– А вам не кажется, что у меня была масса возможностей рассказать кому угодно кое о чем, но до сих пор, однако, я этого не сделала? Вы и ваши товарищи хотите получить от меня письменные заверения? Хотите, чтобы я дала вам гарантии своего молчания?

– Умоляю вас, не обижайтесь.

– Вы говорите, не обижайтесь? – Она встает, резко затягивается и тушит сигарету в пепельнице. – Вы пришли предложить мне деньги?.. Или угрожать мне?

Итальянец тоже встает, он смущен.

– Умоляю вас, поймите…

– Я понимаю гораздо больше, чем вы думаете, и позвольте мне это доказать.

И дальше громко и запальчиво Елена рассказывает обо всем, что знает и предполагает: операции итальянских военных водолазов, атаки на Гибралтар с суши, а не с подводных лодок, сговор с местными тайными агентами, ее уверенность в том, что водолазы укрываются на судне, пришвартованном к молу в Альхесирасе, на «Ольтерре».

– Все это мне безразлично, – заканчивает она. – Идет война, и мне не за что благодарить англичан – скорее, наоборот. Мне все равно, даже если вы вместе с немцами потопите весь средиземноморский флот… Доходит до вас?

– Доходит, – подавленно отвечает он.

И тут, повинуясь иррациональному порыву, она шагает к нему так стремительно, что он невольно отступает.

– Однако, – продолжает она, – признаюсь, мне любопытно. Я хочу задать вам вопрос, и от вашего ответа будет зависеть, продолжим ли мы разговор или на этом закончим… Вы готовы на него ответить?

Он снова моргает, в его зеленых глазах такая робость, что это трогает ее сердце. Мне хочется его поцеловать, вдруг думает она, удивляясь себе. В щеку или в губы. Да. Прямо сейчас.

– Да, я готов, – говорит он почти торжественно.

Опять эта его наивность, думает она. Дойдя до этого предела, уже невозможно притворяться, если только он не гениальный актер. Интуиция подсказывает ей, а потом и разум подтверждает: все это время он говорил правду.

– Вы участвовали в атаке позапрошлой ночью?

Итальянец, похоже, обдумывает ответ. Он наклоняет голову, отводит взгляд, но потом снова вскидывает глаза.

– Может, и так.

– Говорят, там погиб итальянский водолаз.

Он опять выдерживает паузу.

– Такое возможно.

– Я могла подумать, что это вы, понимаете?

От этих слов он слегка вздрагивает.

– Вы так подумали?

– Я этого боялась.

На сей раз пауза затягивается. Надолго. Итальянец смотрит на Елену так, что теперь неловко ей. И вдруг он резко отступает и берет куртку.

– Спасибо за ужин и за то, что вернули мои вещи. Сожалею, что сегодня нарушил ваш покой.

– Подвергнув опасности мою репутацию?

– И это тоже.

Она качает головой, уперев руки в бока.

– Ничего вы не нарушили, и моя репутация по-прежнему в безопасности… Если уж Арго не прогнала вас со двора, я и подавно не прогоню.

Он шагает было к двери, но колеблется, будто в чем-то усомнившись, и так и стоит посреди комнаты. Если он меня сейчас поцелует, думает Елена, я не стану ему мешать. Только я ведь знаю, что он не поцелует.

– Может быть, в другое время, – говорит он, и Елена содрогается, потому что на секунду ей кажется, будто он прочитал ее мысли. – И в другом месте.

– В другой жизни? – улыбаясь, добавляет она.

Итальянец смотрит на нее долгим взглядом, полным робкого любопытства.

– Вы – необыкновенная женщина, – заключает он.

– А вы – упрямый мужчина.

Он резко поднимает голову, будто его ударили в подбородок, и она снова читает в его глазах неуверенность.

Святые небеса, думает она почти по-матерински. Надеюсь, в глубинах моря он не такой. А то его же там мигом убьют.

Он смотрит на свадебную фотографию. Потом перекидывает куртку через плечо и направляется к двери.

– Вы и дальше будете атаковать англичан? – спрашивает она.

