Невзирая на это, жизнь в доме № 47 на Академи-роуд, похоже, ему нравилась, и Деннис Нильсен сохранил яркие воспоминания о своем детстве:


Я помню статуэтку большой китайской собаки (коккер-спаниель) на серванте. Мама почему-то звала ее Тарзаном. По радио крутили песни «Досуг для работников», «Попробуй» и прочую музыку для работы: пока мама занималась бесконечной стиркой и домашними делами, она подпевала всем популярным мелодиям. В открытом очаге, который топили углем, за металлической решеткой горел огонь, на котором вечно что-то сушилось – полотенца или подгузники. Комната была тесной, но уютной.
Мама умела мастерски украшать интерьер. Она полагалась только на себя в ежедневной борьбе за сведение концов с концами. С торчащих с потолка балок всегда свисала постиранная одежда. В гостиной тоже имелся большой открытый камин, по бокам которого в специальных отделениях хранилось «топливо». Радио в гостиной не имелось: бабушка была ужасно религиозной и не одобряла это изобретение. Она всегда высказывалась неодобрительно о многих мировых явлениях: о кино, об алкоголе, курении, о танцах и современной музыке. [После церкви] мы приходили домой к воскресному ужину. Бабушка готовила всю еду заранее, потому что ненавидела заниматься хозяйством в «Божий день». Я до сих пор не пробовал мясного супа вкуснее, чем у нее. До сих пор я могу представить ее сидящей в гостиной и читающей «Христианский вестник». Я никогда не слышал, чтобы взрослые в нашем доме употребляли ругательства или слово «секс». Дети просто как будто появлялись в доме по ночам сами по себе, без всякого объяснения.
Летом вся семья, вооружившись едой для пикника, – печеньем, сэндвичами и бутылками лимонада, – приходила на пляж Фрейзербурга с ведрами и лопатами. «Миссия веры» размещала на песке свое знамя и читала проповедь собравшимся (в основном детям). Я брал банку из-под варенья и уходил на Кессок (ручей, впадавший в море), чтобы ловить там угрей… Я лежал на холме над свалкой у Деннидафф-роуд на ковре из маргариток и лютиков, глядя в солнечное небо и слушая песни жаворонков. Или собирал лягушачью икру и наблюдал, как она медленно превращается сначала в головастиков, а потом в маленьких черных взрослых лягушек. Я выпускал их в высокую влажную траву возле пруда или ручья.
Прекрасным источником всяческих удовольствий в жизни выступал дедушка.


На Рождество дети писали письма Санта-Клаусу, сжигали их и смотрели, как искры от них вылетают в каминную трубу.

Хотя Бетти Нильсен старалась быть для своих детей и матерью, и отцом одновременно, это было невозможно и, кроме того, неразумно, поскольку она все еще считалась достаточно молодой, чтобы отправиться вечером на танцы. В конечном итоге суррогатными родителями ее детям неизбежно стали Лили и Эндрю Уайт, и между Эндрю и его внуком Деннисом установилась особая связь, которую они оба ценили больше, чем любые другие отношения в семье. Деннис вырос похожим на дедушку, и он ценил те дни, когда дедушка возвращался с моря домой. Эндрю Уайт стал его единственным компаньоном, единственным человеком, с которым Деннис ощущал себя счастливым и с которым легко находил общий язык. Он всегда с нетерпением ждал возвращения дедушки с рыбалки; когда же тот уходил в море снова, это оставляло в его душе пустоту, которую ничто не могло заполнить. Он всегда с радостью находился в компании дедушки и гордился тем, что именно к Деннису этот старый морской волк возвращался домой. Деннис никогда не спрашивал о своем отце и не выказывал никакого любопытства на его счет. «Я ничего не помню об отце, кроме коричневой фотографии, на которой изображен мужчина в военной форме, стоящий рядом с улыбающейся матерью в день их свадьбы. Она старалась о нем не вспоминать. Зато я отлично помню, как меня относил наверх на своих сильных руках мой великий герой и защитник. Мой дедушка».

Мужчина и мальчик отправлялись на долгие прогулки к гавани, проходили через широкую полосу пляжа, к песчаным дюнам, возвышавшимся прямо за ним, через поле для гольфа и прямо к Инвераллочи. Эти мирные прогулки предназначались исключительно для Денниса: как будто они вдвоем противостояли всему остальному миру, и только стихия наблюдала их привязанность друг к другу. Под конец Деннис засыпал, и дедушка относил его домой на руках.

Эндрю рассказывал ему истории о морских приключениях и опасностях, наполняя голову мальчика такими историями, которыми не делился больше ни с кем из страха встретить возражения или быть осмеянным. Деннис, полный восхищения и нисколько не сомневающийся в его правдивости, был для него лучшей публикой. Он брал его с собой в Центр занятости Фрейзербурга, чтобы получить пособие в плохие времена, и чувствовал, что мальчику идея выпрашивать пособие тоже не нравится. Потом он угощал внука «вкуснейшим мороженым в кафе «У Джо» или брал посмотреть футбол – в парке Беллесли либо на местных площадках». Однажды футболист промахнулся мячом мимо ворот и попал в Денниса, отчего тот чуть не потерял сознание, но дедушка спас его «магической губкой». «Получить в лицо футбольным мячом оказалось не так уж и больно».

Олаф и Сильвия обычно оставались дома с матерью, когда дедушка с внуком отправлялись на свою прогулку к дюнам.


У дедушки был необычный талант – находить потерянные мячи для гольфа на поле для игры. Он разматывал с них бесконечную липкую резину, чтобы добраться до жидкого центра. Во время прогулок он часто встречал друзей, с которыми останавливался поговорить. Я всегда уставал после таких долгих прогулок и засыпал у него на руках по пути домой. Он также водил меня в Кейрнбулг, Инвераллочи и Сейнт-Комбс, где мы постоянно встречали каких-то родственников, которых я уже не помню… Помню только запах сетей и рыбацких снастей… Еще я ходил на марши протеста против алкоголя, которые проходили, кажется, от Сейнт-Комбс до Инвераллочи, в сопровождении флейтистов. Дедушка пел в мужском хоре. Он был столпом религиозного сообщества.


Строгая мораль Эндрю Уайта яростно сопротивлялась новомодным расслабленным ценностям послевоенного поколения, но безуспешно. «Тогда считалось, что если ты не выглядишь угрюмым и несчастным, то ты, должно быть, грешен». На стенах дома № 47 на Академи-роуд висели в рамках цитаты из религиозных текстов, в которых упоминались более старые и более строгие ценности.

Дедушка мастерил мне «дракона» (так он это называл). Это был воздушный змей из коричневой бумаги или газеты и маленьких, тоненьких веточек, привязанных или пришитых к леске. Балансирующий хвост делался из старых длинных кусков рыболовной сети. За Деннидафф-роуд находилось открытое поле, где мы испытывали и запускали змея. Ветреные дни во Фрейзербурге не редкость. А еще дедушка брал меня с собой в порт, чтобы отвезти лодку в ремонтный док. Я видел, как в доках строят рыбацкие лодки (исключительно из дерева).

Другие люди лишь частично понимали, насколько глубока любовь маленького мальчика и его дедушки. По большей части это казалось просто уютными и теплыми отношениями, за которые можно благодарить судьбу, поскольку без них Деннис был бы совершенно одинок. Но для Денниса это составляло центральное ядро его жизни, в сравнении с которым все остальное не имело значения. «Рыбакам в море было тяжело, – пишет он. – И жестокость стихии может состарить человека намного раньше срока. Я смотрел из окна, высунув голову под дождь, как он уходит в море на своей лодке. Жизнь казалась совершенно пустой до его возвращения».

В 1951 году Эндрю Уайт чувствовал себя более усталым, чем обычно. Он перестал выступать в хоре, хотя пел в нем многие годы, потому что у него не хватало сил вытянуть даже единственную ноту, и заявил, что он больше никогда не будет петь. Даже малейшее усилие утомляло его до предела. И все же он не мог позволить себе отказываться от работы – кроме того, никто и не предполагал, что он болен. Он попрощался с семьей, помахал Деннису рукой и в очередной раз вышел в море. Убрав в тот день сети, он впервые в жизни отказался от чая, сказав, что у него приступ несварения. Затем он отправился к себе в каюту и мирно там уснул. Когда же он не появился на палубе на следующее утро, другие члены экипажа пошли его разбудить – и обнаружили его мертвым. Они едва могли в это поверить. Случилось это 31 октября 1951 года, когда Эндрю Уайту было всего шестьдесят два. Его внуку Деннису, ждущему его дома, не исполнилось тогда и шести.

Тело его привезли на берег в Ярмот, где на пристани провели отпевание и вскрытие трупа коронером (обязательное условие, если смерть случалась дальше чем в пяти километрах от берега). Было объявлено, что Уайт умер от сердечного приступа. Затем его тело отправили поездом во Фрейзербург и доставили в дом № 47 на Академи-роуд. В тот день в доме пролилось много слез и громких рыданий, однако никто ничего не объяснял. Посетители приходили и уходили, Лили Уайт безостановочно плакала, но никто и не подумал рассказать о случившемся детям. Деннис Нильсен до сих пор вспоминает о том дне во всех подробностях.

«Помню, что я лежал в кровати в гостиной вместе со старшим братом и младшей сестрой, и мама спросила нас: «Хотите увидеть дедушку?» Затем детей отнесли по одному в маленькую комнату, в которой они родились, и приподняли (все трое были еще в своих пижамах) так, чтобы они могли заглянуть в открытый гроб, установленный на подмостках. «На дедушке были очки и дорогие длинные кальсоны. Он был бос, и на лице явно наметилась щетина. Казалось, он просто спит»[10].

И в самом деле, миссис Нильсен сказала детям, что дедушка просто спит. Она боялась, что правда слишком их шокирует и они не поймут. Однако шок от неопределенности оказался гораздо сильнее, по крайней мере, для Денниса, и именно это в будущем обернется для него катастрофическими последствиями. «Мое сердце билось так быстро, когда меня унесли обратно в гостиную», – вспоминает он, однако тогда он не понимал, почему чувствует это таинственное и пугающее волнение. На следующее утро, когда его снова принесли в маленькую комнату, дедушки там уже не было. Денниса поднесли к окну, и оттуда он увидел внизу длинную процессию мужчин в темных костюмах. Кто-то сказал ему «быть мужчиной». Он не плакал.

Потом в доме долгое время даже не упоминали имя Эндрю Уайта, словно он растворился без следа. Шестилетнему мальчику не сказали, что он умер: у него создалось впечатление, что дедушка просто болеет, и когда-нибудь ему скажут, почему. Без сомнений, думал он, дедушка расскажет все сам, когда вернется. Прошли месяцы, прежде чем Деннис наконец понял: на этот раз дедушка возвращаться не собирается. Его запоздалое горе оказалось таким болезненным, что он спрятал его в самый отдаленный уголок своей души, отказываясь признавать его причину. Теперь, в свете своего ареста, он утверждает, что семя раскола его личности зародилось именно благодаря парализующему опыту того дня. Он так и не забыл, какое огромное потрясение испытал, когда в последний раз видел своего дедушку «спящим», без оставившей его искры жизни.

Все мои проблемы начались именно тогда. Это навсегда разрушило мою личность. Всю свою жизнь я подсознательно искал дедушке замену, но в мои юные годы никто не смог занять его место.


