
Печатное слово – большая сила. Но непечатное все же сильнее, как убеждался Астатти.
Правда, и в мате существовали свои алогичные, парадоксального свойства загадки, уяснить которые рассудительный Пол, как ни старался, не мог. Действительно, ну как понять разговор о рыбалке двух парней под окнами:
– Чего там можно поймать, в пруду этом? Там же воды по колено!
– Ну. Воды по колено, а рыбы до х…!
Или же как вчера посоветовал ему Ленин сосед по лестничной клетке:
– Надень шапку на…й, а то уши отморозишь!
Такие филологические высоты были для понимания Пола пока недосягаемы.
Леночке нецензурный язык явно претил, уроки его Полу с удовольствием давал все тот же сосед-пенсионер, а дополнительные знания можно было без труда черпать из разговоров прохожих на любой улице и в любом объеме.
Иногда позванивал Кузьма, вяло обнадеживал, просил не беспокоиться – мол, работа идет, результат не за горами…
И вдруг звонок иной – решительный, даже нервный:
– Срочно. Через час спускайся вниз. Дело, кажется, тронулось!
Вот так!
Одевшись, Пол вышел из дома, прошелся в промозглой вечерней сырости по растресканному узкому тротуарчику в ожидании знакомого «Мерседеса», но, как ни странно, на сей раз Кузьма подкатил в каком-то обшарпанном «Опеле», где, помимо него, присутствовали еще два человека – один лет сорока с небольшим, плотный, хорошо одетый, с невозмутимым открытым лицом; другой – лет двадцати пяти, худощавый, несколько дерганый, в плотной шерстяной куртке и в кожаной кепочке.
– Ну, вот и свиделись. – Кузьма мрачно кивнул. – Значит, такое дело. Тебе вот это нужно? – Вытащив из кармана пальто фотографию, передал ее Астатти. – Или другое что?
У Пола оцепенели скулы. На фотографии была запечатлена одна из заветных дискет.
– В общем, – не дожидаясь ответа, продолжил бандит, – если это требуется, то должен тебя разочаровать: покуда данным предметом не располагаю! Фото сперли у клиента, а сам предмет не нашли. Теперь. Кажется, что-то клиента спугнуло. Парень уехал. Но оторваться от тех, кто за ним наблюдал, не сумел. Сейчас находится под нашим присмотром в Уральске. Есть такой городишко в Казахстане.
– Это… – наморщил лоб Астатти.
– Это теперь вроде как заграница, – поспешил уточнить Кузьма. – Но не в том дело. Там его ведут, как козла на поводке, все в порядке. Но пока мы ничего не предпринимаем… Знаешь, почему?
– В самом деле интересно… – холодно усмехнулся Астатти. – Такие обходительные сыскные манеры… Вы набрали новых людей из отставников Скотленд-Ярда?
– Типа того, – нахмурил брови Кузьма. – Так вот. Клиент собирается в Таджикистан. Уральск – всего лишь транзитный пункт.
– Когда? – спросил Астатти равнодушным тоном.
– Что? А… Поезд уходит завтра вечером.
– И?..
– Честно? – устало спросил Кузьма. – Знаешь, дорогой мистер, история эта мне надоела, занимайся теперь ею сам, коли желаешь. Вот тебе два моих надежных человека, они во всем подсобят. И фотографию можешь себе забрать. – Он замолчал.
– Хорошо, – кивнул Астатти. – Но… ваше видение плана действий?
Старший из парней внезапно протянул Полу руку. Представился:
– Николай.
– Пол.
– Вот что, Пол… Думаю, завтра утром мы можем вылететь в этот самый Уральск, а там, на месте, посмотрим, как быть дальше. Надо – поедем в Душанбе. Собственно, как вы скажете…
Собеседник говорил ровно, умиротворяюще-спокойно, на неплохом европейском английском, в глазах его блестела утомленная, но несомненная благожелательность, и Пола внезапно укололо чувство рождающегося доверия к этому человеку…
– Стоп! – Астатти поднял палец. Несколько минут на размышление. – Не затруднит?
В салоне машины воцарилась тишина. Астатти раздумывал.
То, что ему показали фотографию, – признак хороший. Если бы бандиты хотели вести собственную игру, то ни в какой Уральск или же в Душанбе приглашать его, Астатти, им явно не следовало. Сначала бы отобрали у Ракитина все имеющееся, выяснили бы суть дела и только бы после… А что – после?
С другой стороны, а если его, Пола, решили тонко использовать? Тоже вероятно.
И, наконец, третье. В дело вмешалось ЦРУ, вычислив неведомым образом Кузьму, и сейчас с ним в машине находятся американские агенты.
