Я бросилась к началу тропы, ведущей в наш лес, уговаривая себя дышать глубже. Отец серьезно болен. Альцгеймера врагу не пожелаешь. Мы не виделись почти год. В его спутанном сознании то и дело проскакивают эпизоды из прошлого. Он сам не понимает, что говорит.

Увы, эти умные доводы не особенно помогали: я чувствовала, что земля уходит из-под ног, и я скольжу, скольжу вниз по отвесной скале, и ничто не может задержать моего падения в зияющую, прожорливую бездну.

Уже почти стемнело. Вечеринка набирала обороты, теперь до меня долетали голоса, смех и звон бокалов. Уинн наверняка спустился к гостям, немного разрядил обстановку, и пришедшие как бы получили официальное разрешение выдохнуть и начать веселиться.

Как же я ненавидела всех этих лизоблюдов! Как презирала. Будь здесь мой психотерапевт, он наверняка сказал бы, что вот поэтому-то и надо туда вернуться, войти в дом. Но я не могла себя заставить. Отцовские слова отдавались в мозгу: «Тридцать – сучий возраст. Будь ее мать здесь…»

«Вот бы она была здесь», – пробормотала я, сбрасывая проклятые сапоги.

Я пошла по извилистой тропе вглубь густого хвойного леса, направляясь в то единственное безопасное место, способное защитить меня, скрыть от сочувственных взглядов и осуждения. От моего собственного страха. Туда я всегда убегала в детстве, когда накрывало одиночество. Там я всегда чувствовала присутствие мамы. На поляну.

Добравшись до маленького круглого островка, покрытого пружинящим бархатным мхом и прелыми листьями, я остановилась, жадно вдыхая неподвижный влажный воздух. Таинственное место! Из чащи леса пахло цветами – магнолией и жимолостью. Вот что меня всегда цепляло. Этот особенный запах. Мамин.

Я закрыла глаза, и мама встала передо мной как живая: ниспадающая на спину грива темных вьющихся волос, кошачий разрез глаз, безупречная кожа цвета сливок. Она стояла на коленях. Золотистое платье искрилось в лунном свете, придавая ей сходство с существом иного мира, сверкающей богиней. Она всегда была в этом платье, когда я закрывала глаза.

Я опустилась на мох, легла на спину, сложив руки под головой, и вздохнула, укутанная в тишину и сгущающийся мрак. Постаралась успокоить воображение, чтобы вызвать образ мамы в какой-нибудь другой обстановке. В обычный день, скажем в рождественское утро, или в летние выходные на пляже. Но перед лицом вставало все то же: она на коленях в этом проклятом золотом платье посреди поляны. Трясется и завывает, как сумасшедшая.

– С тобой все в порядке?

Я вскочила и посмотрела на тропинку. Тень, кто-то высокий заслонил свет, доходивший сюда от дома.

– Это Джей, – представилась тень.

Я снова села. Он приблизился на пару шагов, и я смогла наконец рассмотреть его как следует: густые волосы медового цвета, воротник голубой рубашки расстегнут. Я отвела взгляд.

Он уселся рядом и дружески толкнул меня плечом. Я небрежно толкнула его в ответ, однако сердце мое мучительно сжалось. Он протянул цветок бугенвиллеи, который сорвал где-то по дороге. Я взяла его, мысленно умоляя Джея ничего не говорить. Хотя бы до тех пор, пока я не успокою свое сердце. Но если он и получил мои телепатические сигналы, то предпочел их проигнорировать.

– Мне очень жаль, что так вышло с твоим отцом.

Я чувствовала, как пахнет его шампунь, его одеколон, его дыхание. Господи, я словно обоняла его душу. Зачем он сел так близко…

– Спасибо, – выдавила я наконец. Я выглядела нелепо. Как малое дитя. Тебе почти тридцать, Алтея, тридцать!

– Тяжко тебе пришлось, надо полагать.

– Ага. – Я закашлялась. – Да уж.

– Может, пойдем… – Он запнулся. – Перекусим?

Я судорожно сжала мох пальцами ног, замерла, догадавшись: что он только что оборвал себя, чтобы не сказать «выпьем», и послала ему еще одно телепатическое сообщение. Спасибо. Значит, разговоры о клинике дошли и до него.

– Да что-то есть не хочется.

– Мне тоже. Просто я подумал, ты хочешь сменить обстановку и поговорить.

Впервые я позволила взгляду задержаться на нем. И растерялась – так странно смотреть на мальчика, с которым вместе росла; он жил ниже по течению и был моим лучшим другом, а теперь стал мужчиной. Он выглядел по-прежнему, но в то же время иначе. Лицо загрубело, но стало выразительнее. На висках появились седые нити, но тело было по-прежнему подтянутым. Казалось, за эти годы он вполне освоился со своим долговязым телом, заполнил его собой. И прекрасно себя в нем чувствовал. В отличие от меня.

Я слышала, он вроде бы женился. Ну и что – почему бы ему не поговорить со старым другом, даже если он женат? Какая мне разница?

