– А Вэлери?

– Она дома, но болеет.

– А что с ней? – Я понимала, это прозвучало не очень-то вежливо, но делать реверансы настроения не было.

– Возраст, вот что с ней. Ей уже восемьдесят девять. И у нее рак. Даже если она вас увидит, то все равно не узнает. Вы, кстати, кто?

– Племянница. Она моя тетка.

Девица оперлась о косяк и смерила меня взглядом с макушки до ботинок, разглядывая, как я одета.

– Не знала, что у нее есть племянница. По крайней мере, Терри мне ничего не говорила. Вы все из Бирмингема?

– Из Мобила.

– А, Мобил. У меня там родня.

Я кивнула:

– Не возражаете, если мы заглянем ненадолго?

Девица колебалась.

– Может, позвоните Терри, спросите у нее.

Я протянула ей телефон:

– Или я сама позвоню.

– Нет-нет, – поспешно ответила сиделка. В ее глазах вспыхнуло еле заметное беспокойство. Я отметила это про себя – на всякий случай. Никогда не знаешь, что может пригодиться. – Не беспокойтесь. Я потом провожу вас обратно.

Мы вошли гуськом. В доме пахло еще хуже, чем в дверях. Залежалой пищей, плесенью, распадающейся плотью. Все лампы были выключены. На лбу и на груди у меня выступил пот.

– Вы шоколада не принесли? – спросила девица. – Она жить не может без шоколада. И без диетической колы. А в наших краях ее не достать. Терри так редко приезжает, а Трейси еще реже, но они всегда привозят полдюжины бутылок и шоколад.

Она повела нас через холл, застеленный разномастными грязными половиками. Я обхватила себя рукой за плечи прикрыла ладонью нос и рот и посмотрела на Джея. Следом за ним шел Роув – опустив голову и засунув руки в карманы. Мы прошли столовую и парадную гостиную – огромную пещеру с гигантским, выложенным камнем камином. Из всех углов торчали головы животных – кабаны, олени, буйволы, даже, кажется, африканская газель. Над камином блеснуло ружье – винтовка с декоративной металлической пластиной, прикрученной к прикладу.

Девица, назвавшаяся Анджелой, провела нас через кухню, где подоконник заполонили растения, превратив помещение в джунгли, в раковине громоздилась грязная посуда, а бытовую технику будто не меняли с пятидесятых. Краем глаза я заметила ряды аптечных пузырьков, выстроившихся под покореженными металлическими шкафчиками с облупившейся краской.

Мы подошли к двери, притулившейся в тесном коридоре позади буфетной. Возможно, некогда это была спальня горничной. Анджела усмехнулась:

– Трейси заставляет меня держать ее тут, поскольку она не может уже подняться по лестнице. В этом доме вообще-то есть лифт, можете себе представить? Но он сломался, а платить за починку никто не собирается.

Мне, конечно, никакого дела не было ни до лифта, ни до Трейси. Мне бы оказаться по другую сторону этой двери и увидеть Вэлери Вутен. И узнать, кто она и что знает о моей матери.

– Я подожду здесь, – произнес Роув, когда Анджела повернула ручку.

– Нет уж, – сказал сквозь сжатые зубы Джей и схватил его под руку. Выражение его лица меня немного насторожило: похоже вряд ли он отошел от моего рассказа об этом типе.

Анджела наконец открыла дверь, и мы вошли в спальню. Свет проникал сквозь кружевные занавески, и на всех возможных и невозможных поверхностях, включая комоды, тумбочки, книжные полки, я увидела сотни распятий. Стены, от лепного бордюра до плинтусов, были увешаны крестами из самых разнообразных материалов – деревянные, серебряные, латунные, гипсовые.

– Вампиры не пройдут, – прокомментировал Роув.

– Она их собирает, – объяснила Анджела и подошла к кровати. – Проснитесь, мисс Вэл, у вас гости. Ваша племянница приехала повидаться.

Только тут я поняла, что придется врать умирающей. Я подошла ближе и повторила себе, что я должна это сделать: на кону мое будущее, возможно, моя жизнь.