Он останавливается в нерешительности. И снова смотрит на нее.

– Зачем вы об этом спрашиваете?

– Кое-что мне известно, кое-что я могу узнать… Вдруг вам пригодится. Или, может, вам будет интересно.

6

Комната 246

– Без сахара, так?

– Да, спасибо.

Силтель Гобович сварил кофе и поставил дымящуюся чашку на столик перед Еленой. Затем он занялся покупателем в военной форме, который что-то ищет в отделе английской литературы. Елена заполняет последнюю полку – «Полное собрание рассказов Джозефа Конрада», «Лондон, Хатчинсон и Ко.», – отправляет карточку издания в архив и пьет горячий кофе, не торопясь и наслаждаясь вкусом. Несколькими минутами позже, убедившись, что Гобович все еще занят с клиентом, Елена берет свою сумку и, будто собираясь выкурить сигарету, отправляется на террасу. Солнце еще высоко, и бухта ярко сверкает: дугообразный берег уходит вдаль до мыса Карнеро, и Альхесирас похож на белое пятнышко у подножия гор, разрезающих пейзаж на синий и серый цвета. Ветер украшает морские волны барашками, а в двадцати четырех километрах, на другом берегу залива, ясно различима Африка.

Фотоаппарат «Кодак-Турист» куплен сегодня утром за восемь фунтов двадцать пять шиллингов в фотомагазине на Мейн-стрит: объектив у него гармошкой, похожей на воздуходувные меха, а в собранном состоянии камера чуть больше книжки малого формата. Оставив пачку сигарет и зажигалку на ступенях террасы, Елена достает «кодак», убеждается, что ее не видно из окон окрестных домов, открывает объектив и, приставив камеру к глазам, щелкает затвором, прокручивает катушку и повторяет эту операцию четыре раза, фотографируя порт, противовоздушные батареи, продуктовые склады и серые массы военных кораблей, пришвартованных к молам. Потом убирает камеру, зажигает сигарету и курит, стоя неподвижно, в ожидании, когда наконец успокоится сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди.

Не надо было мне пить этот кофе, думает она. Кофе был ни к чему. Хотя, надо сказать, за исключением частого пульса, ее даже удивило, насколько она спокойна; гораздо спокойнее, чем она от себя ожидала. Дыхание не перехватывает, пальцы держат сигарету и не дрожат. Почти всю ночь Елена не спала, представляя себе эту минуту; однако все прошло очень быстро и просто, почти буднично, словно она заранее заучила каждое движение, каждый взгляд и учла все свои страхи. Я должна спокойно все проанализировать, делает она вывод. Надо разобраться в себе, когда буду отсюда далеко, в покое и по другую сторону решетки. Когда смогу спокойно поразмышлять о том, что делаю и что собираюсь сделать.

Когда она возвращается в магазин, хозяин с клиентом в офицерской форме обсуждают «Оксфордскую книгу испанской поэзии», которую офицер только что приобрел. Беседуют они так дружески и душевно, что сразу понятно: это постоянный клиент Гобовича.

– А-а, Елена, иди сюда… Хочу познакомить тебя с Джеком Уилсоном.

Они пожимают друг другу руки. Уилсон высокого роста, волосы цвета соломы. Глаза влажные, немного навыкате. Наверняка любитель выпить, думает Елена. На мундире у него три нашивки сержанта и знак Учебно-образовательного корпуса вооруженных сил: открытая книга с двумя винтовками крест-накрест. Лицо простое, но его английский безупречен, как у хорошо образованного человека. Совершенно очевидно, что он начитанный.

– Книжный магазин в Ла-Линеа, как же, как же, – говорит он. – Надо будет обязательно заглянуть… У вас тоже есть издания на английском?

Она рассеянно кивает. Думая только о том, как бы поскорее уйти.

– Да, есть немного.

– Замечательно.

Пытаясь вести себя естественно, Елена оставляет сумку на столе небрежно приоткрытой. Гобович вынимает трубку изо рта и по-доброму смотрит на нее.

– Уже уходишь?

