– И что вы думаете, раз вы ее знаете? Она замешана или невиновна?

Сокас отвечает не сразу.

– Мне кажется, она не способна на то, в чем вы ее обвиняете, – заключает он. – Наверняка здесь какое-то недоразумение.

Елена взволнована и не может этого скрыть.

– Спасибо, доктор.

– Просто я так думаю.

– Пожалуйста, предупредите испанского консула.

– Конечно… Сделаю все, что смогу.

Кампелло в досаде берет пачку сигарет и зажигалку и снова прячет в карман. Очевидно, он не слишком удовлетворен результатом примененного им приема – а ведь он возлагал на него большие надежды. Раздается окрик, и в дверях снова появляется все тот же Бейтман.

– Отведите ее туда же, в одиночную.

– Да, комиссар.

Сокас взволнованно вмешивается:

– Не думаете же вы, что она должна?..

– Возвращайтесь в свой госпиталь и к своим поездам, доктор, – перебивает Кампелло. – Это всё.

Он переводит на Елену сумрачный взгляд, в котором она читает угрозу, а может быть, и приговор.

– Если вражеская атака состоится и случится беда, ты ответишь за все.

Елена встает и с презрением смотрит на полицейского:

– Этому я помешать не могу: ни тому, что может произойти, ни тому, что я за все отвечу, если уж вам так захотелось… Как бы то ни было, идите вы к дьяволу.



Над черной поверхностью чуть волнующейся воды едва видны шесть точек: шестеро мужчин в резиновых масках смотрят в направлении огромной скалы, и только слабый свет месяца во мраке, едва различимого на густо усыпанном звездами небесном своде, очерчивает дугу восточного берега бухты, до которого еще миля.

Мокрая шкура, каленое железо, бормочет про себя Дженнаро Скуарчалупо, чтобы ни о чем не думать. Он повторяет это раз и другой, и дальше слова не идут даже сейчас, когда, перекрыв доступ кислорода в дыхательный аппарат, он с удовольствием вдыхает чистый и влажный воздух ночи. Мокрую шкуру каленым железом. Черные ночи и синее море, наконец добавляет он, глядя на темную и все еще далекую скалу.

Несмотря на то что все тело под рабочим комбинезоном смазано жиром, а сверху надет прорезиненный костюм, неаполитанцу так холодно, что у него стучат зубы. Кроме того, он час с четвертью неподвижно сидел на майале за спиной у Ломбардо, и ноги затекли; три экипажа покинули тайную базу на «Ольтерре», соединились за волнорезом Альхесираса и вместе взяли курс восемьдесят градусов, без масок, держа голову над водой, чтобы сэкономить кислород. Поскольку у майале младшего лейтенанта Арены и главного старшины Кадорны проблемы с электропитанием и скорость ниже, остальные продвигаются вперед, подстраиваясь под отстающий экипаж, со скоростью меньше двух узлов и так, чтобы видеть друг друга. К счастью, уйти на глубину им пришлось только на последнем отрезке пути, вблизи от испанских рыбаков, которые работали при свете фонарей, а сейчас рыбаки уже позади, справа, на расстоянии трех-четырех кабельтовых.

Сидя перед Скуарчалупо, Тезео тоже снимает маску. Свет звезд скользит по нему, слегка мерцая в коротких прядях мокрых волос.

– Все в порядке, Дженна?

– Все хорошо.

Выпрямившись и упираясь в подножки, Скуарчалупо смотрит на светящиеся часы на левом запястье, рядом с глубиномером: они показывают сорок минут после полуночи. Он кладет руку на плечо товарищу и заглядывает на пульт управления, который виден под самой поверхностью воды. Рядом с рукояткой глубиномера и штурвалом слабо светится компас.

– Мы почти на месте, брат.

– Да.

От холода дрожит голос. Скуарчалупо выпрямляется и, взявшись за рукоятки, проверяет, как работают сдвоенные кислородные баллоны, соединенные на груди с дыхательным аппаратом. Прищепка на носу причиняет ему неудобство; он снимает маску, потом снова надевает.

Мокрую шкуру каленым железом, снова бормочет он, на этот раз шевеля губами. Черные ночи и синее море. Мокрая шкура.

– С ней все будет хорошо, – шепчет он.

Ломбардо не отвечает. Отзывается голос капитан-лейтенанта Маццантини – близкий и ясный в безветренной ночи над спокойным морем. Все майале собрались.

– Нам осталось меньше мили, – говорит Маццантини, – так что будем атаковать: Арена и Кадорна – южный вход в порт. – Он на секунду умолкает – вероятно, уточняет курс. – Сто пять градусов… Ломбардо и Скуарчалупо – со мной и Тоски, северный вход… Курс – семьдесят пять.

Короткая пауза. Все шестеро слышат только тихий плеск воды вокруг. Сверив показания компаса на майале с показаниями компасов на запястьях, шестеро итальянцев набирают в легкие чистый воздух. Не скоро придется нормально подышать, думает Скуарчалупо. И дай-то бог, чтобы тогда дышали все.

– Порядок, Десятая? – спрашивает Маццантини.

– Так точно, – слышится приглушенный голос младшего лейтенанта Арены.

– Так точно, – говорит Тезео Ломбардо.

– Тогда в пасть волку… Удачной охоты.