Ракитин направляется в Таджикистан. Почему туда? Сейсмически неблагополучная зона, дикий Восток… Или там еще какие-нибудь ключи?
А ведь это неглупая мысль!
Итак. Надо ехать. Придется. Помощнички ему, конечно, выделяются сомнительные… Непохожие на тех, в окружении которых обычно Кузьма пребывал. Породистые ребята. На лицах – ни малейшего следа дегенеративности, отличающей уголовную мразь. Но то, что они – из стана хищников, точно. Уверенных, опытных…
«О! – понял Астатти. – Они похожи на полицейских, эти мои ассистенты, точно!»
Он даже хотел высказать вслух данную мысль, но в последний момент удержался, лишь коротко спросив:
– А визы?
– Это наши проблемы, – произнес Николай безучастно. – Рейс в Уральск вылетает завтра утром. Мы за вами заедем. Только желательно твердо знать, стоит ли хлопотать об этих самых визах, билетах и вообще…
– Стоит, – сказал Астатти.
– Тогда – до завтра!
– Удач! – пробурчал Кузьма, неуютно заерзав на сиденье.
Выходя из машины, Астатти подумалось, что вел себя старый бандюга в окружении своих же подчиненных как-то необычно скованно и обозначить его боссом в этой компании можно было с натяжкой.
Действительно странно…
Впрочем, от данных раздумий Полу поневоле пришлось отмежеваться: теперь его в первую очередь заботили объяснение с Леной, временная утрата связи с американскими партнерами, грозившая недополучением дивидендов, наконец, сами сборы в какую-то дикую неизвестность…
Вновь вспомнились безмятежные Гавайи.
«Да, – подумалось обреченно, – все сложности жизни человек склонен придумывать себе сам. А зачем?..»
МЫТАРИ
Пропал бумажник. С деньгами, паспортами и письмом-поручением из газеты.
После покупки билетов Градов возвратил бумажник Ракитину, взявшему на себя с самого начала путешествий ответственность за хранение финансов и документов, и теперь тот пенял на вокзальных воров, воспользовавшихся его бессознательным состоянием, и на злодейку-судьбу. Градов был более конкретен, обвиняя во всех злоключениях товарища – растеряху, авантюриста и разгильдяя.
Звучали и другие определения на нюансах иных языков, профессору подвластных и органично присутствующих в его сознании.
Выслушав несмелое предложение Ракитина вернуться в зал ожидания, дабы полюбопытствовать там, не находил ли кто-нибудь что-либо, он молча, набычившись, со стылым блеском в глазах, толкнул Александра к подножке вагона. Сказал:
– О божьем замысле там быстрее ответ получишь. В вагон лезь! Крест заплечный. А гора моя – Голгофа номер два.
По коридору шагали взаимно разобиженные, но, остановившись в проходе, переглянулись, выражая друг другу сочувствие: в тесном купе уже сидели двое мужчин – попутчики.
Процедив без какого-либо тепла в голосе приветствие спутникам, Ракитин закинул на верхнюю полку рюкзак. Закинул ловко – рюкзак перевалился через бортик на положенное место, но провисший в петле ледоруб тюкнул острием в зеркальную полуоткрытую дверь, нежно звякнувшую осколком верхнего угла.
Градов, обморочно прикрыв глаза, извлек из себя на коротком выдохе нервный смешок.
– Саша, милый, – сказал с тоской. – Давай-ка лучше домой, а? На диван обетованный. Ляг и грусти. Привычное и самое для тебя подходящее занятие.
Ракитин засопел, посуровев лицом, поскрипел зубами, подыскивая ответную колкость, но в этот момент по вагону прокатился заунывный призыв:
– Чай, кому чай, чай…
В проходе появилась проводница: полная, с раскисшими малиновыми губами и ломкой копной обесцвеченных волос. Расплывчатость ее форм успешно противостояла строгому покрою казенного кителя и юбки.
Поравнявшись с Ракитиным и Градовым, скорбно созерцавшими осколки, она прервала свой монотонный клич, прозвучавший в силу инерции как «ча-ча-ча», а затем пустила в оборот слова пусть разрозненные, однако логически связанные:
– Зеркало! Сейчас же… Начальник поезда… Только
и бьют! И бьют только!
– Ледоруб, – объяснял Ракитин тупо.
– Мы… компенсируем, – обтекаемо увещевал профессор.
В смущенном мычании попутчиков также угадывалось подтверждение, что зеркало повредили не из принципа и не по злому умыслу.
– Я к вам зайду, и мы все уладим, – веско и вежливо заверил Ракитин. – А чай – давайте. С удовольствием.
– Чай им!.. – фыркнула железнодорожная начальница, с неудовольствием подчиняясь ровному тону собеседника.