Во Фрейзербурге есть традиция – в доме, где лежит умерший, задергивать все занавески и закрывать ставни. Когда дедушка умер, мне казалось, что солнечный свет ушел и из моей жизни… Родственники притворялись, что он «ушел в лучший мир». «Почему, – думал я, – он ушел в лучший мир и не взял меня с собой?» И еще: «Значит, смерть – это хорошо. Но почему она тогда делает меня несчастным?» Отец и дедушка бросили меня, чтобы уйти, по всей видимости, в лучшее место, а меня оставили совсем одного, здесь, где не так уж и хорошо… В моем разуме бушевали целые ураганы ярости. Одетые в черное женщины плакали о торжестве духовного воскресения.


Последствия этой трагедии на самом деле, возможно, даже сложнее и запутаннее, чем кажется самому Нильсену. Позже мы увидим другую интерпретацию тех событий, чтобы взвесить их против его воспоминаний. Бесспорно одно: с того дня мальчик настолько замкнулся в себе, что ни одна живая душа не в силах будет раскрыть его секреты, а мертвые о них не расскажут. Очевидно, его понимание смерти с тех пор стало сомнительным и даже странным: «Он взял настоящего меня с собой, под землю, и теперь я покоюсь вместе с ним, под солеными брызгами моря, приносимыми ветром на кладбище в Инвераллочи. Наша природа не предусматривает духовной смерти».

Глава 3

Детство

С 1951 года Деннис Нильсен стал еще более замкнутым. Его привычка бродить в одиночестве приобрела компульсивный характер, и когда мать пыталась убедить его не уходить из дома, он сразу же ощетинивался, возражая, что даже лошадей не привязывают к стойлу. Он ходил к деревне Броудси, где берег состоял из непривлекательных на вид черных вулканических пород, о которые яростно разбивались волны. Там между камней имелась глубокая таинственная расщелина, известная как Бурлящий Гвайт: морская вода заливала небольшой канал, а затем закручивалась в водоворот, поднимаясь и опускаясь, поскольку расщелина книзу становилась шире. Считалось, что у расщелины этой не было дна (она определенно продолжала расширяться и под водой) и что любой, кто упадет туда, никогда не сумеет выбраться. Бурлящий Гвайт являлся магнитом для детей, которые обожали бросать вызов неизвестному, и многим из них служил могилой: Билли Скиннер, друг брата Денниса, упал туда, ударился головой о камни и исчез. Деннис также ходил к Киннэйр-Хед, мысу на самом краю Фрейзербурга, где когда-то стоял замок Фрейзербурга, чью оставшуюся башню превратили в маяк. Маяк этот тоже был овеян тайнами: все знали легенду о дочери помещика, выбросившейся из окна башни с телом своего мертвого возлюбленного в объятиях.

Но в основном на своих одиноких прогулках Деннис ходил к скалам гавани Фрейзербурга, к широкому пляжу и песчаным дюнам на юге – примерно в трех километрах от его дома. Он проводил там много времени, глядя, как лодки проплывают мимо или заходят в порт, и стоял на пирсе, пока мимо него проходили возвращавшиеся домой рыбаки. Еще долго после их ухода он оставался там, слушая «нескончаемые крики чаек, дерущихся за еду с собаками». Какофония кричащих чаек и сильный запах рыбы и по сей день остались в этом месте неизменны. Вид морского простора невольно заставляет задуматься о собственной незначительности.

«Я стоял на скале, глядя на всесильное беспокойное море. Я чувствовал родство с этой великой силой, некую духовную близость, выражающуюся в любви и в страхе. Слезы текли по моему лицу, и, стоя там какое-то время, я все высматривал в море Эндрю Уайта, который пришел бы и утешил меня, как раньше».

Деннис чувствовал, что не должен показывать свое горе дома, где женщины (остались только женщины: его бабушка, мать и тетя) были заняты попытками заново наладить свою жизнь. Его мать вынуждена была работать уборщицей, чтобы сводить концы с концами. Поэтому он «искал тихие, уединенные места, в которые он водил меня, и молился своему молчаливому богу на горизонте моря. Это была чудесная горькая боль».

Иногда это уважительное восхищение окрашивалось в несколько зловещие тона его бессознательным желанием упасть в очищающие объятия моря в подтверждение своей любви и свободы:


Много лет назад, еще мальчиком, я тонул в море. Я тону в нем до сих пор… в самой его глубине, вместе с мертвецами. Есть в море нечто успокаивающее, что взывает к нашим истокам… Когда последний человек сделает свой последний вдох, море продолжит существовать. Оно смывает все начисто. В нем навсегда останется мальчик, тонущий в глубине: колышущиеся в воде волосы и широко открытые глаза.


Вероятно, здесь он ссылался на тот случай, когда он как-то раз зашел в воду (ему было лет восемь), чуть не утонул и был спасен другим мальчиком, постарше, который возбудился от вида его обессиленного тела:


На одной из моих прогулок по пляжу к Инвераллочи я чувствовал себя особенно несчастным. Я остановился, снял ботинки с носками и зашел по колено в воду. Меня гипнотизировала его сила и его необъятность. Не обращая внимания на мокрые брюки, я зашел в воду дальше, по пояс. Я видел другого мальчика, постарше, который сидел чуть дальше по берегу и тыкал палкой в песок. Наверное, я наступил в яму, потому что внезапно оказался под водой с головой. Волна унесла меня с собой в глубину. Я запаниковал и начал тонуть, размахивая руками и крича. Слышал громкий гул в голове и все пытался глотнуть воздуха, которого не было. Я тогда еще подумал, что дедушка обязательно придет и спасет меня. От этой мысли мне стало легче: я будто был в трансе или во сне, окруженный зеленой тишиной моря. Словно дрейфовал в пустоте. Я слышал приглушенный голос вдалеке (похожий на все голоса, которые я когда-либо слышал, и в то же время не похожий ни на кого конкретно) и почувствовал тяжесть чьего-то тела.
Сначала было очень холодно, затем холод прекратился, а потом я почувствовал тепло солнца. Я закашлялся и начал хватать ртом воздух. Увидел синее небо и песчаные дюны, почувствовал бриз на коже. Моя одежда сушилась на высокой песчаной траве. Небо было пронзительно-синим с белеющими на нем облаками. Затем я ощутил давление на грудь и провалился в глубокий сон. Я чувствовал под собой успокаивающую сухость песка. Я закашлялся снова – горло саднило. Я сел, прикрыл наготу руками и заметил, что мои живот и бедра покрыты какой-то липкой белой субстанцией. Помню, я подумал, что на меня нагадила чайка. Я вытер субстанцию песком. Потом выглянул из-за высокой травы, но среди дюн никого не оказалось. Моя одежда была все еще влажной, но уже хотя бы не мокрой насквозь. Было довольно жарко, так что я оделся и медленно пошел вдоль дюн и по полю для гольфа в направлении дома, надеясь, что мои вещи вскоре высохнут.


По возвращении его отругала мать, всегда постоянно беспокоившаяся во время его исчезновений, но он не рассказал ей о случившемся. Как он мог? Винить, кроме себя, было некого. Кроме того, он даже не понимал толком, в чем именно виноват. Как он мог объяснить эту непреодолимую тягу соединиться с морем, стать его частью, утонуть в его спокойной глубине ради его компании? Мать бы решила, что он сошел с ума. Любовь к морю никогда не переставала подпитывать его воображение с тех пор, как он покинул Шотландию. «Я един с просветами чистого неба среди темных, яростных туч, – пишет он. – И с райскими лучами солнца, танцующими на рокочущих волнах». В тюрьме воспоминания о детстве облегчали для него тяготы заключения, позволяя снова услышать крики чаек: «Этот прекрасный звук освободил меня от потерявших всякое значение оков тюрьмы. Я стоял на воображаемом пляже, воздев руки к небу, и со слезами восторга на лице я вновь ощущал полное единение с природой». Нильсен признает, что, возможно, частично его воспоминания о том дне, когда он чуть не утонул, приукрашены фантазией и временем. Некоторые детали могло добавить его воображение. Но само событие достаточно реально, как и странная фантазия, его исказившая – и, возможно, добавившая в историю другого мальчика. И спасатель, и жертва, скорее всего, являются отражениями его собственного «я»[11]. Как ни странно, Бетти Нильсен часто видела кошмары о том, что ее сын тонет в море, и его некому спасти.

Для миссис Нильсен растить троих детей в одиночку подчас было невероятно трудно. Она уже давно развелась с Олафом Нильсеном, еще в 1948 году, и была, говоря по правде, рада от него избавиться. После смерти Эндрю Уайта она обратилась к религии, чтобы раскаяться в своей испорченной жизни, и обнаружила в себе миссионерское рвение, унаследованное от предков. Она стала членом «Миссии веры» и брала Денниса с собой на миссионерские собрания по всему Абердинширу. «Я привык засыпать в автобусах», – комментирует он теперь. Его воспитали так, чтобы он посещал воскресную школу и конгрегационалистскую церковь на Мид-стрит, что имело свои преимущества, когда воскресная школа организовывала пикник в прелестной рощице Филорт-вудс. Кроме того, он искренне радовался, получив небольшую роль в пьесе, которую ставили в воскресной школе. Но Деннис не нуждался в чужом боге.

По субботам им с братом давали каждому по семь даймов на дневной показ в кинотеатре, с дополнительными двумя даймами на винные жвачки (это эквивалент нынешних четырех фунтов стерлингов, но купить на них можно было гораздо больше). Больше карманных денег им не выдавали, если только какой-нибудь родственник не заглядывал в гости и не дарил им монетку. И все же мальчики с нетерпением ждали этого еженедельного похода в кино как побега от скучной реальности. Позже в благотворительной организации «Миссия для глубоководных рыбаков» провели телевидение, и молодежь благополучно была им загипнотизирована. Они смутно понимали: их мать сделала все возможное, чтобы обеспечить им достойную жизнь, несмотря на явную нехватку денег. Чудо, что она преуспела.

Прожив слишком много лет в тесной комнатушке с тремя детьми, Бетти Нильсен наконец убедила правительство, что ей необходима собственная квартира, и переехала в дом № 73 на Мид-стрит, гораздо ближе к центру Фрейзербурга. Квартира находилась в старом здании, в очень мрачном районе, и определенно не радовала глаз, но, по крайней мере, это дало им возможность впервые действительно зажить как семья. Жаль только, что она располагалась на самом верху здания, а лестница в доме была довольно крутая. За домом имелся общий двор, который жители делили с соседними многоэтажками: там остались бомбоубежища, в которых часто играли дети. Деннис, однако, крайне редко присоединялся к ровесникам: он так и не завел близкой дружбы ни с одним из соседских детей.

Вскоре после переезда Бетти Нильсен вышла замуж снова. Новым ее мужем стал Адам Скотт – тихий, твердый и надежный человек, работавший в строительном бизнесе, – от которого у нее родилось еще четверо детей за четыре года. Работать приходилось еще больше, что было для нее практически невыносимо: в иные дни она плакала от усталости, и, вероятно, была слишком занята, чтобы заметить, что из-за всех этих перемен Деннис стал еще более замкнутым и одиноким. Местные называли таких, как он, «скоуки»: он редко улыбался и ненавидел отвечать на вопросы взрослых, у которых он создавал впечатление недоверчивого и сдержанного ребенка. Его мать припоминает, что ее все время словно бы что-то останавливало, когда она хотела его обнять: ему не нравились проявления привязанности, так что она сохраняла с ним дистанцию. Она была невероятно хорошей и заботливой матерью, но – во всяком случае, с Деннисом – не особенно тактильной. Он подтверждает: его отношения с семьей нельзя назвать теплыми.


Иногда со мной довольно трудно было справиться. Пока я жил в доме № 73 на Мид-стрит, я привлек к себе внимание полиции. Однажды я взял однофунтовую банкноту из кошелька матери и пошел в кинотеатр смотреть фильм «Разрушители плотин». Меня забрали с сеанса, и Адам Скотт, муж моей матери, задал хорошую порку. Еще как-то раз мы с парой других ребят из школы попали в полицию за незаконное проникновение на старую железную паровую лодку, которая стояла на якоре в гавани Фрейзербурга и использовалась только для хранения рыболовных сетей. Кроме того, детьми мы часто пропускали обед и, проголодавшись, просто воровали яблоки из чужих садов.