Они погружаются один за другим, исчезая с поверхности воды. Скуарчалупо снова прилаживает маску и правой рукой открывает клапан подачи кислорода. Холодная вода накрывает его с головой, звезды исчезают, и мир превращается в черную влажную сферу, вмещающую в себя все разнообразие страшных вещей: что-то вроде временной смерти – или преждевременной, – где единственное проявление жизни – стрелка компаса, что светится, указывая курс, по которому идет судьба каждого из них до самого края.

Через некоторое время поверх жужжания мотора, вибрирующего между ногами, и винта, от которого бурлит вода за спиной, неаполитанец различает далекие звуки, сухие и отрывистые; море издалека словно посылает некую вибрацию, и она отдается не столько в барабанных перепонках, сколько в груди и животе. Он сразу же догадывается, что это значит: глубинные бомбы, которые английские патрули взрывают вблизи порта; те самые, что убили Этторе Лонго во время последней атаки и могут убить и его, и Ломбардо, когда они подойдут ближе. Желая убедиться, что товарищ тоже заметил, Скуарчалупо пару раз постукивает его по спине и чувствует, как тот кивает.

Мокрую шкуру каленым железом. Черные ночи и черное море, совсем не синее, словно этот цвет навсегда исчез с просторов вселенной. На секунду с мучительной тоской Скуарчалупо вспоминает Неаполитанский залив, шумные улицы города, залитые светом, отчий дом, где на стенах рядом с портретом короля Виктора Эммануила красуются изображения Девы Марии, святых и фотографии дедушек и бабушек, прадедушек и прабабушек, на фасадах домов развешано белье, перекликаются соседи, шумят дети, играя на улице, пахнет готовой пиццей, овощи разноцветны, а рыбы сверкают чешуей. Он вспоминает, как по радио Витторио Де Сика напевает «Поговорим о любви, Мариу», а Кьяретта Джелли рыдает о разлуке:



Si son luntana de ti
mi sentí un gran dolor, un gran dolore,
e più che serco de pararlo via
più se me ingropa il cor[42].



Как далек сегодня Неаполь, думает Скуарчалупо, пытаясь освободиться от воспоминаний и привести мысли в порядок. Он снова и снова повторяет про себя слова другой песенки, будто молится: мокрая шкура, железо и так далее. Складки резинового костюма царапают кожу на шее, не защищенную поддетым под него рабочим комбинезоном, ноги сводит судорогой, и Скуарчалупо кажется, что от холода он сейчас умрет.



Они курят и ждут. Три красных огонька в темноте.

– Думаю, они попытаются, – говорит Гарри Кампелло.

– Я тоже так думаю, – соглашается Ройс Тодд.

Они стоят перед водолазной будкой на молу Карбон, вглядываясь во мрак моря. С ними капитан-лейтенант Моксон. В порту, в городе, в Пеньоне – везде темно. Только справа, в Ла-Линеа, видны огни, и в трех милях к востоку, в Альхесирасе, фонари отражаются под звездным небом в слабом свете убывающей луны.

– Вы меня уже пугаете, серьезно, – замечает Уилл Моксон. – От такого совпадения ваших предчувствий становится не по себе.

– И море, и небо идеальные, – настаивает Тодд. – Конвой уходит послезавтра, и они наверняка это знают. Здесь собралось столько кораблей, что я бы на их месте обязательно явился бы.

– Сегодня или завтра?

Тодд почесывается под рубашкой, выпущенной поверх шорт. Фуражка низко надвинута на лоб.

– Скорее сегодня, чем завтра.

Моксон идет в будку и возвращается с бутылкой коньяка, которую они с Кампелло принесли командиру британских водолазов. Они пришли полчаса назад – полицейский собирался подтвердить Тодду свои подозрения насчет арестованной испанки, – но нашли Тодда в боевой готовности вместе с отрядом водолазов; в полумраке на оконечности мола, между погашенным фонарем и зениткой, различимы несколько мужских фигур, поблизости пришвартован катер с работающим мотором и пулеметом «Брен» на носу; еще два катера патрулируют рейд и один – акваторию порта. Время от времени из-под толщи воды слышатся глухие удары: поблизости взрываются глубинные бомбы.

– Эта женщина еще что-нибудь вам рассказала? – спрашивает Тодд.

– Очень мало, – вынужден признать Кампелло. – По правде сказать, ничего.

Моксон открывает бутылку, и они передают ее из рук в руки. Когда очередь доходит до Тодда, он выпивает вдвое больше остальных.

– Надеюсь, вы ее прижмете как надо. – Тодд передает бутылку Кампелло. – Люди в вашем отделе не отличаются джентльменскими манерами.

Полицейский пригубливает коньяк. Обжигает желудок, зато воодушевляет. Сигареты помогают держать глаза открытыми. А эта ночь, предполагает он, может продлиться долго. К счастью, перед тем как прийти в порт, они с Моксоном славно поужинали в «Голден Хэм».

– Это сложно, – отвечает Кампелло. – Мы подозреваем, что она поддерживает контакты с врагом, но улик недостаточно… Это связывает нам руки.

– Так она шпионка или нет?

– Мне кажется, да.

– «Кажется», комиссар?.. Неудачное слово.

– Или она невиновна, или у нее железный характер.

– Надо же, – рассеянно произносит Тодд. – Но хоть на что-то она годится?