Вэлери Вутен выглядела злой даже теперь – изглоданная раком, беспокойно ворочающаяся на грязной наволочке. Об этом свидетельствовали морщины на ее лице. Они навсегда запечатлели многолетние неодобрительные гримасы, злобные взгляды, кислые мины. Кожа была желтая, щеки ввалились, к подбородку присохли остатки пищи. Явно никто особо не утруждался тем, чтобы облегчить ей переход в Вечность.

Она открыла глаза. Карие, подернутые пленкой, они уставились на Анджелу, потом неуверенно оглядели комнату. Больная протянула руку, и сиделка вложила туда небольшой деревянный крестик, выудив его из складок синельного покрывала. Женщина с жадностью схватила распятие прозрачными пальцами с выступающими венами.

– Поздоровайтесь с племянницей, мисс Вэл, – сказала Анджела.

Она повернула ко мне голову, рассеянный взгляд остановился на мне.

– Твой муж знает, что ты здесь? – спросила она слабым голосом.

Пульс стучал молотком в ушах, я заставила себя подойти на шаг, дотронулась пальцами до покрывала.

– Здравствуйте, тетя Вэлери. Как вы себя чувствуете? – Я взглянула на Анджелу.

– Где твой муж? – Теперь она смотрела уже осознанно, немного прищурившись, пытаясь понять, что происходит.

– Ничего, если мы поговорим с ней без вас? – спросила я Анджелу.

– Не вопрос. – Она махнула рукой. – Там сейчас начнутся «Домохозяйки». Скоро таблетки перестанут действовать. Позовите меня, если она начнет говорить гадости.

Джей встал в середине комнаты, а Роув топтался возле двери. Я повернулась к хозяйке дома и села на край большой кровати.

Вэлери прижала крест к груди, накрыв его другой рукой.

– Она меняет местами кресты, пока я сплю. Она забрала тот, с гранатами.

– Мне жаль. Я скажу, чтобы вернула.

– Не поможет. Они за этим и пришли – крадут, прячут вещи.

Началось. Давняя, допотопная недоброжелательность. При всей своей предсказуемости – всякий раз как пощечина.

Она дала мне еще один шанс ответить на свой любимый вопрос:

– Твой муж знает, что ты не дома? Ему это не понравится. Ты не должна была приходить. – Я видела, как сошлись морщины между бровей, как поджались губы. – Уолтер тоже будет недоволен.

– Я хотела спросить вас кое о чем, тетя Вэл, если можно.

Она промолчала, так что я продолжила:

– Я хотела спросить вас, знаете ли вы Трикс.

– Но ты и есть Трикс, – ответила она. – Разве нет? Дочка Колли и племянница Уолтера.

Я не ответила, и головоломка начала складываться сама собой: значит, Уолтер Вутен приходился братом моей бабушке. Вэлери и Уолтер Вутен были мамиными дядей и тетей. Соответственно, Вэлери – моя двоюродная бабка. Назвавшись ее племянницей, я оказалась недалека от правды.

– Да, мэм. – Мурашки пошли по коже. – Правильно, я Трикс.

Она отвернулась.

– Муж знает, что ты здесь?

– Нет, тетя Вэл. Но не могли бы вы рассказать мне, что случилось той ночью, когда я попала к вам в дом?

У нее поменялся голос, стал высоким, как у ребенка.

– Уолтер не хочет, чтобы я об этом рассказывала. Это не должно отразиться на семье.

– Но я тоже член семьи. Мне вы можете рассказать.

– Нет, Уолтер сказал…

– Ну пожалуйста, прошу вас, тетя Вэл.

Она снова повернулась ко мне. В глазах был упрек.

– Как Элдер может победить на выборах, если ты мотаешься бог знает где и без конца пьешь эти таблетки? И связалась с подростком?

Она имела в виду моего отца и его борьбу за пост генерального прокурора штата. Дескать, моя мать поставила под угрозу все его амбициозные планы. Роув за моей спиной многозначительно откашлялся.

– Из-за этого вы оба в дерьме, – продолжала старуха. – А Уолтер говорит, что будет еще хуже. Так всегда и бывает – чем дальше, тем хуже. – Она посмотрела на дверь.

Сердце у меня забилось чаще.