– Да, я заполнила тридцать две карточки. Приду через пару дней, если смогу.

– Как я тебе благодарен, дорогая моя.

– Не за что… Даже не говори такого. Приходить сюда – радость для меня.

– Ваш магазин недалеко от границы? – спрашивает Уилсон.

– На улице Реаль. – Она смотрит на него. – Вы часто бываете в городе?

– О-о да, знаете… Бо́льшая часть моих товарищей, и я тоже, заходим иногда пропустить стаканчик. – Он подмигивает, весело улыбаясь, и это несколько коробит Елену. – Культурными такие визиты не назовешь уж точно.

Он перешел с английского на испанский, довольно правильный. Он рассеянно смотрит на сумку, потом переводит взгляд на женщину.

– Есть автор, который мне очень нравится, – добавляет он через секунду. – Валье-Инклан. Я пытался его переводить, но был вынужден оставить это дело.

Елена протягивает руку к сумке, собираясь ее закрыть, и делает над собой усилие, изображая заинтересованность.

– А что именно?

– «Да здравствует мой хозяин»[27]. По-моему, удивительная вещь.

– Это не простая проза для иностранного читателя.

– Именно поэтому она меня и привлекает. Просто невероятно, как он видоизменяет язык, какие смелые, буквально разящие наповал образы использует… На английском это звучало бы весьма необычно.

– Помнишь, я говорил тебе, что он – пламенный поклонник Джойса? – вставляет Гобович.

Елена смотрит на офицера чуть внимательнее.

– Мне нравится Джойс, – говорит она.

– Он переведен на испанский?

– Пока нет, насколько я знаю.

Уилсон удивляется:

– Вы читали его на английском?

– Да.

– Она прекрасно на нем говорит, – подтверждает Гобович.

– Я преданный поклонник «На помине Финнеганов», – улыбается Уилсон. – И нахожу, что «Улисс» производит бо́льшее впечатление, если читать его здесь, на Гибралтаре… По-моему, Джойс замечательно прочувствовал эти места, хотя никогда здесь не был.

– Однако образ Молли Блум не слишком удачный, – высказывается Елена. – Она никак не могла так хорошо говорить на гэльском.

– Это интересно. – Уилсон замирает. – Почему вы так думаете?

– То, что ее отец офицер, я считаю ошибкой Джойса, незнанием среды. Я не верю, что такой человек мог дослужиться до майора; и вряд ли он женился бы на испанке – уж скорее на коренной уроженке Гибралтара.

– О-о, это великолепно… Продолжайте, прошу вас.

– В любом случае, гораздо убедительнее звучало бы, если бы у Молли был не чистейший дублинский выговор, а андалузский акцент.

Уилсон удивленно поднимает брови:

– Простите?

– Некоторая шепелявость.

– Слушайте, это потрясающе. Вы мне позволите это использовать?

– Пожалуйста, пользуйтесь. Вы писатель?

– Иногда пытаюсь им быть, – отвечает он шутливо. – В настоящий момент я солдат Его Величества Георга Шестого.

Елена указывает на его галуны:

– Учебно-образовательный корпус, как я вижу.

Уилсон смотрит на нашивки, будто видит их в первый раз.

– О-о, это название само себе противоречит… Образованных солдат не бывает.

– Джек пишет стихи, и у него хорошо получается, – уточняет Гобович между двумя затяжками. – Он сотрудничает с альманахом «Поэтри Лондон».

– От случая к случаю, – Уилсон стучит пальцами по обложке только что купленной книги. – А какова в вашем магазине ситуация с испанской поэзией?

– Разумеется, ее много, и она весьма разнообразна.

– Замечательно. Обязательно надо будет зайти посмотреть… Антонио Мачадо? Луис Сернуда?

– Конечно.

– Гарсия Лорка?

– Тоже.

– Я думал, он запрещен – он ведь республиканец.

На лице Елены появляется подобие грустной улыбки.

– Его реабилитировала собственная смерть.

– Понимаю. Вы, испанцы, уж очень…

Он умолкает в нерешительности и хмурит брови, подыскивая нужное слово.