– Я ее видел, – высказывается Моксон. – Сегодня вечером Гарри позволил мне задать ей несколько вопросов.

– И как?

– Да никак, парень. Все равно что говоришь со стенкой.

– А сама-то она как?

– Высокая, худая, ничего особенного, на любителя. Даже в каземате довольно элегантна, но не ах… Ничего общего с Марлен Дитрих в «Обесчещенной».

Бутылка снова оказывается в руках у Кампелло, но ему уже хватит. Он наклоняется и ставит ее на пол у ног.

– Вы действительно думаете, что они явятся? – спрашивает Моксон. – Адмирал меня замучил вопросами.

– Ну ясное дело, дружище. Не будь ты таким лохом, вместе со своим адмиралом. Мы же сказали, что да… Хочешь, поспорим на фунт?

Тот ненадолго задумывается.

– Ладно, давай.

– А ты, комиссар?

– Нет.

– Ты жалкий трус.

– Это правда, я такой.

– Два наших корвета, – возражает Моксон, – патрулируют вход в бухту с гидрофонами… Охотятся на подводные лодки без устали.

Тодд мрачно изрыгает проклятие. Потом бросает окурок в море; уголек описывает дугу и гаснет.

– Они придут с суши, черт бы их побрал. Я это говорил тысячу раз. Вон оттуда они и придут.

– Ты по-прежнему так думаешь?

– Само собой. Я уже вижу купюру в один фунт так ясно, будто она лежит у меня в кармане.

– Допустим… Но откуда они выйдут?

– Если бы я знал, я бы сам за ними пошел. – Тодд подносит спичку к следующей сигарете, а пальцы другой руки складывает пистолетом. – Я бы сделал пам, пам, пам, и прощай, план вторжения. – Он дует на указательный палец, словно оттуда идет дым. – Не знаю, чем занимаются наши агенты в Испании… Им бы прочесывать бухту в поисках укрытия.

– По-моему, они как раз это и делают.

– А в результате шиш с маслом. – Водолаз указывает на неясные силуэты своих парней, сидящих на краю мола. – И вот это все накрывает нас, меня и моих ребят, с головой… Вы куда бутылку-то дели?

Коротко взвывает сирена, и все трое вглядываются в темноту за портом. К бухте, совсем рядом с северным входом, приближаются два бортовых огня, зеленый и красный. Почти одновременно фонари на молу Карбон и на другой стороне тоже загораются и начинают мигать.

– Ну и придурки! – восклицает Тодд.

Он бросается в будку, и оттуда слышно, как он кричит:

– Свет, идиоты! Вы показываете врагу, где вход в порт, – мы же просили, не надо сегодня! Не хватало только объявить по радио: «Мы открываем заграждение, добро пожаловать в Гибралтар». Надо же быть такими идиотами.

Он выходит крайне рассерженный.

– Я же сказал им, ч-черт… Я же сказал. Не зажигайте сегодня ночью свет, чтоб вас. Мы же показываем врагу, где и когда можно проскользнуть внутрь… Хоть бы что. Они мне говорят, что входит «Дандолк» и что правила есть правила.

С мола видно, как красный и зеленый огни, вспыхнувшие со стороны моря, превращаются в один красный – судно повернулось к ним левым бортом, – и между Карбоном и Центральным под гул двигателей проходит темный силуэт миноносца. И лишь затем два фонаря снова гаснут.

– Надеюсь, ни один из этих сукиных сынов не проскользнет, – говорит Тодд и широкими шагами направляется к своим водолазам.



Нам не успеть, думает Дженнаро Скуарчалупо.

Хотя его товарищ поставил майале на четвертую скорость, направляясь как можно быстрее к зеленому и красному огням, обозначившим вход в порт, они все еще далеко, на расстоянии кабельтова; и прежде чем они доберутся до места, заградительная сетка снова опустится. Оба водолаза разгадали маневр англичан, когда высунулись на поверхность, чтобы сориентироваться, и обнаружили, что течением их отнесло немного влево. В пятидесяти метрах обозначилась северная оконечность мола Карбон, а на темном фоне Пеньона вырисовывались очертания подъемных кранов.

Скуарчалупо снял маску, потому что туда просачивалась вода, и тут увидел зажженные фонари на оконечности молов и красный огонь по левому борту судна, которое входило в порт. Он слегка толкнул в плечо Тезео Ломбардо – который тоже все это увидел – и едва успел надеть маску опять, поскольку майале снова нырнула на глубину восемь метров и двинулась курсом на юг, пытаясь войти в порт, прежде чем опять натянут противолодочную сетку.

Слышится глухой и плотный звук, и через пару секунд до итальянцев доходит взрывная волна: где-то не очень далеко взорвалась глубинная бомба, и Скуарчалупо почувствовал эффект от взрыва в ногах и животе. Неаполитанец крепко держится за поручень и наклонился вперед, как и его товарищ на месте пилота, чтобы уменьшить сопротивление воды и немного выиграть в скорости. Нет ни размышлений, ни расчетов; тут главное успеть. Использовать возможность, которая вряд ли представится нынче ночью еще раз.

Когда они достигают сетки, та закрыта.

Дно здесь чуть поднимается – глубина двенадцать метров – и почти различимо во тьме. Ломбардо останавливает торпеду, и она мягко садится на водоросли. Перед ними возвышается сетка из сцепленных металлических колец, от самого дна до поверхности.