– Что будет еще хуже?

– Уолтер запретил говорить об этом.

– Мне можно рассказать.

– Когда тебе исполнится тридцать. Им придется запереть тебя.

– Но почему? Зачем им меня запирать?

– Ты сойдешь с ума. У всех ваших девиц так, Уолтер говорит. Это гора так действует. И его мать Джин, и сестра Колли, ты знаешь. У всех этих девчонок с горы не все дома. Даже при том, что они жили не на горе – не совсем на горе. Они жили в долине, в долине Сибил. Он же, наверное, рассказывал тебе о той… Ну о той, что сняла с себя всю одежду и забралась на пожарную вышку? Хотя нет, она не была из ваших, из Вутенов, она была Лури.

Старуха начала путаться.

– При чем тут тридцатилетие?

– Проклятие. Грехи поколения. Оно поражает в тридцать. – Она помрачнела, и я увидела, как ее губы брезгливо скривились. – Ты знаешь. Когда тебе исполнилось тридцать, ты притащила в дом этого мальчишку. Прямо ко мне домой. Грозилась убить нас. Но Элдер пришел и со всем разобрался. И мы не вмешивались. Уолтер говорит, Элдеру виднее. – Ее голос снова стал жалобным и тихим.

– Что ему виднее?

– Как с тобой управляться.

– О чем вы?

Она посмотрела на меня как на идиотку.

– Это дело Элдера – решать, что ему делать со всем, во что ты влипла. С тем парнем и таблетками. Элдер сначала думал насчет психиатра, но потом придумал еще лучше. Люди в округе слишком много болтают. Вот он и решил тебя запереть. Уолтер говорил, что не стоит. Говорил…

– Что?

– Говорил, что лучше бы сразу со всем покончить.

– Что это значит?

Она повернула голову:

– Элдер – важный человек. Уолтер такие вещи понимает.

– Тетя Вэл, – сказала я. – Расскажите мне. Что значит «сразу со всем покончить»?

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Зубы были темными, нескольких не хватало.

– Не первый раз это в вашей семье. Все эти женщины Вутенов с придурью. И всегда были такими.

– Так что он сделал? – Мой голос сорвался на шепот. – Запер или… – Я сглотнула. – «Сразу покончил»?

– Ну отослал тебя, конечно. – Она выглядела испуганной. – В Причард. Ты же знаешь. Мы с Уолтером никакого отношения к этому не имели. Это все решил Элдер.

– А потом я умерла, так? – спросила я. – По дороге в госпиталь. От аневризмы, да?

Она тяжело задышала, нижняя губа заходила взад-вперед. Слезы покатились по иссохшей коже, из носа потекло. На подушке появились мокрые пятна. Наконец она зарыдала, заметалась. Она тыкала в меня крестом снова и снова, как будто я восстала из ада и пришла по ее душу.

Я схватила ее за руку, ту, что держала крест.

– У меня был тромб в мозгу. Я умерла той ночью от аневризмы.

Вэлери помотала головой:

– Нет, ты звонила мне.

– Из Причарда?

– Ты просила меня забрать тебя оттуда. Ты говорила, там привидения. Прикованные к кроватям, висящие над дверью. Я никому не сказала, – продолжила она. – Но поехала.

– Что произошло, когда вы приехали?

Она опять ткнула в меня крестом, прямо в лицо, держа его обеими руками, с неожиданной силой и проворством. Ее трясло.

– Ты не настоящая. Ты похожа на нее, но ты не настоящая. Это все из-за таблеток, которые они мне дают. – Она уставилась на меня дрожа.

– Вы правы. Но если вы расскажете мне, что произошло, я уйду.

Она наклонилась вперед, приподнявшись с подушки. Я за этим и пришла, напоминала я себе. Нужно дожимать.

– Я думаю, что это парень сделал, – зашептала она. – Когда Элдер отвез тебя в больницу. Думаю, что тот парень поехал туда и убил тебя.

Я бросила взгляд на Роува. Он съежился, словно хотел спрятаться в тень.