Никакой. Он поднял брови, и мои нервы снова затрепетали. Как мне с ним разговаривать? Что тут скажешь, после всего, что случилось, после того, чему он был свидетелем сегодня?

– В принципе можно и поесть, – набралась я смелости, надеясь на вознаграждение. Может, Джей нашел меня неспроста. Мысль была неубедительная, я понимала, что путаю красивые плечи и искренность. Ну и пусть. Могло быть и хуже.

– «Речная хижина»? – спросил он, и я кивнула. – Лодка при мне. Не забудь забрать свои сапоги.

* * *

Мы отчалили от пристани на небольшой старенькой моторке его отца. Широкая река была темна и спокойна, кое-где подсвеченная отражениями причальных фонарей. Мы скользили по воде, и под урчание мотора я украдкой взглянула на Джея: он правил лодкой, как некогда его отец, стоя, привалившись к подлокотнику кресла. Вдруг вспомнилось, как мы с ним подплыли под ярко-голубое днище этой лодки и нацарапали на ее деревянном корпусе наши инициалы перочинным ножиком. Мы не учли, конечно, что мистер Черами обнаружит наши автографы, когда воспользуется подъемником.

Поравнялись с баржей – плавучим домом с жестяным навесом, стянутым амортизационными тросами и выцветшей веревкой; Джей замедлил ход и помахал парню, сидевшему на складном садовом стуле. Тот снял капитанскую фуражку в ответ. Джей прибавил газу, а я закрыла глаза и подставила волосы ветру.

Мне придется посвятить его во все свои перипетии: наркоклиника, реабилитация, Молли Роб и мой дорогой братец, которые только что выкинули меня из единственного дома, что у меня был. Хорошо, что мотор так грохотал, что было время собраться с мыслями.

Мы подъехали к пирсу «Речной хижины», Джей выпрыгнул из лодки, пришвартовался и протянул мне руку. Коснувшись его ладони, я ощутила восхитительное покалывание. Пока мы шли к фанерной хибаре, освещенной гирляндой белых фонариков, мне отчаянно хотелось плюхнуться за барную стойку как нормальный человек, взять пива, снять напряжение. Нервы посылали болезненные разряды в руки и ноги.

«У.Г.Р.О.З.А.» – напомнила я себе одну из терапевтических мантр, которые мы без конца твердили в рамках пресловутых двенадцати шагов (означает «Усталость. Голод. Раздражение. Одиночество. Злость. Ажиотаж»). В данный момент присутствовали все шесть компонентов, а это означало, что необходимо притормозить и заняться собой. Что вряд ли представлялось возможным. Просто выжить в такой день было бы счастьем.

Мы сели за дощатый столик в дальнем углу, и я смогла оглядеться. Некогда я сама стояла тут за стойкой – одна из моих недолгих алкогольных подработок, которых, к сожалению, было за эти годы немало, но, слава богу, я не заметила знакомых ни за ней, ни среди посетителей. Хозяева с тех пор остались те же – ворчливая парочка лет шестидесяти, – но они обычно держались подальше от столиков, проводя время в задней комнатке за покером и периодически покрикивая в окошечко на расслабленных подростков из числа персонала.

– Два чая с сахаром, – заказал Джей официантке и повернулся ко мне: – А ты красавица.

Я прижала руку к груди, потрясенная комплиментом. На самом деле я была тощей, бледной и дерганой. После больницы мало кто хорошо выглядит.

– Ты так любезен!

– Не без того. Но я и вправду так думаю. Сейчас ты красивее, чем в восемнадцать. Не то чтобы тогда ты была некрасивой, просто… – Он сбился. – Не бери в голову.

Я покраснела. Восемнадцать мне было вечность тому назад, а непростые годы и химические препараты не могли не оставить следов на моем лице. Но от того, как он смотрел на меня, – глаза честные, лицо открытое, на губах легкая улыбка, – в душе шевельнулась надежда. Вдруг он все еще видит во мне что-то хорошее и чистое.

Я наблюдала, как он делает заказ. Раскованный, без малейшего стеснения. И, если честно, красивый до безумия. Пришлось напомнить себе, почему мы с ним так ни разу и не переспали. Потому что я боялась – в силу разных причин, прежде всего из-за обещания отца, что он за это меня убьет, а потом найдет и убьет Джея. И это была не пустая угроза: когда человек смотрит на тебя глазами Клинта Иствуда, не очень хочется экспериментировать.

Другой причиной, хранимой так глубоко и так долго, что яд от нее, похоже, просочился в мою кровь, кость и душу, был Роув Оливер. Не человек, а выгребная яма, живший в цокольном этаже солидного, с колоннами, родительского дома выше по реке. От одного его имени во рту возникал мерзкий вкус.

К чести Джея-подростка, мои постоянные и однозначные отказы он принимал стоически. Никогда не задавал неловких вопросов, никогда не принуждал к тому, к чему я не была готова, и всякий раз появлялся на крыльце с неизменной улыбкой и приглашал поесть мороженого или пойти в кино.