Пока его товарищ замазывает илом инструменты, чтобы сверху не увидели свечение, Скуарчалупо оставляет майале и ощупывает сетку, пробует ее на прочность, ищет, где ее можно приподнять. Вода по-прежнему просачивается в маску, и это затрудняет дыхание – оно замедляется и с шумом отдается в ушах, словно одышка гигантского животного. И так, вцепившись в сетку, неаполитанец ощупывает немалую ее часть. Сеть абсолютно целая, а это означает, что Маццантини и Тоски либо тоже не добрались сюда вовремя, либо прошли препятствие, когда сеть еще не натянули.

Стальные кольца тяжелые, ясно. Поднять сетку, чтобы майале прошла под ней, будет затруднительно; так что Скуарчалупо возвращается и советуется с товарищем с помощью обычной для них системы знаков. Затем набирает кислорода в баллон ребризера, который висит у него на груди, выпускает маленький поплавок под названием лифт, поднимается вслед за ним и осторожно высовывается на поверхность. Он обнаруживает, что сетка перекрывает все метров двести входа в порт, снабжена буйками и они сталкиваются между собой, качаясь на волнах. Этот лязг будет полезен: он заглушит шум, когда они будут резать сетку.

Держась за буек, высунувшись всего лишь на полголовы, неаполитанец выливает из маски воду; окуляры запотели, потому что пригнаны не совсем плотно. Потом он оглядывается по сторонам: фонари на Карбоне и на Центральном не горят, а подальше, уже в порту, проступают темные очертания пришвартованных или стоящих на якоре кораблей. Один из этих темных силуэтов, одинокий и неподвижный, отсюда кажется огромным, и по двум трубам разной высоты – одна повыше, другая пониже – Скуарчалупо распознает в нем крейсер, который и является их целью. Вскоре над водой, совсем рядом, появляется голова Ломбардо.

– По-моему, это «Найроби», – шепчет Скуарчалупо.

– Видимо, да. Хотя и не там, где должен быть.

– Перешвартовался, ты посмотри на трубы.

– Да… Это он.

Неаполитанец озирается.

– Маццантини и Тоски что-то не видать.

– Может, уже вошли… А Арена и Кадорна сейчас должны проходить южный вход.

– Дай-то бог.

Ломбардо замечает, что у товарища зубы стучат от холода.

– С тобой все в порядке, Дженна?

– Да, все нормально.

Венецианец надевает маску:

– Будем атаковать.

Они определяют курс – 127 градусов, – открывают кислородные баллоны и снова уходят под воду. Скуарчалупо по-прежнему очень холодно, но, когда двигаешься, судороги слегка отпускают. Погрузившись, они открывают ящик с инструментами и с трудом разрезают ножницами первые ряды стальных колец, покрытых илом и облепленных ракушками. Через некоторое время они слышат рокот мотора: катер совсем близко, у них над головами, и через полминуты их накрывает взрывной волной от глубинной бомбы, впрочем, без особых последствий. В маске у Скуарчалупо опять полно воды, и ему остается только выпить ее, отчего он чувствует яростные позывы к рвоте и боится, что задохнется.

Через двадцать минут, проделав отверстие в стальной сетке, водолазы проталкивают майале вперед и уже по другую сторону снова занимают свои места; Ломбардо включает двигатель, и они осторожно продвигаются на второй скорости, ориентируясь по компасу на 127 градусов. Глубина уменьшается до девяти метров. Неожиданно двигатель барахлит: сначала падает скорость, потом замедляется винт, торпеда останавливается и оседает на дно. Показаний вольтметра и амперметра Скуарчалупо не видит, но опасается, что в батарейки попала вода, как бывало уже не раз. Это подтверждает и его товарищ: Ломбардо слезает с торпеды, поворачивается к неаполитанцу и азбукой Морзе отстукивает ему по плечу соответствующее послание.

Над ними снова неспешно рокочет мотор: возможно, патрульный катер в порту. Оба водолаза смотрят вверх, и Скуарчалупо, в тоске похолодев, ждет взрыва глубинной бомбы, которая моментально разнесет на куски их обоих. Катер, однако, удаляется, и взрыв происходит где-то далеко, так что взрывная волна причиняет лишь некоторое ощущение неудобства в груди и в животе, вполне терпимое и без осложнений.

Господь хранит нас этой ночью. Хорошо бы он и дальше не менял своих намерений. Чтобы убедить Господа Бога с ними не расставаться, неаполитанец молится про себя. Однако двигатель отказывается работать, и не остается ничего другого, как тащить майале волоком до самой цели. Судя по глубине, на которой они оказались, и по тому, сколько прошло времени после пересечения сетки, Скуарчалупо прикидывает, что до цели еще метров сто пятьдесят. Навалившись на майале с двух сторон, сильными толчками, которые противопоказаны нормальной работе ребризеров, оба водолаза продвигают торпеду вперед. Этот упорный труд длится долго, дышать тяжело, а толща воды сильно их тормозит. Кроме того, идя по дну, они поднимают тучи ила, который обволакивает их со всех сторон; они тащатся вслепую, и вместо компаса направление им указывает приглушенный шум воды, доносящийся как раз оттуда, где находится их цель: это откачивают воду трюмные помпы «Найроби».