Старуха задрала подбородок и завыла – на особый тихий манер, как умирающее животное. Я отшатнулась. Вот бы земля расступилась и поглотила меня! Что угодно, Господи, только прекрати этот ужасный звук! Она замолчала и прижала крест ко впалой груди, настолько похожая на труп, что я вздрогнула. Я повернулась и выбежала из комнаты, прочь, мимо Роува и Джея. Кровь стучала в ушах.

Я упала на засаленный диван и уронила голову на руки. Из комнаты Вэлери послышался грохот и несколько ударов.

– Алтея! – завопил Джей.

Тотчас мимо меня в коридор пронесся Роув – потное тело в лиловом спортивном костюме. Он рывком открыл входную дверь и выскочил на улицу. Ринувшись за ним, я успела только увидеть, как он, проскакав через сад, пустился вдоль по улице, точно пузатый марафонец с олимпийским факелом.

– Сука, – выругался Джей и бросился за ним.

Я обернулась, чтобы забрать сумку, и увидела рядом другую, соломенную, с вышитыми подсолнухами. Сумку сиделки. Неясная мысль, скорее инстинкт, подтолкнул меня взять эту сумку. Повесив ее на плечо, я открыла дверь и вышла из дома. Засунула руку в сумку, пошарила. И обнаружила пузырек с таблетками. Джекпот!

– Простите, – раздался голос позади.

Я посмотрела через плечо. Анджела, этот полузащитник в сестринской форме с медвежатами и резинкой на голове, протянула мне сумочку:

– Вы забыли вот это.

Вместо ответа, я протянула руку с лекарством этикеткой вперед, чтобы надпись «гидроморфон» была как следует видна. Она открыла рот, да так и застыла. Я взяла у нее свою сумку и бросила туда пузырек. Закрыла сумку, перебросив ее через плечо, и вернула ей ее подсолнухи.

– Это не то, о чем вы подумали, – сказала она.

– Ну и славно. А то я уж решила, что вы таскаете обезболивающие у тетушки. На вашем месте я бы не стала этого делать. Лучше брать у проверенных людей.

Нравоучительная лекция была прервана леденящим кровь криком, который донесся с улицы. Затем последовали приглушенные ругательства. Анджела воспользовалась этой заминкой, чтобы, прижав к себе подсолнухи, поскорее шмыгнуть в дом. Я перешла на другую сторону улицы и прислонилась к машине Джея.

Спустя мгновение я увидела, как Джей толкает Роува впереди себя, ведя его за ворот рубашки поло. Поперек его лица пламенел алый след от встречи с асфальтом. Джей запихнул Роува на заднее сиденье, свирепо глянул на него и хлопнул дверью.

Я подняла бровь.

– Я же говорил тебе, – сказал он. – Драться я умею.

* * *

Мы вернулись в отель.

– Слушай внимательно, – сказала я Роуву, которого мы усадили на стул между двумя кроватями в гостиничном номере. Шторы были опущены, кондиционер выключен. Роува можно было выжимать.

– Ты расскажешь мне обо всем, что случилось той ночью с моей мамой. Всё – ты понял? Или я вытоплю из тебя твою поганую жизнь.

На месте ссадины на его щеке успел образоваться струп. Парень и так уже выглядел более чем паршиво. Джей велел ему снова позвонить жене и сказать, что он задержится в Бирмингеме еще на пару часов.

– Она не купится на это, – ответил Роув. – Она вызовет полицию, если я в ближайшее время не вернусь.

– Хватит нести пургу, – не выдержала я. – Думаешь, жена не знает о твоей волшебной сумке с таблетками? Не знает, чем ты промышляешь? Не будет она звонить в 911. Разве что ты и ее достал своей хренью и она решила с тобой покончить. – Я мельком глянула на Джея. – Или как тебе такой вариант: если ты и правда переживаешь, что она волнуется, то у меня, например, чешутся руки позвонить ей и сказать, что с тобой все в порядке, ты жив и здоров, просто улаживаешь некоторые моменты со своей бывшей несовершеннолетней клиенткой, только что вышедшей из наркоклиники.