Чего у Джея было не отнять, так это умения играть вдолгую.

Он сообщил мне об этом, когда нам было одиннадцать лет и мы удрали пускать фейерверки, которые украли из запасов мистера Черами (он приготовил их ко Дню независимости). Мы притаились в лесу за домом, он щелкал отцовской зажигалкой, пытаясь поджечь заплесневелую римскую свечу, и вдруг сказал, что все как следует обдумал и решил, что нам, видимо, стоит пожениться. Не в ближайшее время, конечно, а лет в двадцать или типа того. Учиться можно и в разных колледжах, зато насчет поиска парня можно будет не беспокоиться.

Кажется, я промямлила что-то типа «клево» или нечто столь же глубокомысленное. Ухватившись для равновесия за молодую сосенку, он нагнулся ко мне и коснулся губами. То был наш первый поцелуй, он казался священным, точно печать, скрепившая торжественный пакт. В следующие годы я убедила себя, что Джей остался со мной именно из-за этого пакта. Он никак не мог поверить, что я та, кем хочу казаться. Я уже начинала скатываться по наклонной плоскости и избегать его звонков. Соблюдать пакт я уже не могла. И никак нельзя было позволить ему увидеть меня настоящую.

Пока мы ели в «Хижине», он вел себя так, точно ничего естественнее, чем сидеть там со мной, и быть не может. Точно все идет по плану. Точно этого он и хотел.

Он поймал мой взгляд и усмехнулся:

– Ничего, если я возьму быка за рога?

– Давай.

– Ты ведь отбыла свои девяносто дней. С чего отец так на тебя взъелся?

– Думаю, он не нарочно. Это болезнь, Альцгеймер.

Кажется, Джея это не убедило.

Но у отца имелись на то веские причины. На посту генерального прокурора в восьмидесятые он горячо поддержал борьбу против наркотиков, очищая улицы от любых, даже самых мелких торговцев и уличных сбытчиков, до которых могла добраться полиция. В итоге полицейское управление Мобила удвоило штат, а отец заработал репутацию крутого и непреклонного сукина сына. Я уж не говорю про то, какие он ставил мне препоны, когда я подростком металась в панических поисках «товара».

– Так мне и надо, – добавила я. – Из-за меня он хлебнул лиха.

– Брось. Ты его дочь.

Я посмотрела ему в глаза. Как бы легко сейчас было вывалить на него все и облегчить душу. Священник, психотерапевт и плюшевый мишка в одном лице. Ни разу в жизни он не предал меня, ни разу не подвел. Джей был настоящим другом.

Я отвела глаза. Почти двадцать пять лет я противостояла этому соблазну – рассказать все психологам, советчикам, друзьям, исполненным наилучших побуждений. Но ни единой душе я так и не открыла того, что произошло между мной и моей матерью той ночью, когда я видела ее последний раз. Да и как это рассказать? С чего начать?

– У меня дома полно места, Алтея, – сказал Джей. – Можешь остановиться у меня, если не хочешь возвращаться к себе.

Я рассмеялась. Покачала головой. Снова рассмеялась.

Он удивленно поднял брови:

– Ты мне не веришь?

– Верю. Просто думаю, что ты не понимаешь, что предлагаешь. Ведь ты совсем не знаешь меня.

– Так расскажи.

– Я вру и ворую, – ровным голосом проговорила я. – Я наркоманка. В основном по таблеткам, но сойдет все, от чего можно заторчать. В общем, ничего хорошего.

Наступило молчание. Потом он сказал:

– Не знаю, какие слухи до тебя доходили. Я жил в Нью-Йорке, работал на Уолл-стрит, – проговорил он так, будто не слышал моих признаний. – Потом меня уволили – и на следующий месяц от меня уехала жена. Сказала, значит, мне не больно всего этого и хотелось. – Джей вытер губы, сложил салфетку и засунул ее под тарелку. – Не знаю, чего именно. Так что я тоже вернулся домой. Присматривать за родительским домом, пока они в отъезде.

Я молчала. Безработный в разводе и наркоманка в ремиссии, у которой умирает отец. Идеальная пара.

– Так что скажешь? – спросил он.

– Почему ты так добр ко мне?

– И ты еще спрашиваешь? Неужели наша дружба ничего для тебя не значит?

Дружба. Половину времени мы ловили светлячков, смотрели ужастики и удили рыбу с плоскодонки, а другую – целовались взасос и танцевали на школьных дискотеках. Возможно, мы зашли гораздо дальше того детского обета: теперь уже не разглядишь, все заслонили таблетки и выпивка.

– Ты хороший человек, Джей, – наконец выдавила я, чтобы выйти из ступора.

– Ну это смотря на чей взгляд, – ответил он и подозвал официантку. – Кусок шоколадного торта, два шарика ванильного мороженого и две ложки.

Девушка кивнула и отошла, и он снова повернулся ко мне.