Устав от своей возрастающей неспособности его контролировать, Бетти Скотт однажды пригрозила ему, что если он не будет вести себя хорошо, ей придется отправить его на воспитание в приемную семью.


Тогда я искренне ненавидел Адама Скотта. Полагаю, я просто ревновал, поскольку ему доставались любовь и внимание моей матери. Иногда мне казалось, что мы, дети-Нильсены, мешали ей достичь счастья в ее новой семейной жизни. Я был очень одиноким и беспокойным ребенком. Я жил в своем собственном мире, полном идеальных воображаемых друзей. Природа сразу отделила меня от стада.


Единственное занятие, которое он разделял вместе с другими мальчиками, – это выращивание голубей. Он, Фаркар Маккензи и Малькольм Ренни забирались на крыши заброшенных зданий, находили там подходящих птенцов и держали их в рыболовных садках на бетонных крышах бомбоубежищ за Мид-стрит. Когда заканчивались рыболовные садки, его матери приходилось искать ему старые коробки из-под обуви, но она не разрешала ему приносить птенцов в дом. Ему особенно нравились двое птенцов: черный, которого он назвал Хохолок, и другой, с белыми кончиками крыльев, которого он назвал Шутник. Каждый раз во время обеда или полдника он ходил их навещать. «Они летели ко мне с крыши, когда я звал их. Моя мама всегда прогоняла их прочь, когда они приземлялись на карниз и пытались открыть окно в кухню (в поисках еды, меня или и того и другого сразу)». Однажды он прибежал домой в слезах: другой мальчик убил голубей. После этого он больше не заводил птиц, хотя годы спустя, будучи в армии на Шетландских островах, он спасал молодых птенцов чаек, выпавших из гнезд, и выхаживал их за казармой в штабе. Деннис пережевывал замороженные рыбные палочки без кляра и клал получившуюся массу им в клювы, пока они не окрепли достаточно, чтобы выпустить их на волю.

К сожалению, в его семье не любили животных, а ведь если бы Деннису было позволено уделять им больше внимания, он мог бы найти в этом некую отдушину и больше не чувствовал бы себя таким бесполезным. Жалость к животным постепенно оттеснила на задний план его одержимость морем, но это в семье не поощрялось.


Я чувствовал близость с землей и всем, что на ней жило. У меня вызывала отвращение идея стрелять по кроликам и воронам. Кролик для меня был самым безобидным созданием из всех прыгунов. Меня ужасал вид кроликов, зараженных миксоматозом, и я убивал их из милосердия, потому что они слепо хромали вокруг с опухшими глазами и умирали от голода. Взрослые говорили мне, что вокруг много разносчиков заразы, которых нужно уничтожать. Мне не разрешалось иметь никаких питомцев, за исключением одного белого кролика, которого я держал в очень маленькой клетке с решетчатым окошком. Он умер зимой. Мать и отчим обвинили меня в том, что я заморил животное голодом. Это меня очень сильно ранило. Моя мать всегда гордилась своим чистым домом и, по всей видимости, не хотела, чтобы животные линяли шерстью на ее ковры. Иногда у меня возникало чувство, что она и меня на своем ковре видеть не хотела.


Напряженные отношения с матерью, на которые намекает это воспоминание, нельзя целиком вменять Бетти Скотт в вину. В конце концов, у нее имелись и другие заботы, не последняя из них – необходимость кормить и одевать семерых детей, и раз уж теперь Адам Скотт зарабатывал достаточно денег, она смогла наконец начать обустраивать достойный дом, за который ей не было бы стыдно. Естественно, она не хотела превращать этот дом в зоопарк. Для Денниса, который, по его собственным словам, «не мог причинить вред даже дождевому червю, не пустившись в слезы», такое поведение означало, что мать больше ценит внешний лоск, чем душевную теплоту, и он никак не мог относиться к этому с пониманием.

Ко времени инцидента с кроликом семья успела переехать в новый комфортабельный дом в Стрикене – «ближний край» в одиннадцати километрах от Фрейзербурга. Они переехали туда в 1955 году, когда Деннису было десять. Бетти испытала облегчение, полагая, что теперь он вне опасности, вдали от предательских скал и моря. Стрикен – это маленький серый гранитный городок с одной главной улицей, довольно широкой, полудюжиной магазинов и ровно одним полицейским. Город стоит на реке Уги, окружен лесом и полями, у пологого склона горы Мормонд-хилл почти в километре от него. Поместье Стрикен-хаус, сейчас заброшенное, когда-то было домом для лордов Ловат – ветвь той же семьи Фрейзеров, которая основала Фрейзербург, – а на вершине холма Мормонд-хилл находились руины Охотничьего домика, который лорд Ловат использовал для своих увеселительных выездов на охоту. Бывший член клана Фрейзеров, он развлекал доктора Джонсона и Босвелла в Стрикен-хаус во время их знаменитого путешествия по Шотландии, но сейчас этот дом – всего лишь любимое место детей и молодежи. Деннис Нильсен был зачислен в школу Стрикена, и следующие пять лет прошли для него удивительно нормальным образом: он ничем особенным не выделялся и не доставлял никому проблем. И все же в это время у него постепенно окончательно сформировалось мировоззрение, подтверждавшее его самовосприятие как изгоя и радикала.


Я начал жизнь с инстинктом и воспитанием христианской добродетели. Я верил в справедливость официальной церкви и в демократию. Я чувствовал, что несправедливость, с которой я сталкивался, была всего лишь какой-то ужасной ошибкой, которую непременно можно исправить, если выявить причины. Кроме того, я чувствовал себя виноватым в своей бедности, в том, что ходил в обносках… Мне казалось, что бедность – это отражение моего же характера, данного мне природой, в то время как «благополучные» семьи были таковыми благодаря своей добродетели и заслуживали всяческих наград и успехов… Мне казалось, что я должен быть благодарен за объедки с барского стола.


Самое заметное влияние на его растущую социальную сознательность оказал Роберт Ритчи, женившийся на его тете Лили. Инженер дизайна в «Консолидации пневматических инструментов Америки», Ритчи поднялся по карьерной лестнице с помощью вечерних курсов, но в душе остался идеалистом и социалистом, презирающим привилегии и власть. Деннис сидел с ним перед камином и слушал, словно в трансе, его сердитые тирады. Это было его первое образование по социальным вопросам, и оно сформирововало у него склонность к цинизму, которая будет лишь увеличиваться с годами и исказится от недостатка признания. Ритчи также привил мальчику любовь к музыке при помощи своей системы «Лик Хай-Фай» (в те дни она считалась одной из самых дорогих и самых любимых ценителями музыки). «Адажио для струнного оркестра» Сэмюеля Барбера стало первой композицией, пробудившей в Деннисе Нильсене примитивную реакцию на музыку, что однажды навлечет на него жестокие последствия. Больше того, именно Ритчи показал племяннику радость создания фильмов – хобби, которое во взрослом возрасте стало убежищем для его подсознания. Не менее важное влияние на него оказали и уроки истории от мистера Шэнкса и огромный запас знаний библиотекаря Боба Бандина.


Я вставал рано утром в холодной комнате, чтобы доставлять газеты и молоко, и съедал скудный завтрак – и от этого слабел (я всегда был довольно тощим ребенком). В школе я слишком уставал и не мог сконцентрироваться. За отлынивание меня пороли ремнем. Когда мне было лет десять или одиннадцать, я серьезно заболел. Меня отвезли в городскую больницу Абердина, где я пролежал какое-то время, страдая от пневмонии и плеврита. Сперва я недолюбливал своего отчима, но затем научился его ценить… Он обеспечивал семью… простой честный трудяга в областном совете Абердина. Мне всегда становилось стыдно, когда у меня спрашивали: «Кем работает твой старик?» Ему очень нравилась рыбалка, он был одиноким деревенским рыбаком на реках вокруг Стрикена. Моей матери повезло с ним: он не изменял ей и не пил.


Несмотря на то что в школе у него появились приятели – в числе них Брюс Рэнкин, Питер Макдональд, Хью Харкнесс, Джимми Гибб и Плаки Симпсон, – чаще всего Деннис бродил по полям и лесам в одиночестве.

«После школы я закидывал домой портфель и уходил бродить допоздна, часто пропуская полдник (хлеб с сиропом и чашка чая)… Глухие деревенские просторы служили мне огромным волшебным садом. Мне нравилась дикость земли и руины Стрикен-хауса… шум в доме № 16 на Бэйрд-роуд заставлял меня держаться от него подальше».

Любимым его местом стал Воутон-хилл (так местные называли нижние склоны Мормонд-хилл) и высокие пустые руины Охотничьего домика. Там он мог усмирить свой гнев, вызванный материалистическими ценностями своей матери и ее фальшивым лоском, которым она пыталась впечатлить соседей и отвлечь внимание от изношенной одежды детей. «Мне всегда казалось, что они [Бетти и Адам] по большей части сами добровольно ковали оковы своей бедности. Они всегда слушались представителей власти и почтительно их приветствовали в назначенное им время». Это не совсем справедливо. Когда школьная учительница мисс Ли предложила отправить школьников в лагерь Бельмонт в Пертшире, Бетти заплатила за Денниса, чтобы он поехал тоже. Она могла позволить себе потратить только десять шиллингов, которые мисс Ли с радостью приняла.

В четырнадцать он записался в Армейские кадетские силы и от души наслаждался равенством, которое предоставляла униформа. Тогда же он впервые попробовал пиво и впервые отключился после выпивки. «Я гордился собой и чувствовал себя полезным в военной форме». В футболе он был менее успешен: на самом деле он играл так плохо, что его сделали вратарем, и даже так он пропустил шесть голов. Больше его играть не приглашали. В школе лучше всего ему давалось искусство: он получал по этому предмету даже лучшие оценки, чем Брюс Рэнкин, который впоследствии стал учителем рисования. Он также неплохо справлялся на литературе, но безуспешно проваливался на математике. «Я разваливался на части во время этих умственных вычислений. Я был слишком напуган и раздосадован, чтобы сконцентрироваться. Я думал, что раз у меня бедная семья, значит, я родился недалеким, тормознутым и глупым». Когда наступал сезон «татти», Деннис все выходные собирал с полей картошку, за что фермеры награждали его роскошным ужином – ничего лучше он в жизни не ел, разве что на Рождество. И все же работа эта была тяжелая – выдергивать картофель из твердой, влажной земли рискованно для здоровья, и вскоре ему пришлось признать, что фермерство – не для него, учитывая его слабую спину и круглые плечи.

Раз в год наставал радостный день «сбора торфа». Между поселениями Стрикена и Нью-Питслиго лежали торфяные поля, где семьям разрешалось арендовать небольшой участок и копать там сколько им захочется. Деннис и другие дети помогали собирать и утрамбовывать высушенные торфяные брикеты в мешки, которые доставлялись в дом № 16 на Бэйр-роуд, что давало достаточно топлива на всю зиму. Большую часть работы делал Адам, поэтому восхищение им Денниса зрело и углублялось. Это восхищение, правда, было частично окрашено невыраженной завистью: он хотел бы походить на Адама, но чувствовал, что это ему не удастся.