Роув молча разглядывал пятна на потолке, веки его дрожали. Джей, прислонившись к изголовью кровати и глядя на него с ненавистью, заказал ужин в номер. Обложившись подушками, я сидела на второй кровати. О еде я не могла даже думать. Зато прекрасно могла думать о двух заветных пузырьках в моей сумке: лортабе миссис Черами и новоприобретенном гидроморфоне Вэлери. Я щипала себя за переносицу и пыталась думать о журчащих ручьях, закатах и прочей фигне.

– Можно чизбургер? – спросил Джея Роув.

– Вначале расскажешь, потом поешь, – отрезала я.

В его взгляде мелькнул страх: правильно, пусть боится. У меня на него был целый воз компромата, о чем он прекрасно знал.

– Для начала, как я понимаю, ты наврал, что оставил мою мать у Вэлери и Уолтера и уехал домой.

Он кивнул.

– Ты пошел вместе с ней.

Он опять кивнул.

– И все видел.

Он пожевал губами.

Внезапно пульт от телевизора пролетел мимо головы Роува: он вовремя пригнулся, стул зашатался. Отчаянно болтая ногами, он все-таки сумел обрести равновесие.

– Эй, полегче.

– Мы хотим услышать твои слова, говнюк, – объяснил Джей. – Из твоего рта.

– Я был с ней в ту ночь, – ответил Роув. – Я все видел.

Мы ждали продолжения.

– Я дал ей галдол. Мы обычно встречались на парковке возле школы.

Я прикрыла глаза.

– Мне нужно знать все, – сказала я. – Выкладывай.

Глава 14

17 сентября 2012, понедельник

Бирмингем, Алабама

– Моя мать входила в правление Причарда, – начал Роув. – Поэтому кое-что приносила домой. Галдол, секонал и дарвоцет, кажется. И прятала это все в балдахине над кроватью. Не знаю, может, планировала зрелищное самоубийство или еще чего. Думаю, она была очень несчастна.

– Начхать мне на душевные терзания твоей матери, – оборвала я. – Ближе к делу.

Мне предстояло узнать, кем была настоящая Трикс Белл, и я собиралась с духом. Пока что я знала ее только с одной стороны – обычную любящую маму, которая играла со мной и Уинном на той поляне. Показывала, как потянуть за тычинку жимолости и поймать языком капельку нектара. Тушила капусту и пекла кукурузный хлеб, напевая песни, которым научилась у своей мамы, выросшей на горе. Декламировала стихи на латыни, складывая белье или пропалывая грядки:

Veni, Creator Spiritus,mentes tuorum visita,imple superna gratiaquae tu creasti pectora.

– Началось с того, что я брал несколько пузырьков из разных ее заначек и передавал их твоей маме.

– Хочешь сказать – продавал.

Он неопределенно пожал плечами.

– Она ведь платила тебе? Наличными? – мне нужны были все подробности.

– Да вроде. Точно не помню.

– А ты подумай.

– Да, платила наличными.

– Лжешь. – Я повернулась к Джею: – Он лжет. Звони его жене.

– Не надо…

Я наклонилась вперед:

– Отец держал маму на коротком поводке. Давал ей денег ровно столько, чтобы хватило на продукты, химчистку и почтовые расходы. Ей приходилось сохранять и показывать чеки. Так что у нее не могло быть лишних денег на таблетки.

Роув сглотнул, кадык перекатывался вверх-вниз, как поплавок на конце лески.

– Хватит вешать мне лапшу на уши, Роув.

– Ладно, – сказал он. – Но никому ни слова. Это целая сеть, понимаешь? Много людей. – Он уронил голову, сквозь торчавшие слипшиеся потные волосы просвечивал затылок.

Я почувствовала, как у меня внутри что-то тихонько зажужжало. Как будто слабый электрический ток. Дело сдвинулось с мертвой точки. Наконец.

Роув говорил, обращаясь к ковру:

– Твой отец – Элдер – договорился обо всем с моей мамой. Думаю, у них что-то было.

Я похолодела.

– Я не знаю, платил ли он ей, или они как-то по-другому договорились. – Он откашлялся. – Я знаю, что оба не хотели непосредственно в этом участвовать. В смысле, что он был генеральным прокурором, а она – местной светской львицей. Поэтому грязную работу приходилось выполнять мне. Мама давала мне таблетки, я должен был после школы встретиться с Трикс на парковке и отдать, вот так.