– Парадоксальные? – подсказывает Елена.

Англичанин оживляется:

– Именно так.

Елена твердой рукой берет сумку, застегивает ее и вешает на руку.

– Вы даже не представляете себе, до чего мы можем дойти в нашей парадоксальности.



Летом 1982 года я опубликовал серию из трех статей об отряде «Большая Медведица» под названием «Троянский конь на Гибралтаре». А позднее – пространный репортаж в аргентинском журнале «Люди». Той же зимой я поехал в Венецию по семейным делам; я сложил вырезки в папку и привез их в книжный магазин на улице Корфу. Там, сидя около прошлогодней бутановой печки, я ждал, когда Елена Арбуэс их прочтет, а ее лабрадорша, расположившись на ковре, не сводила с меня преданных черных глаз.

– Написано очень хорошо, – сказала Елена, закончив чтение. – Все именно так и происходило, и я благодарна вам за то, что вы нигде не упомянули мое имя. Но есть одна серьезная ошибка… Женщина, которую вы имеете в виду, – не я.

Я растерялся. В репортаже я говорил о женщине, которая жила в доме на испанском побережье, около городка Ла-Линеа, и сотрудничала с Десятой флотилией. Она вышла замуж за итальянца, уточнял я, но дальше этого не пошел. Для меня было очевидно, что речь могла идти только о Елене Арбуэс. Она слушала мои объяснения внимательно и терпеливо, и при этом улыбка не сходила с ее лица. А затем покачала головой:

– Вы перепутали меня с испанкой Кончитой Перис-дель-Корраль, женой итальянского разведчика Антонио Рамоньино… Они жили, как и я, вблизи от берега; но чуть подальше, в доме, который назывался Вилья-Кармела.

– Вот так раз. А я думал, это ваш дом.

– Нет, вовсе нет. Этот дом служил чем-то вроде оперативного штаба, и оттуда наблюдали за бухтой. Там разрабатывались операции, которые потом осуществляли с «Ольтерры», и там же скрывались водолазы, которые после атак на Гибралтар вынуждены были плыть до испанского берега.

Она умолкла и задумалась. Посмотрела на фотографии на стене: на ту, где она с мужем, и на ту, где два водолаза стоят рядом с майале на палубе подводной лодки. Мне уже было известно, что та лодка называлась «Шире».

– Я тогда этого не знала, – добавила она через минуту, – но именно в Вилья-Кармелу я звонила в ту ночь, когда притащила Тезео с берега к себе… Антонио Рамоньино и капитан-лейтенант Маццантини за ним и пришли.

– Но вы же познакомились с Кончитой Перис?

– Нет, мы никогда не виделись. Они все держали в большом секрете и с нами предпочитали не общаться.

– Я сожалею о своей ошибке, – сказал я.

Она снова улыбнулась, что-то вспомнив:

– Не беспокойтесь, все наоборот. Мне нравится, поскольку это лишь доказывает, что все держалось в строжайшей тайне. Что Тезео и его товарищи защищали меня, насколько это было возможно… В каком-то смысле защищают по сей день, несмотря на то, что их уже нет в живых.

Она взглянула на стенные часы с маятником, которые показывали половину первого. Потом протянула мне папку с вырезками.

– Сохраните их, – попросила она.

– Спасибо.

Собака встала с коврика, и хозяйка поднялась вслед за ней.

– В это время мы с Гаммой всегда гуляем… Она очень добрая, но у нее есть свои потребности.

Несколько секунд я колебался.

– Могу я пригласить вас пообедать?

Она посмотрела на меня с любопытством. Потом погасила печку и нерешительно повела плечами. И показала на папку, лежавшую на столе:

– Вы ведь уже опубликовали ваши репортажи.

– Одно другому не мешает. Тут речь о личном. Вопросы, на которые нет ответов.

Она улыбнулась в третий раз. Несколько загадочно. Она сняла с вешалки поношенный темно-синий жакет и меховую шапку.

– Весь мир наполнен вопросами без ответов.