– Но в отношении тебя – да. Ничего, кроме благих намерений. – Он смотрел, не отводя взгляда. – Ну, что скажешь?

Я посмотрела в его глаза, и вдруг снова возникло знакомое ощущение, будто меня засасывает. Сперва тянет тихонько, чтобы не спугнуть. Маня обещанием легкости и невесомости. Глубокомысленно нашептывая о судьбе и о тщетности сопротивления. Что Джею, что наркотикам. Да и разница между ними казалась невелика.

Я пыталась припомнить «шаги», все эти глубокомысленные словеса, которые мы повторяли всей группой, – о силе и слабости, о том, в каком болоте все мы увязли, но в голове было пусто.

Да, вляпалась я основательно.

– Алтея?

– Не могу, – поспешно ответила я. – Но спасибо за предложение.

Он задержал на мне взгляд, потом кивнул.

Я вспомнила об Уинне и Молли Роб, как они там на вечеринке сейчас прощаются с гостями, об отце, запертом наверху в спальне. И эти его слова, которые он мне прокричал, «тридцать – сучий возраст», и кровь у меня похолодела.

Мама умерла в свой тридцатилетний юбилей от аневризмы: ужасно, конечно, но ничего необычного. Но было что-то странное, связанное с ее смертью, чего отец никогда не объяснял. Только проговорился когда-то давно, что ее смерть и тридцатилетие как-то связаны. И сейчас он, кажется, намекал, что и мне вот скоро будет тридцать, и меня тоже настигнет нечто, покуда невидимое.

Мама тоже говорила что-то в этом роде. Давно, когда я была девочкой. На той поляне в ночь, когда ее не стало. Она предупреждала меня о тридцатилетии, давала наставления.

После сегодняшней вспышки отца я поняла: он знает больше, чем признавался до сих пор. Явно есть что-то еще. Я всегда это знала, всегда ощущала этот глухой зуд в костях. И теперь оно выходит наружу.

Сучий возраст…

Надо увидеть отца во что бы то ни стало, хочет он этого или нет. Я должна узнать все.

Мороженое и кусок торта официантка поставила между нами. Джей протянул мне ложку, и я видела, как он сам приступил к еде. Вдруг в голове возник ворон с красными крыльями, взгромоздившийся на перила.

– Мне нужно забрать кое-что из дома, – сказала я. – Подбросишь?

– С удовольствием.

Я отложила ложку: от мысли о встрече с Уинном и Молли Роб аппетит пропал. На мгновение я увидела еле уловимый золотой след, тонкий слой золота на черенке ложки. Когда я моргнула, он исчез.

Глава 4

15 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

Мы вернулись на причал моего отца, и Джей помог мне выбраться на дощатый настил, выдубленный солнцем и водой. Когда его пальцы скользнули по моей руке, я ее отдернула – якобы забрать волосы в пучок. От его прикосновений я нервничала, а теперь мне очередной бредовый ворон или золотая пыль были ни к чему.

Жути на сегодня хватало и так.

Он спустился в лодку, закачавшуюся под его тяжестью.

– Я позвоню?

Я дала свой номер.

– Хорошо, надеюсь, увидимся, – сказал он и оттолкнулся от причала.

Молли Роб я увидела в окне. Она собирала посуду после ужина. Задвигая кушетку коленом на прежнее место, она чуть не прищемила шавку. Собачонка отскочила, потом шмыгнула на кухню. Роб выглянула в окно, отставила стопку тарелок и чашек, потом выскользнула на крыльцо, прикрыв за собой дверь.

– Сейчас не самое лучшее время, Уинн вызвал врача. – Круглые светлые глаза сощурились.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила я.

Брови Молли взлетели, изображая оскорбленную невинность.

– Ты сердишься.

– Нет. Я очень горжусь тобой и тем, какой путь ты проделала, очень даже горжусь, – и поддерживаю тебя во всем, Алтея. И ты знаешь, что я всегда поддерживала тебя.

Я сложила руки на груди:

– Но кампания…

Она еле заметно усмехнулась.

– Приходится быть осторожной, – сказала я.

– Ты же выросла среди политики. Ты сама все прекрасно понимаешь. – Роб уставилась на меня.

Она правда ждала, что я уйду. Вот так – возьму и уйду, растворюсь во мраке и исчезну из жизни семьи.

– Мне нужно забрать кое-что, – проговорила я наконец. – Раз уж я не могу остаться дома.

Она наклонила голову, все еще глядя на меня ласково:

– Конечно. Что именно тебе нужно?

– Да не знаю. Одежда. Вещи.

– Я все принесу, не беспокойся.

– Вообще-то это был мой дом, пока тут не поселилась ты.

Ее лицо окаменело.

– Дай забрать мне мои вещи, Молли Роб.

Она вздохнула:

– Ладно. Только не ходи к нему в комнату.

Обойдя Молли Роб, я открыла сетчатую дверь и направилась к лестнице. И услышала, как скрипучая входная дверь захлопнулась, и вслед за мной зацокали каблучки, так что в голове невольно мелькнула картина: я разворачиваюсь и заезжаю кулаком в гладкое, обильно напудренное лицо. Я засунула руки поглубже в карманы.