Кинотеатра в Стрикене не имелось, но заезжавший к ним время от времени кинопрокатчик ставил экран в городской ратуше и предлагал редкое шоу. Кроме того, когда Деннису было около четырнадцати, две евангелистские юные леди из «Миссии веры», мисс Уилки и мисс Стаффорд, приехали в Стрикен с фургоном и гармоникой и осели там на какое-то время. Деннис и его сестра Сильвия, Хью Харкнесс и Джеймс Гибб тут же согласились принять их веру, распевая их веселые гимны и наслаждаясь проповедями о «возрождении». Для них было нетрудно отказаться от кино, так что четверо новообращенных детей устраивали собственные религиозные собрания при свечах в сарае за домом Хью Харкнесса. Нильсен говорит, что эти встречи приносили ему ощущение тепла и радости, но вскоре после отъезда мисс Уилки и мисс Стаффорд собрания прекратились.

Один особенный инцидент в школе заставил Денниса серьезно задуматься. В Стрикене пропал старик, мистер Айросайд. Жители деревни всеми силами пытались его отыскать. Деннис с другим мальчиком, Гордоном Барри, искали на берегах реки Уги за школой и обнаружили его труп: старик тронулся умом, вышел посреди ночи из дома в одной пижаме, упал в реку и утонул. Когда его труп выловили из реки и занесли вверх по холму, Нильсена больше всех остальных травмировало увиденное. «Он напомнил мне моего дедушку. Этот образ прочно зафиксировался в моем сознании… Я никогда не осознавал реальность смерти».

Образ любви и образ смерти. Эти понятия все еще существовали для него раздельно в то время, но уже начали формироваться в подсознании и постепенно дрейфовать навстречу слиянию и спокойствию. За все годы учебы у Денниса не случилось никакого сексуального опыта, даже самого минимального – а это уже само по себе достаточно необычно для мальчика-подростка. Тем не менее у него имелась эмоциональная привязанность, о которой он никогда никому не говорил. В классе его сестры Сильвии учился один мальчик, обожаемый Деннисом издалека. Во всей школе только он способен был заставить его нервничать. Он казался Деннису прекрасным, загадочным и не таким, как все. Будучи сыном местного министра, этот мальчик говорил с отличным от других акцентом и излучал ауру некой холодной уверенности. Деннис чувствовал себя рядом с ним недостойным и стыдился этого. Он так и не осмелился приблизиться к нему, лишь наблюдая за ним издали на площадке: каждый раз, когда он пытался к нему подойти, ноги его тряслись, как студень. Он никогда не говорил с ним лично (звали мальчика Эдриан), хотя однажды ему удалось побеседовать с его матерью и даже зайти к нему домой. Стоило ему подумать о нем, как его охватывало глубокое чувство вины, смутное, тревожное и беспричинное.

Следующая его симпатия была еще менее взаимна: мальчик по имени Пьер Дюваль – иллюстрация в учебнике по французскому. Деннис обнаружил, что реагирует на эту картинку так же бурно, как и на Эдриана ранее. Тот факт, что картинка не двигалась, ничуть не умалял ее привлекательности – напротив, только увеличивал.

В раннем подростковом возрасте Деннис спал в одной кровати со своим братом Олафом, старше его на два года. Однажды ночью он больше не мог сдерживать свое сексуальное воображение, так что, дождавшись, когда брат крепко уснет, он расстегнул свою пижаму и начал исследовать себя. Тело рядом с ним не двигалось и лежало тихо, словно безжизненное. Олаф, по всей видимости, проснулся, поскольку, когда Деннис понял, что член брата возбужден, он остановился. После они никогда об этом не говорили.

Когда он лежал по ночам без сна, иногда он слышал, как скрипят пружины в родительской спальне. В это время он чувствовал ярость и отвращение и после не мог успокоиться еще какое-то время.

Когда Деннис покинул школу в пятнадцать, он был все еще девственником и не имел романтических отношений. У него не было никакого «лучшего друга», никаких волнительных открытий с другими мальчиками или желания постичь таинственных девочек. Но эмоционально он испытывал возбуждение три раза, тремя разными способами, гарантировавшими, что он не будет отвергнут: с далеким кумиром, с неодушевленным рисунком и со спящим телом.

По школьной программе Деннис получал в целом хорошие, но не самые лучшие отметки. Ему превосходно давалось рисование, и, казалось, ему суждено будущее в области искусства – если бы только он сумел избавиться от своей угрюмой летаргии, рожденной из смутного, но настойчивого ощущения, что прежде всего ему нужно сбежать из тесного Стрикена, подальше от смирившихся с бедностью родителей. Он только знал, что по какой-то причине отличался от остальных. Семья настаивала, чтобы он пошел работать в «Консолидацию пневматических инструментов» и, как дядя Роберт Ритчи, поднялся по карьерной лестнице с помощью вечерних курсов. Такая перспектива его не привлекала: ему не хотелось весь остаток жизни провести в Абердиншире. Чтобы чем-то себя занять, он проработал несколько недель на консервном заводе Маконохи во Фрейзербурге, где в его обязанности входило снимать банки с сельдью с конвейерной ленты и опускать их в томатный соус, а потом ставить их в металлические барабаны. Все это время он не прекращал думать о том, как избавиться от сдерживающих его факторов и развеять скуку, а заодно перестать чувствовать стыд. Ответ пришел к нему однажды вечером.

Деннис сказал матери, что решил пойти в армию. Это означало новые возможности: путешествовать, полностью порвать с прошлым и время от времени ездить на поезде в другие страны по обмену. Он решил, что будет поваром. По словам его матери, она думала, что он займется каким-нибудь искусством, однако он ответил, что готовка – такое же искусство, как и все остальное. В армейском вербовочном пункте на Маркет-стрит в Абердине Деннис прошел вступительные испытания и был проинструктирован начать службу в сентябре 1961-го. Он подписался на девять лет службы, полный оптимизма. Адам пришел проводить его на вокзал.


Помню, как стоял на перроне на железнодорожном вокзале Стрикена. С собой у меня были только потрепанный чемодан и пальто. Мне было пятнадцать. Шел дождь. Большой паровоз приехал и забрал меня, медленно выдыхая дым, к началу новой жизни. За всю дорогу я ни разу не оглянулся: знакомые образы и туманы рассеялись, когда впереди я увидел ясное голубое небо. Я покинул Абердин на ночном поезде до станции Кингс-Кросс. Меня поразил новый железнодорожный мост через Ферт-оф-Тей, когда мы проезжали мимо: трагические останки упавшего старого моста все еще стояли на месте…
Следующим утром мы приехали в Лондон. Плутая по улицам, я дошел до метро, чтобы доехать до станции Ватерлоо. Там я поехал на поезде до Олдершота и взял такси. Я поселился в бараках Святого Омера (крыло для учеников повара): теперь я состоял в армейском корпусе общественного питания, полк «А» подготовки младшего командного состава.


Глава 4

Армия

Следующие три года, с 1961-го по 1964-й, Деннис Нильсен провел в качестве юного солдата в Олдершоте, в компании примерно двадцати мальчиков-подростков, жаждущих приключений. По его собственным словам, он был «хрупким и тощим парнем, очень застенчивым, необщительным и робким». Как обычно и бывает с армейской жизнью, едва ли у него тогда хватало времени на размышления. Мальчикам немедленно вручили огромные ранцы, проводили их к «паучьему» комплексу и разделили на отряды «V» и «W». Нильсен оказался в отряде «V». С самого первого дня их ожидала железная дисциплина армейской рутины под надзором строгого и умного сержанта-инструктора. День начинался рано: проснувшись, они снимали с кроватей белье и аккуратно складывали его в «постельную стопку». Затем наступало время уборки: чистили унитазы и мыли полы и коридоры, пока линолеум не начинал сверкать как зеркало. У них не имелось ни единой свободной секунды: остаток дня был распределен между военными тренировками, учебными занятиями и техническим обучением. Содержимое их рюкзаков могли осмотреть в любой момент. Мальчики быстро привыкли работать в команде, поскольку так работалось гораздо легче, и за считаные дни превратились из растерянных, недисциплинированных детей в отряд умных, бдительных, ответственных молодых людей. Уверенность Денниса Нильсена расцвела под давлением, и он, как и все остальные, совершенно не возражал носиться весь день как угорелый. В конце дня он часто падал в кровать без сил и мгновенно засыпал. Чувство принадлежности к обществу для него было новым и волнующим. «В конечном итоге, если так посмотреть, эти дни в роли юного солдата были счастливейшими днями в моей жизни».

Его сослуживцы в Олдершоте – Брайан Уэллс, Эрик Талбот, Крис Иннерд, Дейв Норрис – с радостью приняли его в свою компанию. А некто Брайан Брашер даже стал его доверенным лицом, пока суровая армейская жизнь не доконала его и он не выкупил свой контракт. Нильсен неплохо справлялся с муштрой и учебой, и единственная его трудность заключалась в физических упражнениях. Когда командование объявило, что один отряд будет участвовать в марше на празднике Тен-Торс, – почти сто километров пешком по холмам Дартмура в течение тридцати шести часов, – он стал упорно тренироваться, однако все равно в итоге упал в обморок на вересковом лугу и не смог дойти до финиша. Он чувствовал, что этим всех подвел. Как следствие, он решил заняться бегом по пересеченной местности, чтобы подобного провала больше не повторилось, и стал гораздо спортивнее. Именно тогда сила воли и страх неудачи впервые проявились в нем как центральные аспекты его личности.

Марш-бросок на Тен-Торс случился жарким летом, когда весь полк подготовки младшего командного состава разместили лагерем в Форте Трегантл в Корнуолле. «Настоящая мальчишеская мечта – приключения, скалолазание и общий восторг. Мне нравилась окружающая местность со скалами и морем». Здесь дул теплый морской бриз, разительно отличающийся от холодных ветров Абердиншира – Деннис словно бы попал в другой мир.

В иные праздники в Олдершоте он также принимал участие в торжественных парадах. Один такой парад, состоявшийся в честь столетия Гаррисонской церкви, посетила сама королева, и Деннис гордился тем, что видел ее вблизи (хотя и удивился ее маленькому росту) и промаршировал мимо нее во время процессии. В числе других знаменитостей парад посетил и фельдмаршал лорд Монтгомери: вместо того чтобы смотреть точно вперед, Деннис Нильсен заглянул лорду прямо в глаза, но, к его удивлению, ему ничего за это не было.

На выходных юношам выдавали увольнительные на семьдесят два часа, и большинство отправлялось домой. Те же, кто жил слишком далеко, чтобы такой путь окупился (Нильсен входил в их число), проводили выходные на природе – в Марлоу на Темзе, в парке Нью-Форест или возле Стоунхенджа. Однажды они даже побывали на территории поместья Броудлендс, где когда-то жил лорд Маунтбаттен.

Самым важным человеком в Олдершоте был сержант-майор, заменивший, нравилось ему это или нет, большинству мальчиков отца, которого им в разной степени не хватало. Деннис Нильсен не был исключением. Он постепенно привязался к сержанту-майору «Падди» Дауду, – человеку, которому, как он инстинктивно чувствовал, можно доверять:


Я никогда не встречал в армии ни одного сержанта-майора, которого я бы (пусть иногда и тайно) не уважал и которым бы не восхищался… Сержант-майор – высшее звание в любом полку, и все они отличаются некой строгостью и грубоватыми манерами, за которыми скрывается добросовестность, справедливость и – в глубине души – мягкость. Ты всегда точно знаешь, каковы ваши отношения с таким человеком – здесь нет места для сомнений. На них абсолютно во всем можно положиться. Я никогда не встречал сержанта-майора, у которого не имелось бы теплого чувства юмора и острого (иногда даже ядовитого) языка… Во время серьезных личных проблем эта скрытая мягкость всегда всплывает на поверхность, и сержант-майор горы готов свернуть, чтобы облегчить чью-то ношу.