От усталости и недостатка кислорода – фильтр из натровой извести недостаточно нейтрализует углекислый газ – перед глазами у Скуарчалупо мелькают белые и красные искорки. Он знает: это признак интоксикации. По колено в грязи, он тащит майале и боится с минуты на минуту потерять сознание. Он не знает, сколько уже времени они с Ломбардо толкают торпеду; у него раскалывается голова, а рот и гортань, раздраженные морской водой и позывами к рвоте, горят от страшной жажды. Он уже на пределе сил, а страх задохнуться парализует волю. Забыв про майале, Скуарчалупо начинает наполнять воздухом баллон ребризера, чтобы подняться на поверхность, оставив Ломбардо одного, как вдруг – в туче ила ничего не видно – стукается головой о днище крейсера.

Мы под «Найроби», соображает Скуарчалупо. Вблизи от носовой части. Мы дошли до цели.

Взяв себя в руки, сдерживая судороги, от которых его трясет, он опять выпускает кислород из баллона и возвращается на дно. Общаясь касаниями, он и Ломбардо заученными до автоматизма движениями выполняют свою миссию.

От корпуса до дна – три метра. Скуарчалупо, которому трудно двигаться, ограничивается тем, что продевает кабель в кольцо мины на носу майале, а Ломбардо, держа другой конец кабеля, подтягивает мину к себе и затем прикрепляет ее к лопасти винта, после чего переплывает за киль, чтобы закрепить кабель и там. Тогда Скуарчалупо отвинчивает капсулу на носу майале, и двести тридцать кило взрывчатки повисают под днищем крейсера.

Ломбардо ставит время взрыва – он должен произойти через три часа – и тщетно пытается завести майале, но двигатель по-прежнему в нерабочем состоянии. Делать нечего – придется его оставить, и венецианец настраивает механизм самоуничтожения одновременно с основным взрывом. Затем спрашивает у Скуарчалупо, готов ли тот отплывать от крейсера, и тот отвечает, что попробует.

В этот самый момент вода сотрясается от взрыва, воду заливает свет прожекторов, а у входа в порт, там, где установлена противолодочная сеть, раздаются взрывы глубинных бомб и слышится, как стреляют пушки и тарахтят пулеметы. Тум-тум-тум-тум, передается по воде. Свет проникает почти до дна, до майале и днища крейсера, до застывших фигур двоих людей, которые потрясенно смотрят вверх. Над их головами, над морем, которое их укрывает, стало светло, как днем.

12

На молу Карбон

Гарри Кампелло, Уилл Моксон и Ройс Тодд разговаривают перед будкой на молу Карбон, как вдруг слышится пулеметная очередь. Комиссар и Моксон уже собрались попрощаться с Тоддом, когда с оконечности мола доносится сигнал тревоги и затем раздаются сухие щелчки ружейных выстрелов. Видны вспышки, и все трое бросаются бежать к погашенному фонарю. На молу царит бурное оживление: водолазы вскакивают на ноги, часовые охранного пункта целятся и стреляют по буйкам над заградительной сеткой, а зенитки, установленные по обеим сторонам от входа в порт, опустив пушки, обстреливают воду трассирующими пулями, и те оставляют в воздухе перекрещенные длинные следы, красные и белые. Грохот стоит ужасный, и через несколько секунд раздается тревожный вой портовых сирен.

– Они здесь, наконец-то! – кричит Тодд, ликуя. – Вот они где у нас!

Кажется, начальник британских водолазов сошел с ума. Он выкрикивает приказы, показывает, куда стрелять, велит своим парням занять места на катере, пришвартованном к оконечности мола. Еще через несколько секунд загораются мощные прожекторы и освещают вход в бухту от края до края. И рядом с буйком на мгновение высовывается темный блестящий нос торпеды или чего-то на нее похожего; она тут же уходит под воду вместе с двумя человеческими фигурами, которые держатся за нее под ливнем пуль, разлетающихся брызгами на вспенившейся воде.

– Они у нас в руках!.. – орет Тодд. – Эти козлы у нас в руках!

Неожиданно огонь прекращается, и слышен только вой сирен, который тоже вскоре замолкает. Прожекторы продолжают освещать все вокруг.

– На катер!.. Бегом на катер! – приказывает Тодд своим людям.

Кампелло подходит к краю мола – к мешкам с землей, наваленным вокруг «бофорса», который молчит, все вокруг усеяв пустыми гильзами, – и оттуда вглядывается в море. Комиссар смотрит в устье порта, где медленно тонут два буйка, продырявленные выстрелами. Патрульный катер приближается к сетке, делает поворот, люди что-то бросают с борта, после чего катер стремительно удаляется. Через пять секунд между сигнальными огнями на входе в порт гремит подводный взрыв, от которого поднимается ввысь столб воды и пены. Затем все успокаивается в тихом свете прожекторов.

– Боже ты мой, – говорит Уилл Моксон, до той минуты не раскрывавший рта.

Капитан-лейтенант явно под впечатлением и созерцает воды моря, словно не верит, что подобное может произойти.

– После такого никто не выживет, – добавляет он, глядя на Кампелло.

– Никто, – соглашается полицейский.

Ройс Тодд прыгает на борт катера, за ним его водолазы, они отдают швартовы и направляются к центру устья, уже надевая кислородные аппараты. С мола Кампелло видит, как Тодд и еще трое прыгают в воду и уходят на глубину. Через пару минут они появляются вновь и поднимают на борт два тела, черных и блестящих от воды.