Поднявшись по лестнице, я прошла по коридору до своей комнаты, последней слева. Распахнула дверь, вошла, осмотрелась. Никаких перемен с тех пор, как я была маленькой. Вот что значит расти без матери: все та же латунная кровать с балдахином, старое детское кресло-качалка с лоскутной подушечкой и слишком маленький, облезлый шкафчик. Комната пятилетней девочки.

Открыв дверь в кладовку, я потянула за шнур и включила свет. Увидела полки, забитые старыми настольными играми, пледами, стопками маек и свитеров, и сразу почувствовала, что кто-то тут порылся. Я обернулась и в ярости схватила за плечи Молли Роб. Я не представляла себе, что можно побелеть до такой степени. Это было приятно.

– Где она?!

– Не знаю, о чем ты…

– Коробка, коробка из-под сигар! Где?

Я оттолкнула ее, направилась к двери, потом повернулась и наставила на невестку указательный палец:

– Я иду к отцу. С дороги!

Она беспомощно вскинула руки, и я прошла позади нее.

Пройдя по коридору, я открыла дверь в спальню отца. В комнате царил полумрак: только возле изголовья горел маленький ночник. Отец лежал на бесчисленных подушках с закрытыми глазами, кто-то переодел его в пижаму. В кресле рядом сидел Уинн. Впервые за долгое время я по-настоящему разглядела брата. Густые волосы, даже гуще, чем мне помнилось, блестели от геля. Он сидел в кресле спокойно и расслабленно, подтянутый и загорелый, – идеальный губернатор!

Я вспомнила брата в детстве. Простой, улыбка до ушей, веснушки; всегда, как назло, на голову выше меня. Мы ловили с ним рыбу, он – голый по пояс, драные джинсы сползли, обнажив резинку трусов. Он всегда брался за более тяжелую работу – выталкивать лодку на воду, удерживать лодку на правильном курсе, так что, когда удавалось наконец-то поймать ветер, он был уже весь красный и потный. Но его это нисколько не заботило. Он передавал мне шкоты и усаживался на корме, а я лавировала и кричала:

– Меняем глаз!

– Меняем галс, болтушка! – смеялся он.

Пока мы скользили вдоль берега, он показывал мне на аллигаторов, гревшихся в густом тростнике, даже на нашей территории. Крокодилы особенно любят маленькие парусные лодки, уверял он, которыми управляют кудрявые болтушки.

Теперь же мой брат, мужчина, которого я едва узнавала, стоял передо мной без тени улыбки. Покуда я все последнее десятилетие двигалась в направлении самоуничтожения, он вел исключительно правильную жизнь. Поступил в колледж и в юридический университет, был избран в Законодательное собрание штата. Женился на Молли Роб, девушке из богатой бирмингемской семьи. Оба были со мной так заботливы и терпеливы, казалось мне, так помогали эти последние пару лет. Но что, если я заблуждалась? Вдруг они только наблюдали и выжидали, что я сделаю за них всю грязную работу по уничтожению себя?

– Как хорошо, что ты вернулась, малыш, – сказал Уинн и раскрыл объятия.

Вопреки здравому смыслу я обняла его в ответ. Он прижал меня к теплой груди, от него пахло сигарами, виски и гелем для душа, однако обнял он меня как-то неловко. Мне хотелось получше разглядеть отца, но Уинн мягко вывел меня из комнаты.

Мы спустились вниз, в холл, где нас уже поджидала Молли Роб. И не одна, а с мужчиной, которого я надеялась больше никогда в жизни не видеть: доктор Дункан, психиатр, именно он порекомендовал Уинну и отцу отправить меня на лечение. После первой и единственной моей встречи с этим доктором Уинн отвез меня на побережье и сдал с рук на руки в клинику. С тех пор и до сего момента я с этим человеком не сталкивалась.

– Что он тут делает? – спросила я Уинна.

– Рад видеть тебя снова, Алтея. – За плюсовыми очками водянистые глазки доктора Дункана казались огромными.

Он опустил руку, и я увидела потрепанный листок, который сразу узнала: это из моей коробки из-под сигар. Сердце гулко ударило по ребрам. Я впилась глазами в брата:

– Почему это у него? Где моя сигарная коробка?

– Доктор Дункан вообще-то приехал к отцу, – ответил Уинн. – Мы советовались с ним и Молли, какую для него создать тут обстановку.

– Я тебе не верю.

– Я говорила тебе, у нее паранойя, – заметила Молли Роб.

– Что он тут делает? – снова спросила я.

– Он приехал к отцу, – повторил Уинн.

– Чушь собачья.

– Вот, я же говорю, – снова встряла Молли Роб. – Нельзя ей тут бродить без цели и вот так вот разговаривать со стариком. Ему это не понравится.

– Уверяю тебя, отец от «чуши собачьей» не расстроится, – сказал Уинн.