Звякнуло тонкое стекло стаканов, и легли брусочки сахара на старенькую накрахмаленную салфеточку.
Состоялось знакомство с попутчиками.
Один – полный, стриженный «под горшок» таджик, трудно и протяжно дышавший – судя по всему, астматик, представился как Рудольф Ахундович; второй – с широкоскулым энергичным лицом и одновременно тусклыми, будто осовевшими, глазами назвался проще: Иван Иванович.
Далее выяснилось: Рудольф Ахундович, заместитель директора комбината по снабжению, следует из командировки к месту проживания и работы, а Иван Иванович, занимающийся, по его краткому объяснению, вопросами экспорта черных и цветных металлов, исповедует обратную цель, направляясь по делам службы из мест обетованных в края чужедальние.
Мало-помалу благодаря словоохотливости Рудольфа Ахундовича завязался разговор.
– Друзья, да? – спрашивал он, вращая раскосыми глазами, дабы таким образом захватить в поле зрения Ракитина и Градова совместно. – Альпынист, да? – указал толстым коротким пальцем на злополучный ледоруб. – Какой вершина покорять? Километ сколько над уровень выш моря? – В груди его клокотало, голос срывался на еле слышный свистящий шепот, и спрашивал он с таким обилием жестов, что походил на глухонемого.
– Учебный лагерь… – отвечал Ракитин уклончиво. – Еще непонятно… Как распределят… Все зависит от старшего товарища, – кивал на Градова. – Он – ветеран, идет на последнее свое восхождение…
– На Памир балшой гора много-много, – предупреждал Рудольф Ахундович, зачем-то грозя пальцем. – Что ни гора – балшой гора. Алъпынист у нас – почетный человек. В гора идет, только зачэм идет, никто не понимает. Выртолет взял, полетел, все сверху увидел…
– Молодые люди! – чеканно заметила появившаяся в коридоре проводница. – Вы, по-моему, хотели заглянуть… Зеркало, – уточнила строго и, покачивая внушительными бедрами, двинулась в служебное купе.
Ракитин с обреченным видом приподнялся с полки. Мельком усмотрел в пострадавшем зеркале себя: небритого, изможденного, с покрасневшими глазами. Поплелся вслед за ней. Каждый шаг отдавался в голове тупым болезненным ударом.
– Ну, – сказала проводница, подбоченясь.
– Душа моя, – улыбнулся Ракитин обворожительно и нахально, по наитию впадая в какой-то пошловато-иронический, но, как ему представилось, единственно верный стиль беседы. – Присядем… Хотелось бы поговорить. Серьезно и доверительно.
– Это насчет чего? – поинтересовалась проводница
настороженно, заерзав на служебном диванчике.
– С симпатичной женщиной, – с убеждением произнес Александр, – можно насчет всего. На любую тематику и проблематику.
– Ты плати и… спать иди, – ответила женщина не дружественно. – Ишь, отыскался. Думают, раз в поезде, от семьи отвязались, так…
– Да о чем ты, брось! – протянул Ракитин с упреком. – Тебя когда-нибудь преследовали неудачи? Ну на каждом шагу, степ бай степ?
– Ну-у, – согласилась проводница, терпеливо превозмогая последние неуясненные слова.
– Понимаешь, – поделился Ракитин раскаянно, – ограбили нас с братом. В городе. А мы издалека…
– В общем, – моментально уяснив суть, проводница приподнялась, – платить отказываетесь?!.
– Тихо! – приказал Александр внезапным, с угрозой, шепотом и быстро оглянулся по сторонам, отчего у женщины на лице проступил испуг. – Без паники, ненаглядная. Деньги за зеркало отработаем. Вагончик несвежий… А мы его отскоблим. Войди в положение… – прибавил уже по-свойски и подмигнул.
– Два сортира и коридор, – сказала проводница как под гипнозом. – Чтоб блестели. Только ночью, а то это… разговоры.
– И чай твой, – ввернул Александр, окончательно обнаглев.
Проводница таинственно усмехнулась.
– И доходят же люди… Ограбили их… Э-эх! – Она повела мощным плечом. – Пропойцы вы, мужики, отсюда все. У меня такой же ханурик. А ты-то… а? Молодой еще, а туда же…
Ракитин горестно развел руками, вздохнув.
– У зеркала… вроде угол всего отбит? – миролюбиво нахмурилась она.
– Да там незаметно! – поддержал Александр воодушевленно. – Главное, лицо умещается, грудь… А угол, чего угол?!
– Ну, в общем, два сортира и коридор.
– Ночью.
– Ну не днем же, вот ты…
Радостную информацию об успехе этих переговоров Градов воспринял с обидным для Ракитина пренебрежением.