Она наклонилась прицепить поводок к ошейнику Гаммы, радостно вилявшей хвостом. Я заметил, что, несмотря на пигментные пятна и слегка искривленные артрозом пальцы, Елена Арбуэс сохранила изящество движений, которое пощадили даже годы. Ее легко было представить молодой и смелой.

– Почему вы на это пошли? – рискнул я.

Она замерла; собака терлась о ее ноги.

– Вы о чем? – сухо спросила Елена.

Я притворился, что не заметил такой интонации. В любом случае у меня, возможно, другого шанса не будет, подумал я. И я ничего не теряю, попытавшись.

– Подвергать себя такой опасности, – ответил я. – Работать на них.

Казалось, она задумалась, а может, просто искала способ повежливей выпроводить меня из дома.

– Думаю, ваша концепция ошибочна, – сказала она наконец. – Я никогда не работала на них.

– Но Тезео Ломбардо…

– Тезео был моим мужем. Я была в него влюблена, но это другая история. Остальное касается только меня.

Это прозвучало резко, почти грубо и дальнейших обсуждений явно не предполагало. Елена стояла у самых дверей, как бы предлагая мне удалиться. Я обернул шарф вокруг шеи, застегнул пальто и вышел на улицу. Она тоже вышла и закрыла дверь на ключ.

– Тут есть одна небольшая траттория, где я обычно обедаю, – вдруг сказала она. – Недалеко, на молу Дзаттере.

– Позвольте проводить вас.

– Пожалуйста.

Мы шли, почти не разговаривая, под лучами солнца, отражавшегося в каналах и едва согревавшего старые камни. Она то и дело натягивала поводок, придерживая Гамму, и прикрывала глаза от солнечного света, а я тайком наблюдал за ней. Морщинки избороздили ее лицо вокруг век и линии рта, но я представлял себе, что их нет, пытаясь увидеть, какой она была несколько десятилетий назад. Мне хотелось как можно ближе подойти к образу женщины двадцати семи лет, которая нашла на берегу мужчину, лежавшего без сознания, и случилось это в разгар войны, а закончилось тем, что она стала его женой. И последовала за ним в Венецию, за новой жизнью, взяв себе новое имя.

– У вас были дети? – вдруг спросил я. До той минуты мне не приходило в голову поинтересоваться.

– Да, сын… Он импресарио и работает в Милане.

– А внуки у вас есть?

– Двое.

У пристани она показала на старинный навес из потемневших досок, а на другой стороне канала, вдоль которого мы шли, другой такой же, но из грубой черепицы. Перед нами было две гондолы: одна пришвартована к деревянному столбу, другая вытащена из воды на деревянный настил поверх песчаного откоса.

– Сначала это все принадлежало деду, потом отцу Тезео. Он здесь и вырос.

– И до сих пор это собственность семьи?

– Муж продал ее в шестидесятых, когда его отец умер.

Траттория называлась «Алле Дзаттере» – маленькое заведение, где подавали пасту и пиццу, четыре столика внутри, два снаружи и кухня, вся на виду; позднее эта траттория закрылась на несколько лет, а потом открылась снова, но уже в другом месте и в другом стиле. Мы сидели у самого входа, на солнышке, привязав собачий поводок к ножке стула. Заказали спагетти с боттаргой[28] и вино из Пьемонта. Обедали, глядя на большие корабли, которые проходили по каналу.

– Почему вы на это пошли? – решился повторить я.

– Если вы думаете, что это было самопожертвование юной влюбленной, можете выкинуть это из головы.

– Вообще-то у меня нет конкретной идеи.

– Тем лучше… Не сомневаюсь, есть много женщин, способных и на такое, и на гораздо большее. В том числе бросаться ради любви в невероятные и даже героические приключения. Но это не мой случай.

Она посмотрела в направлении острова Джудекка, отделенного от нас широким каналом. Провела ладонью по лбу, словно пытаясь оживить воспоминания или найти слова, чтобы их выразить.

– Все куда прозаичнее, – сказала она. – Проще, чем вы себе представляете. И длилось всего несколько дней.