Через три года Нильсен сдал выпускной экзамен (эквивалентный экзамену общеобразовательной средней школы) по пяти предметам: математика, английский, общественное питание, картография и современная история, а также дополнительный экзамен уровня B2 по общественному питанию, что подтвердило его дальнейшее направление карьеры. Он завершил полный курс строевой подготовки с оружием и летом 1964-го участвовал в выпускном параде. В свои восемнадцать у Нильсена уже имелись карьера, будущее и надежные перспективы. Почти ничто не могло омрачить для него эти годы. Даже его постоянное чувство одиночества по большей части растворилось благодаря армейской сплоченности с товарищами. Теперь ему гораздо легче давалось общение, и он понемногу учился говорить с другими.

После Олдершота Нильсен вернулся домой в Стрикен во время краткой увольнительной. Ему не терпелось увидеться с бабушкой, и он арендовал скутер, чтобы доехать до Фрейзербурга, затем на юг до Абердина. Шел дождь, на дороге было скользко. Скутер Денниса занесло на повороте, он врезался в грузовик, и его отправили в больницу, где его проверили рентгеном и тут же выписали. За исключением синяков и царапин, никаких особых повреждений врачи не обнаружили: если сильный удар головой и вызвал какую-то травму с возможными скрытыми последствиями, на тот момент ничего такого выявлено не было.

В качестве рядового Нильсен начал свою карьеру в первом батальоне Королевских фузилеров (лондонский полк), в Оснабруке, Германия. Командиром подразделения был лейтенант-полковник Тейлор. Он принял эту работу вместе с сержантом-квартирмейстером «Барсуком» Мэйтландом, приятным в общении веселым человеком с серьезной зависимостью от алкоголя. Сержантом-поваром был Томми Ибрагим, а коллегами и друзьями Нильсена в то время стали Джиджер Уотсон, Мики Дьюк, Боб Пирс, Дамбо Хоувит и Падди Аэрн. Командиром роты был майор Деннис. Это время для него было не менее счастливым – продолжение уютного товарищества в Олдершоте, время от времени прерываемое военными учениями. В Оснабруке Деннис также впервые начал пить. «Мы усердно пьянствовали: за два года службы мы не провели трезвыми ни ночи». Некоторые его приятели замечали, что Нильсен пьет больше других. Он ненадолго вернулся в Олдершот, чтобы сдать экзамен по общественному питанию уровня B1, а затем отправился служить со своей бригадой в Норвегию.

Счастье этих лет портила только одна серьезная проблема, беспокоившая его с каждым годом все больше. Еще в Олдершоте он начал понимать, что его влечет к другим парням, и это влечение необходимо было скрывать. Подавление своей сексуальности несло с собой сопутствующее чувство вины: раз желания следует скрывать, значит, они неправильные. Он считал себя бисексуалом, а не гомосексуалом, и, поскольку его никак нельзя было назвать женственным, притворство давалось относительно легко. Он тщательно следил, чтобы никогда даже случайно не упоминать о своей ориентации, и не объявлял о ней открыто, но его мучило неловкое подозрение, что его «ненормальность» всем очевидна. «Я никогда не принимал душ, только ванную. Я всегда боялся, что выгляжу без одежды не так, как остальные, и что внешняя нагота обнажит так же и мои потаенные мысли». Учитывая, что спал он в бараке с двадцатью другими парнями, облегчение он находил только в мастурбации в ванной в одиночестве.

В Оснабруке искушений для молодого человека стало больше, а значит, ему приходилось сдерживаться еще сильнее. Когда он приходил по вечерам пьяным, его наверняка часто раздевали и бросали в кровать его товарищи, и он то же самое делал для них. Никакого сексуального контакта не происходило. Если в их компании кто-то и обсуждал людей «нетрадиционной ориентации», то исключительно как предмет шуток и презрения. Деннис Нильсен осуждал это так же рьяно, как и его товарищи. Все это время он знал, что обманывает друзей и что его настоящее «я» задавлено этим притворством. Стресс от необходимости поддерживать обман постепенно начал накапливаться, хотя он этого не признавал.

В 1967 году, когда ему исполнилось двадцать один, Нильсена перевели в Аден, где расположилась охранно-полицейская служба, ответственная за заключенных террористов в тюрьме Аль-Мансура. Британцы вели отчаянную войну против арабских террористов, ведомых ненавистью и не заботящихся о собственном выживании. Тюрьма была настоящей крепостью, с тяжелыми воротами и обзорными вышками с автоматами, и часто подвергалась нападениям мятежников, так что вид усеивающих сельскую местность мертвых тел был обычным делом. Некоторые солдаты, попадавшие в засаду по пути к баракам, погибали или были изувечены, другим, достаточно глупым, чтобы развлекаться с местными проститутками, перерезали горло в процессе. В атмосфере иссушающего зноя и опасности это был тяжелый опыт. Добираясь до Аль-Мансуры через переполненные террористами земли, Деннис Нильсен сильно рисковал, приехав в тюрьму в кузове арабского грузовика с овощами. А когда он пил в баре «Оазис», один случай чуть не стоил ему жизни.


Я тогда по-настоящему напился. Поймал черно-желтое такси и велел водителю ехать вперед. Помню, что проехал КПП «Браво» и дал водителю знак ехать дальше. Кажется, я задремал на заднем сиденье. Потом я почувствовал острую боль в затылке (теперь я догадываюсь, что водитель, должно быть, ударил меня дубинкой или чем-то таким – я до сих пор не понимаю, почему он просто не перерезал мне горло: может, гордился своим такси и не хотел пачкать заднее сиденье кровью). Я проснулся голый в багажнике машины, все еще ничего не соображая. Моя одежда (или чья-то чужая) тоже лежала в багажнике, я чувствовал ее рядом. Кто-то завел двигатель (я не мог открыть багажник изнутри). После короткой поездки машина остановилась. Я тут же решил прикинуться мертвым, чтобы как следует оценить ситуацию и сбежать. Крышка багажника поднялась, и, приоткрыв глаза, я увидел крепко сложенного араба. В руке у него было что-то вроде дубинки. Он осторожно протянул ко мне руку, бормоча что-то на арабском. Дотронулся до моей лодыжки и провел рукой вверх до колена, продолжая бормотать. Потом схватил ногу под коленом, поднял ее и дал ей упасть обратно (я старался максимально расслабить мышцы)… потом погладил ладонью мои ягодицы… Когда он вытащил меня из багажника, я ощутил холод металла. Тогда я схватил домкрат, сел и ударил им его прямо по голове. Он упал, как подстреленный буйвол. Я ударил еще два раза так же сильно. Было много крови. Он не успел издать ни звука. Я обнаружил, что оказался среди старых домов. Я быстро оделся (трусы я так и не нашел). Деньги все так же лежали в кармане джинсов… Вытер домкрат масляной тряпкой, положил его в багажник и закрыл крышку. Вокруг никого не было, стояла тишина. Где-то вдалеке залаяла собака. Луна светила довольно ярко, все было видно. С минуту я размышлял, затем пришел к выводу, что араб будет вызывать меньше подозрений, если окажется в багажнике сам.


Нильсен смог затащить араба в багажник и засыпать песком следы крови, после чего пошел к главной дороге, находившейся недалеко. Вскоре он понял, что дорога ведет к тюрьме. Было два часа ночи, когда он пришел к воротам. Под лучами прожектора патруль провел его внутрь. Ему сделали выговор, но об инциденте он ничего тогда так и не рассказал.

«На следующее утро меня накрыло запоздалым ужасом от того, чего я лишь чудом избежал. Я чувствовал себя самым везучим человеком во всем Адене. Меня еще долго потом преследовали кошмары о том, как меня пытают, насилуют, убивают и калечат, или в другом порядке, но всегда с одним и тем же результатом».

Инцидент этот вызывает интерес в свете того, что нам теперь известно. И психиатр, и автор данной книги в разговоре с Нильсеном предположили, что он мог эту историю придумать. Он с готовностью признает, что склонен иногда приукрашивать воспоминания (как, впрочем, в какой-то мере и все мы) и что уже не уверен, какие из его воспоминаний реальны, а какие – нет (так же и его воспоминания о детстве с романтической тоской по пейзажам Шотландии, возможно, чем-то сродни запоздалому озарению писателя или режиссера – это некая смесь настоящего мальчика-Нильсена и того Нильсена, которого он сам себе вообразил). Психиатр сказал откровенно, что инцидент в Адене ему кажется «весьма маловероятным». Я же считаю, что инцидент основан на реальном событии, но приукрашен подсознательно – наготу и удар по голове, вероятно, добавило уже его воображение. Возможно, настоящей смертельной опасности для него не было. Степень правдивости этого воспоминания значения не имеет. Важно то, что он никому об этом не рассказывал. Его способность прятать воспоминания в самом отдаленном уголке памяти и продолжать жить как ни в чем не бывало особенно примечательна в сравнении с обычной потребностью рассказать кому-нибудь о столь тревожном опыте, которую многие чувствовали бы на его месте. И даже если данное «приключение» он лишь вообразил, это не умаляет странности того, что его фантазии могли процветать в тайне, без вмешательства той его части личности, которая участвовала в повседневной деятельности.

Во время отступления британцев из Адена летом 1967-го Нильсена поставили старшим по питанию в разведвойсках Договорного Омана в Шардже на Персидском заливе. Несмотря на некоторые трагические события (пилота, разбившегося насмерть, принесли в корпус по кусочкам), это был относительно расслабленный период с пьяными вечерами в клубе для королевских воздушных сил «Флайинг кунджа». Собиралась веселая дружная компания, распевались распутные песни, даже проводились коктейльные вечеринки на крыше. Один из собутыльников Нильсена, известный как Смити, выпал из «Лендровера» и сломал себе шею. Его похоронили в простой пустынной могиле. Деннис, как и все остальные, скорбел о его потере, но в то же время был втайне очарован идеей умереть молодым. Для него это завидный способ уйти: смерть спасла Смити от превратностей неопределенного будущего, что Нильсену казалось поводом скорее для радости, чем для сожалений. Оглянувшись, он задумчиво смотрел, как «песчаная буря надвигалась на исчезающую в пыли могилу молодого Смити, мгновенно убитого в конце счастливого дня со своими товарищами. Смити навсегда останется таким, каким был в тот день: вечно юным. А все остальные будут ковылять дальше, каждый по своему личному кругу медленного разложения». Смерть воспринималась им не как конец пути, но как бесконечная пауза во времени.

В Шардже Деннис Нильсен стал унтер-офицером с важным преимуществом в виде собственной комнаты. Это значительно повлияло на развитие его сексуальности. Дело не в том, что там был арабский мальчик, готовый делить постель с ним, как и с большинством офицеров, – хотя, вероятно, именно тогда у Денниса впервые случился тактильный сексуальный контакт с другим человеком. Мальчик клялся ему в вечной любви, умолял забрать его с собой в Англию и предлагал свои услуги гораздо чаще, чем они в принципе могли потребоваться. Денниса, впрочем, это никак не трогало. Он довольно сильно стыдился того, что занимался сексом с мальчиком, который и сам не знал, сколько ему на самом деле лет, но особенно он над этим не зацикливался и не углублялся в чувство вины. Гораздо важнее для него оказалось открытие для себя преимуществ зеркала.


Когда у меня наконец появилась возможность уединиться в своей комнате унтер-офицера, мое сексуальное желание стало более сложным. Новизна собственного тела постепенно выветрилась, и мне нужен был какой-то положительный образ, с которым я мог бы себя ассоциировать. Воображение подкинуло мне идею использовать зеркало. Поставив большое высокое зеркало набок возле кровати, я видел в нем собственное полулежащее отражение. Я всегда старался лечь так, чтобы в зеркале не отражалась моя голова: ситуация требовала верить, что это – другой человек. Я придавал отражению видимость движений, но так игра заканчивалась слишком быстро. Фантазия держалась дольше, если зеркальный образ выглядел спящим.