Наши глаза встретились, и, клянусь, уголки губ его дрогнули. Кто знает, может, не все потеряно: вдруг мой брат не так сильно изменился, может, удастся с ним договориться.

– Неважно, зачем он здесь. Верните мне коробку. И это, – я кивнула в сторону бумаги. – И я уйду.

– Алтея, чем тебе так дорога эта коробка? – спросил доктор.

– Она моя.

– Что в этой коробке так важно для тебя?

В глазах защипало. Дыши. Будь вежлива. Говори медленно. Не делай глупостей.

– Мама подарила мне ее в детстве, поэтому она мне дорога.

Доктор снова взглянул на бумагу. Как же хотелось выхватить листок, сунуть в карман и удрать, – но я не двинулась с места.

– Не хочешь поговорить о содержимом коробки? – спросил доктор Дункан.

Я покачала головой.

– А о том, что написано на этом листке?

Veni, Creator Spiritus, mentes tuoram visita[2]. Я слышала голос матери, певшей эти строки. Она вручила мне этот листок и остальное содержимое сигарной коробки, когда мне было пять. Теперь оно принадлежало мне. Больше ничего от мамы не осталось.

– Это просто молитва, – сказала я.

– Молитва, которая так много для тебя значит. «О Дух Святой, Творец, приди и поселись у нас в груди». Я правильно понял, Алтея?

И тут, в ответ на его вопрос, полились слезы. Одна, вторая, они ползли вниз по щекам. Какой смысл отвечать? Я перед всеми ними – как сплошная открытая рана. Чем больше говоришь – тем хуже. Я повернулась к брату:

– Просто верни. Пожалуйста.

В моем голосе звенело отчаяние. Я почувствовала, как соскальзываю вниз. Сейчас я рассыплюсь, разобьюсь на части и разлечусь в разные стороны. Дальше наступит паника: головокружение, сердцебиение, сухость во рту. Я снова увижу золотую пыль, воронов и бог знает что еще. Только не это, только не перед этими людьми!

Я не моя мама!

– Послушайте, – сказала я, вытирая слезы и через силу улыбаясь, – мы все сейчас на взводе. Я хочу просто пойти поговорить с отцом, недолго. Может, если он увидит меня снова, если я смогу поговорить с ним, ему будет легче.

– Алтея, – снова начал доктор. – Мы прекрасно понимаем, что ты, возможно, и чувствуешь себя «на взводе», как ты выразилась, вернувшись домой. Заново приступать к жизни и работе на трезвую голову может быть очень тяжело после возвращения оттуда. – Он кивнул в сторону двери, как будто все свои противоправные действия я совершала прямо там, на лужайке перед домом. – Твой отец очень болен – и совершенно очевидно, что тебя это ошеломило.

– Вовсе нет. Я просто хотела поговорить с отцом. Если это невозможно, я просто заберу некоторые свои вещи и уйду.

– Понимаю, что ты представляешь себе все именно так. Однако мы – Уинн, Молли Роб и я – думаем иначе и хотим предложить тебе другой вариант. Вернуться к проверенному пути. Мы хотим помочь; возможно, при более длительном лечении тебе будет легче освоиться и сориентироваться.

– Я уже прошла все это.

– Реабилитация – это неплохо, но недостаточно.

– Ну уж нет, никакого стационара.

Дункан не моргнул глазом:

– Алтея, мы уверены, что тебе нужен дополнительный курс интенсивной терапии. Из-за твоих детских проблем.

– Понятия не имею, о чем вы. – Мой голос звучал предательски громко.

– Когда ты была там, – вставила Молли Роб, – папа рассказал нам такие вещи, которых мы прежде не слышали. О твоей матери.

– Что?

– Не хочешь присесть? – предложил Дункан.

– Нет, я хочу, чтобы вы объяснили, что вы имеете в виду.

– Мы многого не понимали о Трикс, – сказал доктор. – У твоей мамы было множество тайн.

– Она умерла не оттого, отчего мы думали, – добавил Уинн.

– В каком смысле? – Я почувствовала, что задыхаюсь. Взглянула на брата.

Он не ответил: повернулся, подошел к книжному шкафу и достал из нижнего ящика сигарную коробку. Чувство облегчения хлынуло сквозь меня, когда я ее увидела, – ободранную, в коричневых пятнах, с красным вороном на крышке. Уинн медленно подошел и протянул мне коробку. Я взялась за нее, но он не отпускал, так мы оба стояли и держали каждый за свой угол. Я немного потянула, и он отпустил. Тогда я протянула другую руку доктору Дункану. Старик отдал мне листок, и я положила его на законное место и прижала коробку к груди.

Я не моя мама.

Никаких жимолостниц не существует…

– У мамы была душевная болезнь, Алтея, – осторожно начал Уинн. – Шизофрения. Она поразила маму в тридцать лет.

– У нее была аневризма, – сказала я.