– Ты только посмотри, парень, – весело замечает Моксон рядом с Кампелло. – Они с уловом.

– Похоже на то.

– Итальянцы?

– Вполне возможно.

– Вот ненормальные… Тупые макаронники.

Катер пристает к молу, и водолазы поднимают тела. С Тодда ручьями стекает вода, из одежды на нем только шорты, а на груди висит маска и кислородный аппарат. Кампелло и Моксон пробиваются сквозь толпу солдат и матросов, сбежавшихся поглазеть на зрелище. На молу посреди огромной лужи лежат два трупа. С них снимают кислородные маски; крайняя бледность лиц указывает на кислородное голодание от длительного погружения: один белокурый, с тонкими усиками, второй смуглый, с коротко остриженными кудрями. Из ушей, носа и рта у обоих идет кровь, окрашивая в розовый лужу под их телами.

– Их убила глубинная бомба, – говорит кто-то.

– Это немцы или итальянцы?

– Сейчас узнаем.

У блондина нет видимых ранений; его тело не тронуто взрывом, остекленевшие глаза прикрыты. С помощью своих людей Тодд снимает с трупа прорезиненный костюм: под ним рабочий комбинезон, на концах воротника по одной звездочке, а на обшлагах рукавов по три нашивки, указывающие на чин капитан-лейтенанта.

– Капитан-лейтенант Лауро Маццантини, – говорит Тодд. – Королевские военно-морские силы.

Встав на колено рядом с телом, он читает удостоверение в клеенчатом конверте, спрятанное во внутренний карман. Затем переходит к осмотру второго водолаза, погибшего от пули крупного калибра, которая почти оторвала ему ногу выше колена. Это коренастый юноша с четкими чертами лица, типичными для жителей Средиземноморья. Под водолазным костюмом на нем тоже комбинезон с тремя треугольными нашивками – одна широкая и две узкие.

– Старший матрос, канонир Доменико Тоски, – читает Тодд, открыв удостоверение.

Он еще какое-то время смотрит на погибших, потом встает. Прожекторы гаснут, пока не остается один у входа в порт. Мол снова погружается в темноту. Сержант-зенитчик подходит к Моксону, который включил электрический фонарь и освещает трупы.

– Как думаете, они были одни, сеньор? – спрашивает сержант у Тодда.

Тот пожимает плечами. Кто-то дает ему полотенце вытереть лицо и грудь, но водолазного снаряжения он пока не снимает.

– Могут быть и другие.

– На рейде или внутри?

– Это вопрос… Держите своих людей наготове по обе стороны мола и будьте начеку.

Тодд возвращает полотенце, берет сигарету, предложенную Кампелло, и наклоняется прикурить от зажигалки, принадлежащей Елене Арбуэс. Пламя освещает усталое лицо Тодда.

– Они тащили что-то похожее на торпеду, – говорит полицейский. – Или мне так показалось.

Тодд подтверждает.

– Я тоже видел, но внизу мы ничего не нашли. Сейчас вернемся, поищем еще. Кроме того, я хочу осмотреть сетку – не разрезана ли она где-нибудь. – Он кивает на акваторию. – Если так, кто-нибудь, возможно, еще остался в порту.

– Боже мой! – озабоченно восклицает Моксон, – Надеюсь, что нет.

Тодд затягивается сигаретой. Потом выбрасывает окурок в море и приказывает водолазам возвращаться на катер. Наконец обращается к сержанту-артиллеристу:

– Иди в будку, позвони, чтоб не снимали охрану. Пусть смотрят в оба и время от времени освещают прожекторами порт… Понятно?

– Понятно, сеньор.

– Пусть информируют нас о малейших подозрительных признаках, чтобы мы сразу же могли уйти на глубину и проверить корпусы кораблей. Если в порт проникли другие итальянцы, они могут нанести большой ущерб.

Сержант хмурит брови:

– А если они уже поставили мину?

– Тогда мы ее нейтрализуем.

– До того как взорвется? – восхищается сержант.

Тодд криво усмехается, не пытаясь шутить:

– Или в процессе.

– Простите, сеньор, что вы сказали?

– Давай… Шевелись.

Приказав своим занять посты, сержант удаляется. Моксон фонарем освещает трупы.

– Вот дьяволы, – бормочет он.

Тодд, который надевает дыхательный аппарат, поворачивается к нему; его лицо искажает вспышка гнева.

– Никогда так не говори, – жестко цедит он сквозь зубы. – Если у них хватило мужества сюда добраться, значит это настоящие мужчины.

Моксон смущенно моргает:

– О-о да, конечно… Прости, парень.

– На хрена мне твое «прости». Их уважать надо. И погаси ты наконец фонарь, его по всей бухте видно.

Тодд спускается на борт, отдает швартовы, урчит мотор, и катер удаляется к линии буйков.

– Мать твою, – шепчет Моксон с горечью. – Ну прям как будто эти мертвецы – его братья.

– Может, так оно и есть, – отвечает Кампелло.

Моксон оборачивается к нему, но заговаривает не сразу.

– Похоже, с этой девицей, которую вы арестовали, все не случайно, – произносит он наконец. – Тебе не кажется?

– Конечно. – Полицейский задумчиво подбрасывает зажигалку. – Ясное дело, не случайно.