Вот тогда Елена Арбуэс и рассказала мне, что произошло в Масалькивире: безжалостная бомбардировка порта англичанами после франко-германского перемирия в 1940 году, потопленные французские корабли, попавшее под бомбы торговое судно и восемь человек с «Монтеарагона», которые пополнили список из 1297 погибших испанцев и 351 раненого француза.

Она рассказывала спокойно, монотонно, без всякого пафоса. Она давно с этим примирилась. Я слушал ее, оцепенев.

– Вы это сделали из мести? – спросил я, когда она умолкла.

Она немного поразмыслила.

– Не думаю, что это подходящее слово, – ответила она.

Прозвучало искренне. Она наклонилась погладить собаку.

– Вначале, возможно, да. В какой-то момент я так думала… Но сейчас, со временем, я понимаю, что нет. На самом деле я никому не собиралась мстить.

Она приподняла руки, словно показывая, сколько весит все то, что нас окружает. Весь мир и вся жизнь.

– Равновесие, понимаете?.. Способ выровнять чаши весов.

Она подержала ладони над столом, будто эти самые чаши, потом опустила – медленно и, показалось мне, устало.

– Я не могла пройти через это и сидеть сложа руки, – продолжала она после паузы. – И это их высокомерие…

Она умолкла, видимо, решив не продолжать.

– Британское? – уточнил я.

От солнечного света ее зрачки сузились и застыли крошечными черными камешками. И неожиданно это сияние показалось мне молодым и опасным.

– Вам не выпало видеть, как военные корабли ходят по бухте, как по двору собственного дома… Как солдаты, пьяные до животного состояния, переходят на нашу сторону границы в поисках свежей плоти – вдов с детьми, которым нечего есть, и жен тех, кого Франко бросил в тюрьму. Последствием Гражданской войны был голод, и они им пользовались. Совращали и покупали всех и вся.

Она остановилась, засомневавшись:

– Не знаю, понимаете ли вы.

– Более или менее.

Она смотрела на меня, словно прикидывая, достоин ли я дослушать ее исповедь.

– Вы читали «Илиаду»?

Я смущенно кивнул, не понимая, к чему она клонит.

– Я хотела увидеть, как они истекают кровью, хоть немного, – продолжила она. – Хотела внести свою лепту. Уйти от пассивной роли женщины, ожидающей у очага, пока мужчины сводят счеты с Историей… Мне не хотелось наблюдать ни с далеких равнин, ни с высоких стен Трои: я тоже хотела поджигать черные корабли, выброшенные на берег.

Она снова погладила Гамму:

– Очаг у меня был тогда относительный. Дом, собака, книжный магазин.

Она вдруг рассмеялась и сразу помолодела на несколько лет.

– Мне особо нечего было терять.

И она надолго замолчала, продолжая улыбаться, глядя на трансатлантический лайнер, что медленно шел по каналу.

– Знамена для меня никогда ничего не значили, – добавила она наконец. – Однако по странному стечению обстоятельств человек, которого я нашла на берегу, появился в нужный момент… И это правда, я была в него влюблена. Но прежде я обратила его в свое знамя.



У входа в отель колышутся от восточного ветра пальмы и бугевиллеи, Елена проходит мимо них и улыбается портье; тот стоит в мундире перед портиком и в ответ на ее улыбку прикладывает руку к козырьку фуражки. В отеле «Королева Кристина» организован коктейль – день и час встречи выбраны не случайно; вестибюль и гостиная бурлят людьми: добропорядочное общество Альхесираса, консулы, морские агенты, всевозможные гости. Они говорят на разных языках, сеньоры одеты в элегантные наряды, попадаются мужчины в военной форме, и Елена невольно спрашивает себя, сколько сотрудников секретных служб, испанских и иностранных, среди этих благородных господ, сколько шпионов и информаторов. Чтобы пройти, не привлекая внимания, она одета соответственно: платье из набивного шелка приглушенных тонов, туфли на каблуке – не слишком высоком, учитывая ее рост, – волосы струятся легкой волной. Макияж почти незаметен: неяркая губная помада и светлые тени на веках. Елена ничем не отличается от других женщин: одни болтают с бокалом шампанского в руке, другие сидят на диванах, обитых атласом цвета мальвы, и слушают, как под застекленной аркой, выходящей в сад, небольшой оркестр исполняет одно болеро за другим.