Тут заговорил доктор Дункан:

– Мы полагаем, она принимала галдол в чрезмерных дозах, чтобы справиться с болезнью. Это и привело, по-видимому, к смерти.

Я догадывалась, конечно, что с мамой и ее смертью не все так просто. Но отец никогда не говорил об этом, а я не позволяла себе думать о таких вещах. Не могла. Да и со мной не так все просто. Я оставляю золотой след то на дверной ручке, то на щетке для волос.

Я убеждала себя, что это все игра воображения, оставшаяся с детских лет. Мираж. Как когда раскаленное марево кажется водой. Я же не вижу, к примеру, Святой Девы в миске с кашей. Мои видения лишены смысла. Это афтершоки. Фантомные изображения, оставшиеся в мозгу после детской травмы.

Надо признать, я сама усугубила ситуацию: уговаривала себя, что это знаки, которые мама посылает мне из рая, показывая, что она рядом. Золото – с ее любимого платья, красный ворон спорхнул с сигарной коробки и кружит надо мной. Это означает, что мама всегда на страже и защищает меня.

Но я выросла, стала выпивать и принимать таблетки, и тут начались нашептывания. Они являлись незваными в минуты тревоги, усталости или огорчения. В минуты разлада с собой. Про них я не говорила никому из врачей. Может, я просто не хотела, чтобы они прекратились, кто знает. Но, оказавшись в клинике, я сказала себе: хватит, пора остановиться. И стала давать себе установки. Пусть дурацкие, но они работали.

В большинстве случаев.

– Ты же знала про галдол, правда? – спросил Дункан.

– Да, – ответила я. – То есть я знала, что она принимает лекарства, только не знала от чего.

Молли Роб еле заметно фыркнула.

Все ты знала. В глубине души ты понимала, что она принимает и зачем.

– Ей их не прописывали, – сказал доктор Дункан. – На самом деле мы считаем, что причиной смерти стала передозировка, а не аневризма.

– Но при чем тут я?

– Несколько месяцев назад твой отец высказал предположение, что нечто похожее может произойти и с тобой. Психический срыв на фоне шизофрении.

– Это наследственное, – сказал Уинн. – У Колли тоже было, у нашей бабушки.

– Поэтому ты и пила в детстве мамины таблетки, правда? – спросил доктор.

Я обмерла.

– Алтея? – продолжал доктор Дункан. – Ты ведь боялась, что с тобой будет то же самое?

Мне очень хотелось сказать, что я пила таблетки только потому, что они лежали в маминой коробке, что мне просто хотелось быть похожей на нее. Хотела сказать, что от них мне становилось гораздо легче. От них у меня появлялось ощущение полета, я чувствовала себя легкой и смелой. Что я не знала, от чего эти лекарства. Толком не знала. Однако это было не так.

Все ты знала.

– Я проверил все пустые пузырьки в коробке, – продолжил Дункан. – Только на одном из них значится 1980 год. Очевидно, что это были ее таблетки. Остальные были приобретены не более семнадцати лет назад – очевидно, тобой, не правда ли?

Я молчала.

– Ты принимала таблетки с тринадцати лет, не так ли, Алтея? Те самые таблетки, которыми злоупотребляла твоя мать. Ты же знаешь, принимать галдол без назначения врача незаконно.

Кому, как не мне, знать… И галдол, и хлозарил, и риспердал. Со временем я открыла для себя еще и ксанакс, перкоцет, викодин и оксиконтин. И достать проще, и приход с гарантией. С тринадцати лет я уже употребила не менее тысячи упаковок. Но по-прежнему хранила те первые, старомодные флаконы в сигарной коробке – в память о маме.

Доктор прокашлялся.

– Разреши нам помочь тебе, Алтея. У тебя не просто зависимость от таблеток. А патология, связанная с травматическими воспоминаниями из детства, с утратой мамы. Дело в том, что ты с высокой вероятностью предрасположена к шизофрении, как и твоя мать. Это вместе с наркоманией… и твоим навязчивым состоянием, копированием маминой зависимости…

– Тебя накроет в тридцать, – прокричал отец, стоя на верхних ступенях лестницы. – Их всех накрывало в тридцать!

Мы замерли, глядя вверх. Он стоял ссутулившись в своей мятой пижаме, взлохмаченный, и тыкал в меня узловатым пальцем. Лицо пошло красными пятнами – как в тот раз, когда я еще старшеклассницей прокрадывалась домой среди ночи, а он меня поймал.

– Пап… – Я двинулась вверх по ступенькам. Почувствовала, как кто-то схватил меня за майку и тянет назад. Я споткнулась, вскрикнула и ухватилась за перила. Я увидела, как Уинн пронесся мимо меня, перескакивая через ступеньки.

– Они все поголовно, все сходят с ума, – продолжал отец. – У всех этих девок едет крыша, когда им исполняется тридцать.

Уинн обхватил отца рукой и стал разворачивать в сторону спальни.

– Уинн!

Он остановился, посмотрел на меня.

– Уинн, это же не так! Скажи, что не так.