– А что там Вэл Вутен говорила? – спросила я. – Что моя мама связалась с каким-то подростком? Это же ты был? Ты же не просто каждые две недели отдавал лекарство? Между вами было что-то еще.

Лицо у него вдруг стало глупым, как у мальчишки, а уголок рта непроизвольно приподнялся.

– Я ей нравился, что тут такого? Она всегда заговаривала со мной на парковке. Спрашивала, могу ли я прокатить ее по округе, мы и катались время от времени. Ей очень нравилось на природе.

Я закатила глаза, но меня переполняло отвращение. Как могла мама проводить время с этой тварью? Как могла быть такой глупой?

– Она рассказывала о разном, – продолжал он. – О своем детстве и своей маме.

Нервы мои были уже на пределе.

– О чем, например?

– Она рано осталась без матери. В пять или шесть лет, кажется. Ее маму отослали в Причард. Трикс тяжело это переживала.

– Почему ее отослали в Причард? – спросил Джей.

– Я не помню. Кажется, она была больна или что-то в этом роде. Может, шизофрения.

Вот, опять шизофрения, общий знаменатель…

– Она рассказывала тебе что-то об Элдере? – спросила я. – Об их отношениях?

– Только то, что ты и сама подозреваешь: что он контролировал ее. Что был жестким с ней, с тобой, а Уинна баловал. – Он заморгал, глядя на меня. – Она сказала, у них никогда не было секса.

– Ну конечно. – Мой голос был полон сарказма. А средний палец прямо чесался, так что пришлось накрыть его ладонью. Я не могла себе позволить лишиться сейчас единственного источника информации, но Роув прямо напрашивался.

– Да, – повторил он. – Так и было: у твоих родителей был брак без любви.

– И ты утверждаешь, что она делилась этим с тобой.

– Да, – ответил он вызывающе. – Утверждаю.

Одно-два мгновения я всерьез прикидывала, не схватить ли его за башку и не надавить большими пальцами на глаза. Давить и давить и не отпускать, пока кровь не заструится по моим рукам. Я сжала зубы, прокручивая эту навязчивую картину, потом сморгнула ее прочь.

– А разве Трикс никогда не объясняла, почему Элдер хотел, чтобы она принимала галдол? – спросил Джей. – Вы не говорили об этом?

– Как же, говорили. Она сказала, у ее матери было что-то такое и вполне могло передаться ей. Она знала, что Элдер беспокоится о своем имидже и боится, как это на нем отразится. Политика, обычная хрень. Но в каком-то смысле я понимаю, почему он хотел, чтобы она сидела на таблетках. Без обид, но твоя мать была не вполне в себе. Поговоришь с ней пару минут, и сразу понятно, что с ней что-то не так.

Внутри меня все бурлило. Козел.

– А что именно не так? – спросил Джей.

– Как будто у нее постояные панические атаки. Она какая-то дерганая была. Все время на взводе. Голос дрожал. И вдруг начинала бормотать что-то под нос во время…

Тут вклинилась я:

– Это молитва. Мама любила ее повторять. Нараспев. Многие молятся – это не значит, что они не в себе.

– Да, кстати. – Он поймал мой взгляд. – Теперь припоминаю. Это была католическая молитва. Что казалось очень странным, потому что вы вроде не ходили в церковь.

Для меня тоже было загадкой, почему маме нравилась именно эта молитва, но делиться своими мыслями с Роувом я не собиралась.

– Вернемся к таблеткам, – сказала я. – Отец хотел, чтобы она принимала их, потому что боялся, вдруг она сорвется и сломает ему карьеру?

– Выборы – дело серьезное. Важные шишки, большие суммы. Думаю, он всегда ее опасался. Потом что-то произошло – она получила то письмо – и ей стало еще хуже.

Внутри у меня что-то щелкнуло. Словно множество пил вонзились мне во внутренности. Письмо. Наконец хоть что-то. Зацепка посреди этой сплошной каши.

– Трикс говорила, это письмо напугало ее, у нее прямо крыша поехала. Элдер ничего не знал, она ему не показала.