Так начался его извращенный нарциссизм: желанный объект по всем внешним показателям должен казаться мертвым.

Годы притворства и вины теперь пожинали свой урожай в виде глубоких психологических проблем. «Если лишь виновный ощущает себя преступником, то я был преступником всю свою жизнь». Нильсен стыдился своих эмоций и не осмеливался признавать их вслух. Насколько он знал, ему никогда не суждено было насладиться теплом нормальных человеческих отношений по целому ряду причин, только в половине из которых он мог признаться хотя бы себе. Он знал, что не женится, поскольку нес в себе гены своего нестабильного отца, сделавшие его непохожим на других еще до рождения. Он не чувствовал никаких особых эмоций или похоти по отношению к женщинам, а то, что он чувствовал по отношению к мужчинам, необходимо было скрывать. Он стал экспертом в искусстве лжи: никто не знал его настоящего, и он, несмотря на его общительность и красноречие, заслужил репутацию «одиночки». Насколько ему было известно, сама его природа несла в себе уродливый отпечаток ненормальности, с которой он ничего не мог поделать. Он знал, что это останется с ним на всю жизнь, как остается с иными косолапость, хотя его ненормальность нельзя увидеть невооруженным взглядом. И он решил: если уж ему придется подавлять свою природу и дальше, стоит потакать своим желаниям втайне, там, где правит бал воображение, а не реальность. «Образ в зеркале становится твоим единственным другом и тайным любовником». Он не позволял себе привязываться к кому-либо в реальности, но все чаще и чаще сбегал в свои фантазии. «Все начинается с нарциссизма, а заканчивается полной растерянностью».

Тысячи молодых людей сталкивались с той же проблемой и выходили из столкновения победителями. Тысячи других придумывали фантазии с частым участием зеркала – или из восхищения собой, или для мастурбации с участием воображаемого наблюдателя. Необычным фантазии Нильсена делало то, что для него тело в зеркале должно было оставаться неподвижным и безликим. Деннис Нильсен возбуждался от вида самого себя, но только в виде себя мертвого. Любовь и смерть начали опасно перемешиваться в его голове под воздействием образа его обожаемого умершего дедушки. В тишине своей комнаты, наедине с зеркалом, Деннис тоже был мертв.

В январе 1968-го Нильсен вернулся в Англию вместе с Первым батальоном, горцами Аргайла и Сазерленда, и жил в бараках Ситона в Плимуте под командованием лейтенанта-полковника С. С. Митчелла – знаменитого седого Безумного Митча. Вместе с ними он входил в передовой батальон, который в 1969 году отправили в Кипр, после чего его сделали главным по питанию офицеров в бараках Монтгомери, в Берлине, меньше чем в пятидесяти метрах от Берлинской стены, где новым командиром был объявлен лейтенант-полковник «Сэнди» Босвелл.

В Берлине, быстро восстановившем свою довоенную репутацию, Нильсен часто обнаруживал себя наутро в чужой кровати с незнакомцами, при этом почти не получая от этого удовольствия. Однажды он поехал за город с группой других солдат и заплатил за несколько минут с проституткой-женщиной. «Я удивился тому, как легко все прошло, но за исключением чудесного шока эякуляции весь опыт в целом я счел скорее переоцененным и довольно удручающим».

В начале 1970 года Денниса назначили ответственным за питание на горнолыжных тренировках в Боденмайсе, в Баварии. Идея заключалась в том, что горцы Аргайла и Сазерленда, по слухам, лучший батальон пехоты во всей британской армии, должны уметь сражаться в любых условиях, даже на склонах гор. Так что они покинули Берлин, проехали через Восточную Германию и на два радостных месяца обосновались в Баварии. Расположились они на старой ферме, которую превратили в Коттингхаммерский лыжный курорт, где Нильсен должен был готовить для двух офицеров и тридцати унтер-офицеров и солдат каждый день.

«Я старался обеспечить каждого полноценным английским завтраком каждое утро. Ничто не поднимет боевой дух солдат лучше, чем гренки с яйцом, бекон и сосиски, жаренные с фасолью и томатами, тост с маслом и горячая кружка чая или кофе. Благодаря моему усердию в готовке (и любви к выпивке) я в этой лыжной школе стал лучшим другом для военных всех званий».

В свете упомянутых позже на суде «навыков убийства» Нильсена стоит заметить, что работа поваром не подразумевала убийство животных – только нарезание мяса для приготовления еды. Лишь однажды он самостоятельно убил гуся на Рождество.

Чем Деннис особенно наслаждался, так это свободной атмосферой общего равенства, совпавшей с его быстро развивающимся идеализмом в политических вопросах. Пребывание в Адене воспитало в нем стойкое неприятие партизанских взглядов («Арабы умирают, солдаты умирают, а кровавые правительства просто шаркают ножкой», – писал он), и теперь он тщательно избегал пропаганды, как военной, так и правительственной. В Берлине он с одинаковым скептицизмом относился как к строгим ограничениям со стороны Советов, так и к разнообразным свободам со стороны Америки, и считал своим долгом сохранить независимое объективное суждение, основанное на фактах. В Боденмайсе он ненадолго заинтересовался фашизмом. Заметив, что на военном мемориале на городской площади значилась дата «1946» в качестве года окончания войны, он вскоре обнаружил, что баварцы – или, во всяком случае, некоторые из них – боролись с «американской оккупацией» еще несколько месяцев после официального прекращения огня, будучи убежденными сторонниками Гитлера. Несложно догадаться, что именно могло привлечь его в фашизме: «стабильный порядок, национальная гордость, военная сила, отсутствие безработицы, единство и достижение национального величия». В Боденмайсе было много пожилых людей с этими взглядами, и Деннис Нильсен являлся для них прекрасным слушателем. Но лишь ненадолго – позднее его радикальная натура уже никогда не соблазнялась столь экстремальными взглядами.

Два месяца в Боденмайсе завершились местным пивным фестивалем и танцами. Капрал Нильсен нарядился на праздник в ледерхозе, национальный баварский костюм, который ему выдал владелец ангара, Безумный Ханс. Танцуя и выпивая, Нильсен оказался в компании прелестной восемнадцатилетней местной девушки, с которой он постоянно танцевал и которую в конечном итоге за руку отвел на веранду, где они поцеловались. Ее родственники вмешались и разлучили их, последовали слезы и крики. Деннис вернулся на танцы, но понял, что не может перестать о ней думать. Этот краткий эпизод потенциального романа окончился ничем.

После возвращения в Олдершот Нильсена (все так же вместе с горцами Аргайла и Сазерленда) послали в Форт-Джордж в Инвернесс-шире – для сдачи экзамена по курсу менеджмента. Так он вернулся к своим шотландским корням, недалеко от Абердишира, где прошло его детство. Его сильно впечатлил Каллоден – тот самый, где Чарльз Фрейзер из Инвераллочи сражался и умер так бессмысленно столетия назад. Оттуда открывался вид на роскошные природные красоты вокруг, презрительно-равнодушные к человеческой вражде и храбрости. Он писал: «Это было одно из святейших и священнейших мест на земле, где я когда-либо стоял. Я почти наяву слышал звуки бушующей вокруг битвы. Я всегда уходил оттуда в состоянии сильнейшего потрясения».

В августе 1970 года Нильсена поставили во главе корпуса питания для унтер-офицеров Королевской гвардии в Баллатере, где в ежегодном отпуске в замке Балморал находилась королева. К этому времени он уже стал довольно искусным поваром, и его кулинарные навыки – от простых английских блюд до сложных французских (которые он обязан был делать во время визитов высокопоставленных чиновников в Берлине) – высоко ценились всеми офицерами. В Баллатере гвардейцы, когда не маршировали на церемониальном параде, охотились на дичь, и также солдаты всех рангов должны были присутствовать в замке на балу.

В начале следующего года батальон сократили до одной роты, с тех пор известной как Королевская рота. Сокращение сопровождалось напряженной кампанией «Спасите Горцев Аргайла», в которой участвовал и Деннис, но все безрезультатно. После он получил приказ прибыть в 242–ю эскадрилью на станцию «Эйсес-хай» на Шетландских островах. 24 января 1971 года он отправился к последнему месту службы в своей армейской карьере и к поворотному моменту в своей жизни.



Социальная жизнь 242-й эскадрильи в основном крутилась в клубе Мэйбери: там солдаты и их жены общались с местными жителями, расцветали романы. В этом отдаленном уголке мира, где люди все еще оставляли открытыми двери домов и не запирали машины, царила атмосфера незамысловатого дружелюбия. Солдаты по очереди работали в баре. Вечер обычно начинался довольно прилично: люди приходили в своих лучших нарядах и мирно общались, но очень скоро алкоголь и музыка срывали все тормоза, и к концу вечера Мэйбери сотрясался от песен и деревенских танцев. Вечеринка никогда не скатывалась в массовую пьяную драку, поскольку это оскорбило бы миролюбивую натуру и вежливые манеры шетландцев и только унизила бы самих агрессоров. Полковник Нильсен частенько участвовал в танцах в Мэйбери: «Обычно я пил много бренди с колой и меня вытаскивали из моего одинокого угла в середину танцпола. Деревенские танцы давались мне неплохо, и в клубе царило веселье, пока снаружи была непогода и громко завывал ветер».

Однако веселился он, похоже, не совсем искренне, если судить по стихотворению, написанному им в то время:





Все дальше и дальше я удаляюсь
От Мэйбери, где пир горой,
И с грустью
Ночью
Я размышляю
За железной своей стеной.





Красота окружающего ландшафта побудила Денниса заняться хобби, над которым он уже давно раздумывал. Еще с 1969 года его будоражила идея создания видеофильмов, и он регулярно включал проектор во время вечернего отдыха солдат. С благословления начальства он прошел курс режиссера в Биконсфилде, и, когда вернулся на Шетландские острова, у него уже имелось подходящее оборудование, чтобы заснять на камеру землю и морские пейзажи, которые видел во время своих одиноких прогулок в свободное время. Обитатели Шетландских островов гордились своим скандинавским наследием и ежегодно проводили Фестиваль викингов – пышный праздник с сотнями зажженных факелов. Этот фестиваль как раз пришелся на время приезда Нильсена, и он предположил, что его норвежская кровь поможет ему подружиться с этими милыми людьми. Девственная природная красота и чувство необычайного родства с этим местом вызывали у него сильные эмоции, подоплеку которых он сам едва ли понимал:


На Шетландских островах я нашел великую красоту, грусть и поэзию. Дикую пустошь, практически не тронутую человеком и цивилизацией… Я чувствовал себя единым с небом, богами и всеми людьми на земле. В тот краткий миг моей жизни я и в самом деле ощущал свои корни, и меня грело единство с прошлым, настоящим и будущим… Чувство это было столь сильное, что как-то раз я встал на колени, взял горсть влажной земли и размазал ее по своему лицу. Не из этой ли земли я родился? Она была холодной, твердой и успокаивающе-приятной. Я испытал странное щекочущее ощущение: будто я наконец-то оказался дома.