Отец кивал головой, отвечая ему одному слышным голосам. Уинн уставился в потолок.

– Уинн, я прошу тебя, скажи.

– Прости, Алтея. Мама знала, что с ней это произойдет, потому и принимала галдол. Это случилось с ними всеми без исключения. И возможно, будет с тобой.

– Лучше, чтобы ты была под наблюдением, – сказал доктор у меня за спиной. – Чтобы ты не причинила себе вреда, если мы окажемся правы.

Я чувствовала, как все они на меня давят, моя семейка и этот доктор, с озабоченным взглядом и этой несуразной историей. Почему отец так долго держал это в тайне, как он мог ничего мне не сказать? Да и остальные молчали. Бабушка Коллирин умерла, когда мама была девочкой, это я знала, но никто никогда не называл причины. Моя прабабушка по имени Джин была родом с севера Алабамы, где Аппалачи переходят в холмы. Кто-то из отцовских родственников однажды сказал, будто она сбежала от мужа с каким-то мужчиной. И всё. Но отчего она умерла, никто не рассказывал.

Что же их заставило заговорить сейчас?

– Все дело в твоей кампании? – спросила я Уинна. – Боишься, что я помешаю?

– Я хочу, чтобы тебе помогли. Это все ради тебя.

– В больницу я больше не лягу.

– Придется, – сказала Молли Роб.

– Иди ты к черту! – крикнула я.

Все уставились на меня.

– Я не обязана делать то, чего не хочу! – Вот, снова заговорила как ребенок. Я ненавидела себя за это.

Уинн смотрел вниз поверх перил, по-прежнему заботливо обхватив отца за плечи.

– А вот тут ты ошибаешься. Он прописал это в завещании. – Он бросил взгляд на Молли Роб, потом снова перевел на меня: – Мы все понимаем, как трудно тебе пришлось в клинике, как многого ты добилась. Но это лишь начало – блестящее, но только начало, впереди долгий путь. Мы… – Тут он быстро окинул взглядом остальных. – Мы все уверены, что тебе нужна длительная, интенсивная терапия, для твоего же блага и безопасности. Тебе придется встать на учет в психиатрической клинике до наступления тридцатилетия, таково условие завещания. Иначе не получишь ни гроша.

И они с отцом удалились.

Глава 5

15 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

Я выскочила из дома в непроглядную тьму, проклиная сапоги на шпильках и прижимая к груди коробку из-под сигар и кошелек. Сев в машину и повернув ключ, я услышала несколько щелчков, после чего наступила зловещая тишина.

– Нет, только не это. – Я попыталась снова повернуть ключ, нажимая на газ. Никакого результата, даже щелчков. Я ударила по рулю: – Нет! Не надо так со мной!

Было слышно, как за окном машины воркует горлица. Как трещат цикады. Меня окутала влажность. Положив голову на руль, я закрыла глаза. Какая разница, что там бормочет доктор. Некоторые вещи важны для меня – и точка. Даже обрывки бумаги с молитвами, написанными синими чернилами.

– Veni, Creator Spiritus, – начала я. – Mentes tuorum visita, imple superna gratia, quae tu creasti pectora…

Я снова попыталась включить зажигание. Гробовая тишина.

– Qui diceris Paraclitus, altissimi donum Dei… um… tu septiformis munere[3]. – Я тараторила, не вдумываясь в слова, и ожесточенно поворачивала ключ туда-сюда.

Мотор по-прежнему предательски молчал.

– Tu septiformis munere! – Я обеими руками стукнула по рулю.

Ничего.

Я схватила кошелек и сигарную коробку и выкарабкалась наружу: естественно, нога при этом запуталась в ремне, и я чуть не полетела носом в ракушки. Повернувшись, я пнула ногой шину:

– Дерьма кусок 1997 года выпуска!

Я оглянулась на дом. Молли Роб и Уинн обо мне наверняка уже и думать забыли. Принялись за свои ежевечерние ритуалы: запирают все двери, задергивают шторы, устраиваются в своих обитых гвоздиками гробах. До меня им и дела нет. Я зашагала вдоль безлюдной дороги, кипя от негодования.

Но не прошла и двух домов, как рядом притормозил Джей.

– Подвезти?

Я остановилась, лицо горело. Хорошо, что было темно.

– Куда направляешься? – спросил Джей.

Я крепче прижала к себе свои жалкие манатки.

– Подальше отсюда. А ты куда?

– Если честно, вернулся увидеть тебя.

– Зачем?

– Как сказать… Хотел удостовериться, что все в порядке. Ладно тебе. – Он кивнул. – Давай садись в машину.

Я не двинулась.

– Ну пожалуйста.

Я уступила. Но за всю дорогу не проронила ни слова. Крепко держала сигарную коробку, уставившись в темноту. Он отвез меня в дом своих родителей, в паре миль ниже по реке. Джей тоже не был многословен, за всю дорогу сказал слова три, но меня это устраивало. Я сидела, обеими руками прижимая к себе коробку, благодарная ему за молчание.