Перекинув через руку плащ, стараясь выглядеть как можно естественнее, Елена пересекает гостиную и, открыв сумочку, делает вид, что ищет ключ от своего номера, затем проходит мимо лифтов к лестнице, без колебаний поднимается на второй этаж и оказывается в коридоре, устланном ковром. Только там она наконец останавливается на минуту, чтобы успокоить бьющееся сердце. Потом делает несколько глубоких вдохов и идет дальше, до номера 246.

В просторной комнате двое мужчин. Один – Тезео Ломбардо, он открывает Елене дверь. Другой, сидя на кровати, говорит по телефону, но, увидев Елену, вешает трубку и встает. Это высокий блондин с приятными чертами лица. В соответствии с атмосферой, царящей внизу, оба в пиджаках и галстуках.

– Для меня честь познакомиться с вами, – говорит высокий блондин.

Елена не отвечает. Они стоят и смотрят друг на друга. Ни пожатия рук, ни улыбок. В номере пахнет сигаретным дымом – в пепельнице четыре окурка, – а через застекленные двери, что выходят на террасу, виднеются бухта и далекие очертания Пеньона.

– Спасибо, что вы пришли.

Это тоже произносит блондин, и его слова звучат торжественно.

У него хороший испанский язык. Ему слегка неловко, и даже Ломбардо, похоже, не слишком уверен в себе.

– И кто мы такие? – спокойно спрашивает Елена.

На лице блондина появляется одобрительное выражение. В голубых глазах блестят искорки признания. У него внешность артиста кино, думает Елена. Он похож на одного итальянца, Амедео Надзари, который, в свою очередь, немного напоминает Эррола Флинна.

– Можете звать меня Ортега, – говорит он. – Вполне подходящее имя, если не возражаете.

– У меня нет причин для возражений, – отвечает она.

– Вы согласны, если мы будем называть вас Марией?.. Это для вашей безопасности.

– Мне это не важно.

– Замечательно.

Ортега указывает на Ломбардо и впервые чуть улыбается:

– А его, поскольку вы знакомы, мы не будем называть никак.

Он вынимает из кармана пачку сигарет, вытряхивает одну и предлагает Елене. Она отказывается, покачав головой. Итальянец показывает на бутылку портвейна на низком столике между двумя металлическими стульями с кожаными сиденьями, но Елена снова качает головой.

– Не хотите присесть, Мария?

– Спасибо.

Она садится на краешек стула, кладет рядом плащ и ставит сумочку на колени. Мужчины продолжают стоять. Ортега смотрит на Ломбардо, как бы передавая ему слово.

– Это мой командир, – поясняет тот.

Елена кивает:

– Я догадалась.

– И ему интересно, почему вы решили нам помогать. И до какой степени.

– Это интересно только ему?

– Мне тоже… И еще одному нашему товарищу.

– Моя мотивация – только мое дело.

Ортега мягко вмешивается:

– Мы знаем, что ваш муж…

– Не валите все в одну кучу, – сухо перебивает она. – Если вы еще раз упомянете о нем, я выйду за дверь и забуду о вас навсегда.

– Мы, как вы понимаете, наводили справки. Это необходимо.

– Понимаю. Но результаты меня не интересуют.

– И все же…

– Вы читали «Трех мушкетеров», Ортега?

Собеседник удивляется. Смотрит на Ломбардо, потом переводит взгляд на Елену:

– Ну да… конечно. При чем здесь это?

– Когда в начале романа здоровяка Портоса спрашивают, почему он решил драться с д’Артаньяном, он отвечает коротко: «Я дерусь просто потому, что дерусь»[29].

С минуту она молчит, дав им время осмыслить сказанное, затем поудобнее устраивается на стуле.