Дженнаро Скуарчалупо поднимается на поверхность, снимает маску – лучше сказать, срывает – и жадно вдыхает свежий ночной воздух, хватает его ртом, словно рыба, выброшенная на берег, стараясь не потерять сознание от головокружения и тошноты. В легких такое жжение, будто туда залили кислоту, и он боится, что наглотался испарений натровой извести из фильтра дыхательного аппарата.

– Ты как? – шепотом спрашивает Тезео Ломбардо.

– Нормально.

– Уверен?

– Уверен. – У неаполитанца дрожит голос. – Я еще на что-то способен.

Его товарищ вынырнул рядом с ним, и после водолазных работ у «Найроби» оба совершенно без сил. Они отвязали балласт, цепляются за якорную цепь небольшого танкера, пришвартованного позади Северного мола, и теперь под защитой тени корпуса и большого бакена, качающегося поблизости, в темноте, пытаются восстановить силы.

– Отдохни немного, Дженна… Давай, обопрись на меня.

Скуарчалупо кладет руку на плечи Ломбардо и старается перевести дух. Погрузившись в грязную, замасленную воду до подбородка, он осматривается. Порт во мраке. Темные силуэты пришвартованных или стоящих на якоре кораблей вырисовываются под звездным небом, и только иногда на краткий миг вспыхивает какой-нибудь иллюминатор или фонарик вахтенного. Вдалеке, у обоих входов в порт, ситуация иная: злобно мечутся лучи прожекторов, а на их фоне мелькает тень патрульного катера – он сбрасывает глубинные бомбы, их взрывные волны расходятся и достигают итальянцев слабой вибрацией воды.

– Это все из-за Маццантини и Тоски? – вздрогнув, спрашивает Скуарчалупо.

– Может быть.

– Боже мой. Только бы они смогли…

– Надо уходить, – перебивает его Ломбардо.

Держась одной рукой за якорную цепь, они снимают дыхательные аппараты, компасы и глубиномеры, топят их и освобождаются от прорезиненных костюмов, разрезав их ножиками. Ломбардо, которому получше, чем его товарищу, ныряет и, чтобы остатки костюмов не плавали на поверхности, привязывает их к цепи. Ткань рабочего комбинезона намокает, облепляет тело, и обоих от холода трясет.

– Поплыли.

Они топят ножи и медленно, стараясь не наделать шума, плывут к молу вдоль корпуса судна, который угадывается в темноте. Скуарчалупо поднимает голову, и ему удается разглядеть на носу название: «Остров Голубка». Он трогает товарища за плечо и указывает на белую надпись.

– Похоже, испанцы, – шепчет он.

Несколько секунд они раздумывают. Судно – территория страны, под флагом которой оно ходит. Согласно международному морскому праву, на борту могут находиться беженцы. Однако Ломбардо отвергает этот вариант.

– Они наверняка нас выдадут… Не доверяю я испанцам.

– Можем попытать счастья. У нас есть фунты, можем им заплатить.

– Попытаемся сделать иначе.

«Иначе» значит достичь дока, пересечь его пешком, прячась между контейнерами, которые там стоят рядами, и потом снова плыть до испанской зоны, увернувшись таким образом от английских патрулей. Вероятность невелика, но судам Ломбардо все равно не доверяет, даже испанским.

– Я предпочитаю на борт, – настаивает Скуарчалупо.

– А я тебе говорю нет, Дженна… Надо добраться до суши.

Они плывут вплотную к корпусу судна, до кормы, под швартовами, протянутыми к причальным тумбам. На молу царит кромешный мрак. Ощупав нижнюю часть мола, они обнаруживают вделанную в бетон железную лестницу. На ощупь она ржавая и покрыта плесенью. Ломбардо поднимается очень медленно, вглядываясь в темноту наверху. Из воды Скуарчалупо видит, как силуэт его товарища исчезает за краем мола. Через секунду он поднимается и сам. Ломбардо сидит на земле, в тени огромной угольной кучи.

– Убери нашивки, – шепчет он.

Оба заворачивают внутрь воротник комбинезона и закатывают рукава, чтобы не было видно воинских знаков различия. Потом медленно встают на ноги и осматриваются. В мокрой одежде оба дрожат от ночного бриза. На борту судна, которое они только что оставили позади, вспыхивает спичка: кто-то закуривает у планширя. Осторожно ступая и держась тени, итальянцы проходят мол. Если кого-нибудь встретят, может, удастся прикинуться моряками или портовыми рабочими.

– Только бы Арена и Кадорна дошли до цели, – бормочет Скуарчалупо, глядя на часы. Светящийся циферблат показывает четыре часа семнадцать минут. Еще два часа с четвертью до взрыва мины на днище «Найроби».

– Может, им удалось, – говорит Ломбардо.

Они проходят пятьдесят метров среди навесов и подъемных кранов, но останавливаются: впереди маячит свет, видны каски и ружья.

– Черт… Патруль.

Это препятствие им не преодолеть, и они вынуждены отступить. Они возвращаются к угольной куче под кормой пришвартованного судна и там раздумывают, как отсюда выйти. Скуарчалупо в тревоге следит за тем, как горящая сигарета того, кто курит на борту, перемещается к корме, ближе к ним. А затем они слышат голос.

– Эй, – окликают их с кормы.