– Хорошо – так… – проронил неодобрительно, вновь обратившись к Рудольфу Ахундовичу, донимавшему его расспросами.
Чрезмерное, хотя и простодушное, любопытство попутчика пришлось удовлетворить, изложив печальную историю о краже вещей и денег у двух друзей-альпинистов, должных попасть в некий учебный лагерь в горах.
Рудольф Ахундович – слушатель благодарный, цокал языком, щипал щетку усов с проседью, закатывал глаза, восклицал и стонал, сопереживая лукавому рассказчику щедро и неуемно. Эмоциональные соболезнования подкрепились материальными: на столике, мелко дрожавшем от перестука колес, появились палка салями, балык и свежие помидоры. Попутчикам было предложено разделить позднюю трапезу.
Затем улеглись спать. Когда залезли под одеяла и купе озарил мертвенный рентгеновский свет ночных ламп, в дверь постучали.
– На выход, – властно потребовала проводница, и Ракитин вспомнил о своих обязательствах. Со вздохом встал.
– Зачэм звать тебе? – сквозь сон спросил Рудольф Ахундович. – Што за врэдный жэнщин, не понять совсэм! У нас не так – мужчин уважать, берэчь…
– Все нормально, – буркнул Александр, одеваясь.
– Ты лежи, – подал голос Градов, слезая с верхней полки. – Мне все равно не спится. Чего там надо?..
– Два сортира и коридор, – виновато молвил Александр.
…Его заполонило резкое, как оскомина, впечатление, будто происходящее ныне уже случалось с ним.
Подобное ощущение связано у людей либо с тщетным воспоминанием забытого сна, либо с ушедшей в небытие реальностью, оставившей в сознании свою полустертую тень, либо со смутной догадкой об иной жизни, задавленно таящейся в глубине памятью себя прошлого. Последнее могло относиться к нему вполне закономерно, и участливое разъясненьице ученых психологов на тот счет, что, мол, встречаются еще псевдореминисценции, тут было бы навряд ли приемлемо.
Итак, готовясь приступить к малооблагораживающему труду по приборке вагонных клозетов, он кратчайшей ассоциацией пришел к понятию о военной службе, где сия прерогатива неизбывна.
В калейдоскопе памяти, смешавшем эпохи, различились облупленная позолота доспехов римского легионера, атласные шаровары янычара и, особенно зримо, шинелька нижнего офицерского чина времен первой мировой бойни – с рыжими подпалинами от костров и пожарищ, вонявшая одновременно псиной и дезинфекцией.
И – вспомнил. Паровозик, разломанный международный вагон с бархатными нарами, наспех приколоченными к стенам, истоптанные сапогами занавеси с бахромой, валявшиеся вместо половиков в проходах, и – люди, забившие вагон: раненые, тифозные, просто вдребезги пьяные, спасавшиеся от голода и сумасшествия в этом гробу на колесах, катившем через Европу с однообразием ее унылого мартовского пейзажа: закопченными вспучинами сугробов, пасмурным небом, голыми мокрыми лесами и стиральными досками пустынных полей. И еще: два крест-накрест забитых необструганными досками отхожих места – туда уже невозможно было войти, и нужду справляли с подножек, на ходу: товарищи держали друг друга за руки, отпуская веселенькие матерные скабрезности через озлобленность, взвинченную обреченность и страх. И смеялись, заходясь в кашле и рвоте.
Что там было еще, в дикости, крови и грязи?
Он снова видел то ушедшее, полузабытое им, смотря в слипающиеся глаза проводницы и выслушивая ее сонные, через зевки, указания. Молча принял инструмент: веник, совок, тряпки.
Мирный вагон, кативший в глубине Азиатского материка, спал, убаюканный шепчущим перестуком колес, протяжным эхом редких глухих гудков и плавной качкой рессор.
С механическим усердием выметая коридор, он возвращался к одному и тому же вопросу, словно ускользавшему из-под гнета спасительного бездумия: каким будет выбор?
Нет, он не разочаровался в боге, но страшился новой человеческой жизни, подобной сегодняшней, принуждавшей его – жалкого, как черепаха без панциря, карабкаться через препятствия, унижающие былой никчемностью.
Мир, некогда представлявшийся декорацией благодаря безмятежной и сытой жизни в узеньком уютном пространстве его собственного мирка, теперь обрел иные границы, иной объем и мстил внезапно обретенным величием, мстил беспощадно и неуклонно – как возвысившийся холоп свергнутому господину.
Елозил, сметая пыль с залежалого паласа, влажно отсвечивающий желтой соломой веник с зачерненными от грязи концами метелок…
Что же, он пройдет все испытания до конца. Пройдет и через обшарпанные вагоны, сортиры, унижения, мелочность обстоятельств и людей…