Это воспоминание тревожно по целому ряду причин. Во-первых, называть землю, которую ты втираешь себе в лицо, «холодной, твердой и приятной» – это довольно необычный выбор слов, поскольку холодное и твердое вряд ли будет приятным на ощупь, если только вы не решили заранее, что тепло и мягкость – это для других людей, а холод и твердость куда больше подходят вашей израненной натуре. Кроме того, ощущение «пребывания дома», похоже, было вызвано не столько пейзажем, сколько холодной землей. Был ли этот акт поклонения земле проявлением его скрытой убежденности в том, что смерть – это возвращение домой, возвращение к природе и трансцедентальной реальности, для которой смертная жизнь – не более чем иллюзорная временная остановка в пути? Те же мрачные фантазии были у него еще в детстве, во Фрейзербурге, когда он представлял себя тонущим, поглощенным силой стихии и унесенным к ее истоку с другими мертвецами. Для человека, не скрывавшего своего недоверия ко всем официальным религиям, это довольно странные метафизические измышления. Его скептицизм к этому моменту уже успешно задавил все зачатки религиозности, и Деннис с презрением смотрел на церковь и ее деяния. Но в глубине души у него все еще бурлила примитивная религиозность, которую он отказывался признавать и которая была довольно тревожна по своей сути. Для Денниса Нильсена Бог начинал выглядеть как непостижимый цикл смерти и жизни, цикл, в который уже вступил давным-давно его дедушка, оставив его самого ждать на берегу.

Стихотворение, написанное им об этом периоде жизни, подкрепляет мои мрачные подозрения. Оно носит название «Фитфул-Хед» в честь одного места на побережье Шетландских островов, которое он часто посещал, и заканчивается почти пугающе неуместно для человека, который, по его утверждению, был там счастлив:





Жизни сожалений,
Кости мертвецов,
Море подарило
Фитфул-хед холму.
Миллионы птиц
В вышине кричат,
Седые от отчаянья,
А воздух чист и свеж…
Рука пустая, гладкая,
Ее мне не достать.
Жизнь, как тело моряка,
Вынесло на мель.





Ранее в стихотворении «пустая рука» была «безупречной рукой», но наибольшее беспокойство вызывает строфа в середине стихотворения, которое снова намекает на то, что в разуме этого человека понятия любви и смерти переплелись воедино:





На земле нет магии, как ни посмотри,
Кроме вечного баланса смерти и любви.





Стоя на обрывах Фитфул-Хед, можно почувствовать себя на краю земли, куда прежде не ступала нога человека. Р. Л. Стивенсон[12] писал об этом месте, которое находится так далеко от обычных туристических троп, что его покой нарушают разве что птицы. Если у Денниса Нильсена это уединенное место вызвало лишь крайнюю меланхолию, то, возможно, в этом виновато некое сокрушительное событие в личной жизни.

Летом 1972 года в последние несколько месяцев службы Нильсена под его командование перевели восемнадцатилетнего рядового по имени Терри Финч[13]. Нильсен как раз заканчивал обед в Мэйбери, когда впервые увидел Финча. «Когда он вошел в дверь, мне показалось, что меня как будто током ударили». В течение следующих нескольких недель они успели стать хорошими друзьями и ходили вместе на долгие прогулки по серой пустоши, рассказывая каждый о своей жизни и снимая на камеру пейзажи. Финч разделял интерес Нильсена к киносъемке и помогал ему планировать, монтировать и редактировать фильмы, а также показывать их на проекторе. Многие из этих фильмов были просто кадрами с ними на Фитфул-Хед, где иногда они лежали на траве, уставшие, и болтали. Все это время внутри Нильсена бурлили чувства, в которых он не осмеливался признаться вслух. «Я любил его так сильно, – пишет он, – что мне причиняло боль его отсутствие, когда он уходил куда-то без меня». Он научил Финча пользоваться кинопроектором – таким образом, в глазах окружающих их отношения носили профессиональный характер. Если им случалось обменяться взглядами за общим столом в баре, они тут же отводили глаза, Нильсен – потому что чувствовал себя виноватым, Финч – потому что пребывал в замешательстве. Одной из обязанностей молодого человека было будить Нильсена по утрам. Нильсен всегда просыпался еще до его прихода, но притворялся спящим, чтобы почувствовать его руку на своем плече.

Во многих фильмах, которые они сняли вместе, Нильсен был режиссером, а Финч – актером. Сейчас Нильсен утверждает, что самыми лучшими сценами он считал те, где Финч лежал на земле неподвижно и притворялся мертвым. Это возбуждало его сильнее, чем что-либо еще. Возможно, он наслаждался чувством контроля над кем-то, даже если это было не по-настоящему. Он также признается, что мастурбировал при пересмотре этих сцен позже. Поскольку этих кадров больше не существует, невозможно определить, насколько его воспоминания правдивы.

Терри Финч не являлся гомосексуалом, но был достаточно молод и достаточно сильно скучал по дому, чтобы с радостью принимать симпатию капрала – симпатию, которая становилась тем сильнее и глубже, чем дольше она оставалась невысказанной и неисследованной. Нильсен считал, что Финч боялся собственных эмоций по мере развития их дружбы, и, вероятно, так и было. За все время вместе они не сделали ни одной попытки физически проявить свои чувства, что наверняка закончилось бы плачевно. Два раза их отношения едва не сколлапсировали. После торжественного ужина в местной гостинице они вдвоем отправились выпить в клуб. Финч исчез, и Деннис пошел его искать. Тот лежал на траве снаружи и плакал. Деннис помог ему подняться и вернуться в клуб, а затем проводил до бараков. Финч сказал, что слишком много выпил, и на этом вопрос был закрыт. Во втором случае Деннис сидел вечером в клубе, уже после закрытия бара, и пил. Когда ушли последние посетители, Финч остался с ним наедине. Он подошел к Нильсену и начал плакать, говоря о своей тоске по дому и чувстве одиночества. Нильсен утешил его, и на краткий миг их руки соприкоснулись.

Затем они начали отдаляться друг от друга. Нильсен думал, что тот «усиленно подавлял свои тайные желания», но, скорее всего, эти «желания» были по большей части лишь игрой его воображения. Финч начал отдаляться от него именно тогда, когда начал понимать всю глубину привязанности Нильсена, прекрасно зная, что не сможет ответить на нее взаимностью. Что касается Нильсена, то он, без сомнений, был и сам потрясен силой своих чувств. «Я готов был тогда умереть за Терри Финча, – писал он, вспоминая, как из-за постепенной потери его дружбы впадал в глубокую депрессию. – Я знал, что моя служба в армии завершится через несколько недель и больше я его никогда не увижу. Любая глубокая душевная боль могла выбить меня из колеи в те дни. Я хотел умереть». В одиночестве он пошел на высокий уступ Фитфул-Хед и думал сброситься вниз под крики вездесущих чаек. Затем он вернулся на базу, окончательно подавленный и лишенный надежды.

Последний поступок Денниса Нильсена перед отъездом с Шетландских островов немало удивил его коллег. Он бросил все фильмы, которые снимал с такой заботой и гордостью за последний год, в печь – и сжег их. Разумеется, в их число входили фильмы, которые они с Финчем сняли вместе – больше пятнадцати тысяч футов пленки. Проектор он отдал Финчу в качестве прощального подарка. Это был импульсивный и мелодраматичный жест, который продемонстрировал способность Нильсена стирать воспоминания, уничтожая связанные с ними физические доказательства. Вместе с фильмами перестало существовать и его несчастье.

Или так Нильсену казалось. На следующий день его разум все еще переполняли мысли о Финче: «Когда самолет с ревом взлетал со взлетно-посадочной полосы в Самборо, я видел перед собой лицо Терри Финча. Я представлял его одинокую фигуру, стоящую среди дюн Квендейл-Бэй, представлял, как он глядит на меня снизу, пока самолет поднимался вверх, унося меня прочь из его жизни и исчезая в высоких облаках. С тех пор я его больше никогда не видел».

По его словам, он пребывал в полном отчаянье, и прошло почти два года, прежде чем он сумел восстановиться. Возможно, это прозвучит слишком мелодраматично для тех, чья личная жизнь носит более стабильный характер, но нельзя не задуматься: если бы ему повезло выбрать кого-то более доступного, его путь, приведший к ужасным событиям шесть лет спустя, мог бы стать совсем иным.

Вскоре после этого Терри Финч женился. Деннис Нильсен отправился домой в Стрикен из Абердинского аэропорта, представляя мысленно надпись на своей могиле: «1945–1972, умер в возрасте 26 лет». «Всю жизнь я вынужден был подавлять свои чувства, и вот внезапно они вырвались на волю. Однако их растоптали в прах, оставив меня умирать».

Глава 5

Полиция и государственная служба

Деннис Нильсен служил в армии одиннадцать лет и восемнадцать месяцев – почти полжизни. Ему оставался месяц до двадцать седьмого дня рождения, когда он завершил свою военную карьеру в звании капрала и получил медаль за Общую службу (в южных Арабских Эмиратах). Его поведение, согласно уставу, было отмечено как «превосходное». Он по сей день остается членом Ассоциации общественного армейского питания. Когда его спросили, почему он не записался в армию снова, он ответил: в том возрасте он был еще достаточно молод, чтобы попробовать построить карьеру где-нибудь еще. Что в целом правда, но не полностью. Он постепенно разочаровался в мировоззрении военных, особенно после того, как оно отразилось на проблемах в Ирландии (о которых в Мэйбери поступала как надежная информация, так и свежие сплетни), и все больше чувствовал себя неуютно на стороне «угнетателей». Грубо говоря, его наняли кормить тех, чья работа – убивать по приказу правительства. Сперва он находил эту роль безвкусной, затем – аморальной. Центральный этический принцип, которым так гордилась армия, заключался в подчинении приказам без вопросов, и этот принцип больше всех остальных причинял капралу Нильсену боль: как может умный и чувствительный человек убить другого человека только потому, что так ему приказал старший по званию? Последней каплей для него стало Кровавое воскресенье 1972-го, когда члены британской армии уничтожили множество протестующих в Лондондерри. Деннис Нильсен пребывал в ужасе: как оказалось, представители закона и порядка могут демонстрировать точно такое же отсутствие совести, как и террористы, и он почувствовал себя преданным. Последовавшая за этим практика интернирования – то есть заключения людей под стражу без суда и следствия, а также слухи о пытках окончательно убедили Нильсена, что в армии ему не место. Он наслаждался товариществом, но его пугал военный менталитет.

Около пяти недель Деннис провел дома, в Стрикене, между октябрем и декабрем 1972-го, раздумывая, что делать дальше. Его терзали настойчивые сомнения в своем будущем. Армейский офицер по трудоустройству демобилизованных предложил ему остаться в сфере общественного питания, устроиться в полицию или охранником в тюрьму. Мать же больше беспокоилась о его полнейшей незаинтересованности в браке. Если она затрагивала с ним эту тему, он просто от нее отмахивался. Она припоминала: когда он был подростком, если требовалось пригласить кого-то на танцы, то он всегда выбирал свою сестру Сильвию. Однажды ему прислали анкету из брачного агентства, которое организовывало свидания между незнакомцами, и он спросил мать, как ему стоит себя описать. «Привлекательный», – ответила она, и он был немало удивлен таким эпитетом. Заполненную анкету отправили обратно в агентство, и вскоре ему прислали фотографию подходящей девушки, но из этого так ничего и не вышло.

Отношения с его братом Олафом никогда не отличались особой теплотой, а после одного случая расстроились окончательно. Деннис поехал в гости к Олафу и его жене, у которых гостила в то время еще одна супружеская пара во Фрейзербурге. Они пили и смотрели телевизор. Показывали фильм «Жертва», в котором Дик Богард играл женатого мужчину, объявившего своей жене, что изменил ей с мужчиной. То был честный и дерзкий для того времени фильм, первый на подобную тему в британском кинематографе, но в собравшейся компании его восприняли с осуждением. Деннис был в ярости: он чувствовал это осуждение так остро, как будто оно было направлено на него самого. Позже в отеле «Стейшн» последовала ссора, в процессе которой Деннис оскорбил брата и был выпровожен наружу. Кто-то успел ударить его, отчего у него остался синяк и пошла кровь. Когда он наконец вернулся домой в Стрикен в середине ночи, он еще два часа просидел в садовом сарае, отказываясь заходить в дом, хотя Адам и Бетти знали, что он там, и звали его внутрь. Он так и не рассказал им о случившемся, и Бетти, как обычно, уважала желание сына хранить свои секреты. Вскоре после этого Олаф сказал ей, что подозревает брата в гомосексуальности. Нильсен писал: «Я больше никогда с ним после этого не разговаривал. Он представлял собой все то, что меня так расстраивало (особенно мои подавленные желания). Он был единственным во всей семье, кто догадался о скандальных аспектах моей бисексуальности, и за это знание я с полным правом его ненавидел».