– Ты видел письмо? – Во мне проснулась надежда.

Роув покачал головой:

– Она только рассказывала о нем.

– А что в нем было?

– Бред какой-то. Точно не помню.

– Напрягись, – приказал Джей.

Роув откинулся назад, упершись взглядом в потолок.

– Оно было от некой дамы, знавшей ее семью, – женщины из горной местности на севере Алабамы. Она хотела встретиться с Трикс в парке Бьенвиль-Сквер, поговорить с ней о ее тридцатилетии.

– Зачем? – спросила я еле дыша.

– Не знаю. Она хотела рассказать ей о каких-то вещах. Видимо, что-то семейное. Честное слово, я точно не знаю. То, что рассказывала Трикс, было в основном какой-то бредятиной: что ей исполнится тридцать, что это возраст силы – всю эту феминистическую пургу, что женщина в тридцать становится наконец собой, встает на ноги. – Он пожал плечами. – Короче, слушайте, я был семнадцатилетним придурком. До меня не дошло.

Сейчас он был уже мужиком средних лет, но, судя по всему, до него все равно не дошло.

– Трикс реально взбудоражилась из-за этого письма. Боже, даже не верится. Звучит глупо, но она даже думала, что та женщина типа ведьма. Провидица с гор, что-то в этом духе. Что она явилась передать какой-то волшебный дар, который принадлежал не то ее матери, не то бабке. Дескать, он поможет ей не слететь с катушек. Маразм, честное слово! – Он рассмеялся. – В смысле, грустно, конечно; она во все это верила. Но она совершенно не понимала, что случилось с ее мамой, поэтому ей нужна была какая-то зацепка. Мне ее правда было жаль. Но, если честно, тогда я подумал, что Элдер, возможно, прав, что пичкает ее таблетками.

– Она встретилась с той женщиной?

– Я тайком отвез ее в парк в ночь перед днем рождения. На ней было то золотое платье…

Его голос будто вдруг отдалился, облик растворился. Перед глазами у меня стояла только мама в своем золотом платье, которое блестело в лунном свете на поляне. Слезы подступили к глазам.

– Она велела мне остаться в машине, а сама пошла в парк. Кажется, шел дождь. – Роув пошевелился, пытаясь припомнить. – Когда она вернулась, минут через пятнадцать, она как-то поменялась. Стала другой.

– Какой именно?

Он заморгал.

– Она очень сильно дрожала, раз в десять больше обычного. Ее реально колбасило. Как будто у нее окончательно сорвало башню, если вы понимаете, о чем я. Она сказала, ей нужно срочно в Бирмингем, что-то забрать, и попросила ее отвезти.

– Забрать что?

Мне казалось, что я взлетела на самый верх американских горок и вагончик несет к последнему ужасающему тоннелю: там-то и ждут меня ответы на все вопросы. Но Роув тянул, он не был готов нырнуть туда со мной. Заерзав на стуле, он обратился к Джею:

– Слушай, чувак. Мне уже давно пора отлить, еле терплю.

– В таком случае советую рассказывать побыстрее.

Роув фыркнул и тряхнул головой.

– Давай говори, Роув, – приказала я, пытаясь не выдать дрожи в голосе. – Что произошло в доме у Вутенов?

– Она хотела прокрасться тайно, будто мы шпионы или в этом роде. Но… мы наткнулись на твоего дядю Уолтера. Он сидел в гостиной. С ружьем. Со старой винтовкой.

Я вспомнила о ружье, которое видела над каминной полкой в доме Вэл, том, с латунной накладкой на прикладе.

– Моя мама пришла за ним? За ружьем?

– Да, да, за ним. Но твой дядя как раз чистил его. Или…

Я подалась вперед:

– Или что?

– Трудно сказать. Честно, было похоже, что он приставил ствол к голове. Ко лбу, понимаешь? – Его брови поднялись, он переводил взгляд с меня на Джея, виски блестели от пота.

Я представила себе винтовку, зажатую между коленями немолодого уже мужчины, дуло приставлено ко лбу, рука тянется к спусковому крючку.

– Он пытался покончить с собой? – спросила я.