Застигнутые врасплох, они не отвечают. Если уйти, моряк может поднять тревогу, а если заговорить, их может выдать акцент. Впрочем, думает Скуарчалупо, этой ночью на Гибралтаре наверняка не меньше дюжины моряков любой национальности. Так что не грех рискнуть.

– Вы кто такие? – настаивает голос.

Испанец, никакого сомнения. И моряк, и судно. Ломбардо, как старший по званию, берет инициативу в свои руки. И ответственность тоже.

– Огонька не найдется, друг? – спрашивает он в ответ. – У нас спички кончились.

Короткое выжидательное молчание. А может быть, настороженное.

– Ладно, – произносит голос. – Давайте на палубу, дам вам спички.

Итальянцы поднимаются по сходням на корму. У леерной стойки видна фигура мужчины, во рту у него зажженная сигарета. Ломбардо без предисловий берет быка за рога.

– У нас есть фунты стерлингов, – шепчет он. – Золотом.

Ответа нет. Водолазы всматриваются в черную, безмолвную, недоверчивую тень.

– Вы сами-то откуда?

– Дезертиры с португальского судна.

Моряк недоверчиво фыркает:

– С вашим-то акцентом?.. Ну-ну.

– Мы можем заплатить золотом, – повторяет Ломбардо, и от холода голос у него дрожит. – Ты только спрячь нас, пока отсюда не выберемся.

Тот сомневается.

– Это не так просто, – говорит он наконец. – Англичане проверяют все.

– Уж какое-нибудь место да найдется, где нам можно спрятаться.

– Не знаю… Это из-за вас тут недавно поднялся весь этот базар?

– А что случилось? Мы-то уже давно тут, я же говорю.

– И поэтому с вас вода течет ручьями.

– Чтобы удрать с нашего корабля, пришлось вымокнуть… А вы когда уходите с Гибралтара?

– Завтра идем на Тарифу… Что вы там говорили про золото?

– Фунты стерлингов, монетой. Вот, держи одну.

– И сколько всего таких?

В голосе чувствуется алчность, и это вселяет надежду.

– Шесть.

– Покажите.

Ломбардо велит Скуарчалупо тоже показать деньги, и неаполитанец распарывает шов на кармане, где они хранятся. Похоже, испанец готов уступить, как вдруг с мола доносятся шаги и голоса. Луч фонаря скользит по сходням и поднимается на корму, освещая всех троих.

– Сожалею, ребята, – говорит моряк, со вздохом возвращая монеты. – Вас накрыли.



Лежа в камере на жестком матрасе, укрывшись старым, вонючим одеялом, Елена Арбуэс спит урывками, и стоит только закрыть глаза, ей снится сон, и в нем, как в романе-фельетоне, она видит фрагменты одного и того же кошмара: она одна в пустом и сером городе, пытается куда-то вернуться – в дом, в отель, на автобусную остановку. Но никак не может дойти. И в каждом эпизоде этой истории, дробной и нелепой, она видит, как бредет по улицам в поисках хоть чего-то, хоть какого-нибудь конкретного направления или цели, которых ей никак не удается достичь. Порой в этом странном городе ей встречаются густые, запущенные сады; а иногда туннели и галереи, где гулко раздаются ее одинокие шаги.

Поэтому Елена старается не спать – лежит с открытыми глазами и борется со сном. Ей страшно вновь оказаться в этих непонятных местах. Чтобы не заснуть, она перебирает все, чем можно занять мысли: старые детские песенки, рассказы, стихи, названия литературных произведений, имена авторов, отрывки из прочитанных книг. Не было гвоздя – подкова пропала[43]. После обеда героический город спал[44]. Гнев, богиня, воспой Ахиллеса[45]. Оплачем, Фабьо, сей застывший сонно, увядший холм среди полей пустынных[46]. Вчера – ушло, а Завтра – не настало[47]. Иногда она чуть слышно нашептывает какую-нибудь песню или стихотворение.



Мое любовное письмо найдет вас непременно,
Расскажет оно вам, что помню вас доныне[48].



Какое-то время назад – она не знает когда, часы у нее отобрали – она слышала тревожный вой сирен, далекие выстрелы и взрывы. Держат ее недалеко от порта. Грохот длился, отражаясь эхом от скалы Пеньон, постепенно ослабел и окончательно растворился в воздухе. Сейчас все тихо; и Елена, которая вздрагивала от этих далеких звуков, спрашивает себя, что же там произошло. И к чему это приведет.



Им для того ниспослали и смерть, и погибельный жребий
Боги, чтоб славною песнею были они для потомков[49].



Когда сквозь слова, предназначенные для того, чтобы не думать о настоящем, тревожные мысли все-таки проникают, ее воображение летит туда, где в ночном безмолвии плывут в глубине моря мужчины, на которых охотятся другие мужчины. У одного из тех, кто плывет в глубине, есть лицо, тело, кожа, голос, глаза, улыбка. Запах и вкус, присущие ему одному, смешанные с ее собственными. Прикосновения сильных рук, нежность, мускулистая спина, плоть, твердая и горячая одновременно. Одна мысль о том, что Елена больше никогда не увидит этого мужчину, не окажется в его объятиях, вызывает у нее гнетущую тоску и непреодолимое отчаяние, сродни физической боли, глубокое, как бездонная пропасть, как будто из нее с мясом вырвали нутро.