– Моя мотивация – только мое дело, – повторяет она. – Я тоже дерусь просто потому, что дерусь. Вас должны интересовать только результаты.

Засунув руку в карман пиджака, Ортега озадаченно изучает ее.

– Что вы знаете о нас, Мария?

Она рассказывает, ничего не пытаясь утаить: Гибралтар, итальянские водолазы, атаки на подводные лодки. Нефтяной танкер, пришвартованный к внешнему молу Альхесираса и обустроенный не то под арсенал, не то под военную базу. Главный старшина Тезео Ломбардо, без сознания лежащий на берегу неподалеку от ее дома.

– Вы один из тех, кто приехал за ним той ночью, – заключает она.

Ортега удивлен:

– Вы меня узнали?

Она открывает сумочку и достает фотопленку.

– Здесь пять снимков Гибралтарского порта. На них вы увидите корабли и оборудование… Не уверена, что снимки хорошего качества, поскольку у меня нет средств для проявки, а отдавать их в мастерскую было бы неблагоразумно. Так что вручаю их вам.

Она протягивает пленку итальянцу. Тот смотрит на круглую коробочку, кладет ее в карман.

– Неожиданно, – наконец говорит он. – Когда вы с нами связались, мы не ожидали, что вы зайдете так далеко.

– Я не знаю, насколько далеко зашла. Я же говорю, я не уверена, пригодятся вам эти снимки или нет.

– Вы сильно рисковали, когда их делали. Думаю, вы знаете…

– Да, знаю.

– Англичане, вообще-то, ни с кем не церемонятся. Даже если речь идет о женщине – для них это ничего не меняет. В подобном деле, как и во многих других, они безжалостны.

– Мне прекрасно известно, какие они.

Наступает долгая тишина. Мужчины обмениваются взглядами, а Елена достает пачку сигарет, собираясь закурить. Не успевает она щелкнуть зажигалкой, Ортега наклоняется и с привычной для него вежливостью подносит ей свою.

– При случае сможете сделать еще несколько фотографий?

– Да, – отвечает Елена без колебаний.

Итальянец ощупывает карман пиджака и задумчиво хмурит брови.

– Пожалуй, мы дадим вам другой фотоаппарат, он меньше и удобнее. Чтобы его легче было спрятать.

Елена улыбается:

– Шпионскую камеру?

– Можно и так сказать.

Она вспоминает, с каким напряжением ей дался на этот раз переход границы: пленка прячется в дыру на подкладке сумки, потом дыра зашивается, ощущение пустоты в желудке и отчаянные усилия, чтобы держаться как можно естественней. Вереница людей, ожидающих своей очереди, взгляды таможенников и английских солдат. Пятнадцать минут агонии. Она выбрала момент, когда людей было побольше – выходили испанские рабочие, – и все получилось хорошо. Она взяла себя в руки, спокойно прошла мимо поста гвардейцев у решетки и зашагала к площади, но когда почувствовала себя в безопасности, ноги у нее стали дрожать. Она направилась прямо в бар «Семь дверей». Там, не обращая внимания на косые взгляды мужчин за стойкой, она попросила рюмку коньяку и опрокинула ее залпом.

– Не нужна мне ваша камера, – отвечает она наконец. – Если англичане ее найдут, у них не останется никаких сомнений… Предпочитаю «кодак», которым я сделала эти снимки. Ничего нет подозрительного в том, чтобы иметь фотоаппарат, тем более если я потом выну пленку и вставлю другую с обычными снимками.

– По-моему, разумно, – соглашается Ортега.

Затем в немногих словах он описывает настоящий момент этой войны, ставшей такой трудной для Италии на Средиземном море. Близкой победы ждать не приходится, но атаки на Гибралтар могут ослабить давление союзников. И потому получен приказ усилить оперативные действия в бухте Альхесирас, сосредоточившись на больших военных кораблях Британии.

– Нас интересует любая информация об авианосцах, линкорах и крейсерах… Вы готовы нам помочь?

– Я готова.

– У нас нет времени обучить вас как следует.

– Думаю, я сумею разобраться.