– Возможно, не знаю. Может, я что и путаю. Но сейчас мне кажется, что это было неспроста. То есть – зачем иначе ему было это делать?

Жужжание стало невыносимым. Внутри меня бушевала электромагнитная буря.

– Давай дальше.

– Короче, мы входим, а этот самый дядя Уолтер опускает ружье. Постой, нет, не так было. Трикс сама забрала у него ружье. Забрала и начала нести какой-то бред. Говорила про ружье, что заберет его себе.

– Для чего?

– Да без понятия я. Но я точно помню, ей до смерти нужно было забрать это ружье. А потом забросала его вопросами о том, что случилось с ее мамой, его сестрой.

– Колли.

– Да, Колли. Она спрашивала, как умерла Колли в Причарде, когда ей стукнуло тридцать, и что случилось с их матерью Джин, когда ей тоже стукнуло тридцать. Короче, несла околесицу. Потом вошла ее тетка, Вэл. И сказала, что Трикс и самой бы показаться врачу, что ей тоже наверняка нужно в Причард.

– И?..

– Тут ее совсем понесло. То есть крышу сорвало начисто. Она начала крутиться, тыкать ружьем во всех. Сказала, заберет ружье. Отвезет его куда-то, не помню. А потом выстрелит.

– Из ружья Уолтера? В кого?

– Не помню.

– Вспоминай. Это важно.

– Да не знаю я, Алтея. Может, во всех нас? Она ни в кого не попала. Но боже, она выстрелила прямо в доме. Уолтер как-то прополз под мебелью и сбил ее с ног. Сгреб ее – и она упала. Они боролись, возились на полу минуту или две.

– Он ударил ее?

Роув покосился на Джея:

– Он… То есть она совсем обезумела, так что он, может, и стукнул ее пару раз. Ладонью там. Просто чтобы угомонить.

– И ты позволил ему бить мою мать? – Руки у меня снова зачесались, кровь закипала в жилах.

– Она, блин, стреляла в него, Алтея.

Да, он был прав, я знала, но уже не могла удержаться: я переступила невидимую черту и теперь неотвязно думала о том, как мне хочется схватить его и давить до тех пор, пока из него дух вон не выйдет.

– Ты смотрел, как мужик бьет мою мать, – спокойно сказала я. – А потом спокойно позволил отправить ее в психушку.

Роув испуганно глянул на Джея:

– Она была не в себе.

Я поднялась на кровати, прицелилась и спрыгнула на него, как рысь. За секунду до того, как я приземлилась на добычу, смогла вцепиться когтями в его мясистые щеки и порвать на кусочки, меня сзади перехватил Джей, потянул за майку и оттащил.

Он откинул меня на кровать, куда я и плюхнулась. Я зарылась в покрывало и прижалась лицом к гостиничному одеялу; легкие наполнились острой смесью запахов отбеливателя, пота и отсыревших сигарет. Не буду плакать, не доставлю ему такого удовольствия.

– Извини, Алтея, – бормотал Роув, – извини. Я был мальчишкой и не знал, что делать. Она стреляла в нас, могла кого-нибудь убить.

Я не ответила.

После долгого молчания Джей спросил уже спокойно:

– Что было дальше? Когда Уолтер отнял ружье?

– Дальше приехал Элдер. – Голос Роува звучал виновато. – Он отвез Трикс домой. А я пошел оттуда. Не хотелось больше иметь с этим дело.

– Что сказала твоя мама?

– Я ей не рассказывал. Я никому не сказал. На следующий день я узнал, что они отвезли Трикс в больницу, но у нее случилась аневризма – и она умерла. Думаю, поэтому ее так трясло. И поэтому она вела себя так странно. Может, у нее и была шизофрения, но аневризма, кажется, тоже была. Может, как раз от таблеток.

Это была ложь. Нелепая ложь. Отец засунул мать в лечебницу, и она в отчаянии убила себя. Но этого отец обнародовать никак не мог. Аневризма в карете скорой помощи по пути в больницу – вот идеальная фабула. Такое развитие событий представляло его в роли безутешного вдовца с безупречным имиджем, что вызывало сочувствие и располагало людей отдать за него голос.