Деннису постоянно снились кошмары о его пребывании в Арабских Эмиратах. Очевидно, кошмары эти были вызваны большим количеством алкоголя и классической музыки. Его мать припоминает, что тогда он засиживался допоздна, слушая музыку и сочиняя стихи. Он был угрюмым, необщительным и словно чужим в этом доме.

Было ясно, что Деннис не останется в Стрикене надолго: он попросту не вписывался в семью. В своем беспокойном состоянии он решил, что сменить одну форму на другую будет естественным и традиционным развитием событий, а значит, стоило стать или тюремным надзирателем, или полицейским. Он выбрал последнее и в декабре 1972 года присоединился к Столичной полицейской академии в районе Хендон на севере Лондона. Пройдя шестнадцатинедельный курс подготовки, он был назначен в отдел «Q» полицейского участка на Виллесден-Грин в качестве констебля Q287, где пробыл ровно год.

Человек, чье недовольство авторитарной властью только росло, мог совершить подобный выбор лишь за неимением лучшего. Он придерживался левых взглядов, которые только укреплялись при виде опасной агрессии, проявляемой некоторыми полицейскими: слишком уж явно они наслаждались возможностью применять насилие на тех, кто сопротивлялся аресту. Что касается его самого, по его словам, «за год моей работы в полиции я ни разу не вытащил из-за пояса свою дубинку, не напал ни на одного полицейского, заключенного или гражданского». Стоит заметить, однако, что у него не было особого повода сделать это, поскольку его обязанности в качестве младшего констебля были не слишком обременительны – хотя он совершил несколько арестов и привык появляться в суде. С другой стороны, он прекрасно знал, что полиции часто приходилось разбираться с проблемами, которые создавали людям некомпетентные или неопытные политики, и иногда полицейских обвиняли в том, что они – лишь инструменты для исполнения плохо придуманных законов. Неудивительно, что многие честные полицейские быстро впадали в уныние, измотанные всепоглощающей работой.

Знакомый Нильсена из полицейской академии, Йен Джонсон, был назначен в Виллесден-Грин одновременно с ним, и в апреле 1973-го их обоих отправили на опознание тела в морг за Брент-Таун-Холл. Их сопровождал присматривающий за ними более опытный полицейский, Питер Уэллстед, который должен был оценивать их поведение в подобных ситуациях:


Мы входим в тесную старую комнату, похожую на закулисье мясной лавки. На длинных металлических столах лежат вскрытые тела. В основном старики, чьи головы поддерживают деревянные бруски, а на лицах застыли разнообразные гротескные гримасы. Каждый разрезан от шеи до пупка, грудная клетка и ребра распилены таким образом, чтобы коронер мог добраться до сердца и легких. Часть затылка открыта, чтобы обеспечить доступ к мозгу… На одном из столов вместе с еще не вскрытым телом очередного старика лежит неожиданное на их фоне тело молодой девушки с ярлыком на левом запястье. Йен несколько бледнеет. Меня же зрелище почти очаровало… Мы вышли на свежий воздух. Оба бледные и серьезные. Йен чувствовал себя нехорошо. Пит знал, что мы впечатлились, и посмеялся над нами. «Вы увидите еще немало такого на работе», – сказал он. И оказался прав.


Питеру Уэллстеду новичок нравился, и он с удовольствием с ним общался, но заметил, что смутное чувство неудовлетворенности липнет к тому, будто вторая кожа. Нильсен признавал, что был разочарован отсутствием того крепкого товарищества, к которому он привык в армии – все из-за анонимной лондонской жизни: солдаты были вынуждены проводить все свое свободное время вместе, в то время как полицейские после рабочей смены обычно расходились в разных направлениях, к своим домам и женам. Деннис Нильсен оказался предоставлен сам себе, и этого оказалось мало. Жизнь в большом городе не бросает потенциальных друзей к твоим ногам, ты должен найти их сам. Нильсен никого в Лондоне не знал и чувствовал себя неловко – ощущение одиночества в толпе с годами лишь усиливалось. Его решением стал распространенный среди молодежи выбор: он часто посещал пабы и обнаружил огромное подпольное гомосексуальное сообщество, которое собиралось в определенных общественных заведениях в определенных районах города. На самом деле называть это «сообществом» было бы жестоким преувеличением, поскольку большинство мужчин, посещавших эти пабы, были заинтересованы исключительно в потенциальных сексуальных партнерах, которых они старались держать подальше от остальной своей социальной жизни. Они ходили в эти пабы только для того, чтобы показать себя, раздавая направо и налево взгляды, полные обещания оргазма. Всем своим видом они демонстрировали, что от них не стоит ожидать чего-то большего. Самый знаменитый из этих пабов – тесный «Колерн» в Эрлс-Корт, первый паб, который Деннис Нильсен обнаружил, и самый важный для его инициации в местную гомосексуальную субкультуру. В начале 1973-го он встретил там мужчину, которого тайком провел в свою комнату в Академии. Это был неудовлетворительный и унизительный для него опыт.

В августе того же года в пабе «Кинг Уильям IV» в Хэмпстеде он встретил еще одного мужчину, парой лет младше его самого, сына бывшего полковника. Они вместе провели ночь в его комнате в общежитии для полицейских, и для Нильсена это стало первым опытом анального секса (который затем повторился лишь однажды). Гораздо важнее здесь то, что он заново ощутил романтическое влечение, когда-то связавшее его с Терри Финчем в последние месяцы его военной службы. Он был готов связать себя с этим человеком на всю жизнь и считал, что мог бы построить с ним постоянные отношения. Но его выбор снова пал не на того. Дерек Коллинз[14] не показывал особой заинтересованности в Нильсене и не собирался отвечать на его чувства. Наоборот, он наслаждался возможностью «валять дурака» с разными партнерами, и хотя они с Нильсеном виделись еще несколько раз позже, между ними не возникло никакой особенной дружбы. «Он хотел всех – и никого», – писал Нильсен, вскоре осознавший, что его надежды снова не оправдались. Говоря по правде, Коллинз не давал ему поводов считать иначе, он сам все для себя решил. Нильсен смирился с неизбежным и пытался утешиться растущим числом случайных встреч:


Бесконечный поиск партнеров на одну ночь по всем пабам города разрывал мне сердце… Перед глазами мелькал поток чужих лиц и тел – чисто символическое наполнение пустой жизни. Чужая квартира – еще не дом, а секс – это еще не отношения. Мы только одалживали наши тела друг другу на время в поисках внутреннего спокойствия.


Случай с Дереком Коллинзом и последовавшие за ним беспорядочные половые связи окончательно убедили Нильсена, что он не может оставаться в полиции, если хочет поддерживать видимость приличного человека. Он уволился в декабре 1973 года, удивив этим всех своих коллег, которые совершенно не понимали, почему он вдруг захотел уйти. Питер Уэллстед сказал, что с обязанностями своими Нильсен справлялся хорошо и вроде бы получал от работы удовольствие – во всяком случае, никогда от нее не увиливал. Нильсен ушел со средним послужным списком и без каких-либо жалоб и замечаний. Никто не знал, что однажды он посветил фонариком в окно машины, припаркованной на Экзетер-роуд, и увидел двух мужчин, «ведущих себя непристойно». Он не смог заставить себя арестовать их.

В первые четыре месяца 1974-го Нильсен был безработным и остался почти без денег. Кроме того, ему негде было жить, что явилось для него неприятной неожиданностью, поскольку прежде ему всегда предоставляли жилье. Он снял комнату в доме № 9 на Мэнстоун-роуд и продал свою медаль за Общую службу за восемь фунтов стерлингов, чтобы заплатить за нее. В эти месяцы неопределенности он работал охранником в различных государственных учреждениях, включая здание Министерства обороны в Уайтхолле, здание парламента на Бридж-стрит и здание Старого Адмиралтейства.


Вечерами, в тишине, я мог собраться с мыслями и как следует расслабиться после лихорадочной беготни в качестве полицейского. У меня даже появилось время посетить некоторые выставки в галерее «Тейт» на Горст-роуд (я помню, что там было много чучел животных и огромных черепах с Галапагосских островов).


Работа охранником навевала на него ужасную скуку, особенно после карьеры в вооруженных силах, наполненной активностью, событиями и даже творчеством. В мае 1974-го он уволился из охранного агентства и спустя неделю набрался смелости подать заявку на пособие по безработице. Появиться в Центре занятости на Харлесден-Хай-роуд ему было неловко и унизительно: в своих собственных глазах он выглядел абсолютно бесполезным.

Затем Нильсена пригласили на собеседование, где предложили ему место на государственной службе. Двадцатого мая он отправился на собеседование с комиссией Регионального офиса в здании Ханвэй-Хаус, на площади Рэд-Лайон, чтобы определить, стоит ли назначить его на должность клерка в Министерстве по вопросам занятости населения. Собеседование прошло успешно, и с учетом его опыта в войсках общественного питания было решено, что лучше всего назначить его в кадровое агентство на Денмарк-стрит, в самом центре лондонского Вест-Энда, неподалеку от Чаринг-Кросс-роуд. Кадровые агентства под руководством Комиссии по трудоустройству рекламируют доступные вакансии, в основном низкооплачиваемые и не требующие особых навыков, и помогают облегчить ситуацию с безработицей в городе. Люди могут зайти туда с улицы, посмотреть доступные варианты и договориться с клерком о собеседовании. Кадровые агентства разбросаны по всему Лондону, и огромный филиал на Денмарк-стрит специализируется на постановке рабочей силы в гостиничный и ресторанный бизнес, для чего прекрасно подходит его расположение в центре города. Большинство людей, которые через него проходят, являются иностранцами.

Деннис Нильсен появился в офисе этого кадрового агентства на Денмарк-стрит с письмом для мистера Хокинса и подумал, что «стоит попробовать». Он остался там на следующие восемь лет и все еще там работал, когда его арестовали 9 февраля 1983 года.


Мне нравился творческий и позитивный аспект общественной работы, заключавшейся в предоставлении вакансий безработным. Каждую неделю число успешных предложений работы позволяло мне по-настоящему гордиться собой.


С самого начала в офисе чувствовалось некое напряжение, поскольку Нильсен не терпел бюрократию и желал как можно скорее видеть результаты, в то время как многие из его коллег имели менее агрессивный подход. Его прямолинейность – давало о себе знать бьюкенское правдолюбие – не вписывалось в их безмолвное принятие существующих правил. И все же он с головой погрузился в изучение новой профессии и очень скоро изобрел собственный метод собеседований – который, к его сожалению, ему не так уж часто давали применить, поскольку большая часть его работы заключалась в телефонных звонках.

На раннем этапе Нильсен не ввязывался в деятельность профсоюза, чтобы на «испытательном сроке» не привлекать к себе лишнего внимания. Но он продолжать наблюдать и учился у двух активистов, Энди Пауэра и Йена Уотсона, отвечавших за большую часть профсоюзной деятельности в их подразделении. Остальные их коллеги были к этому равнодушны. Социальной жизни у него фактически не существовало, поэтому он посещал различные собрания левых активистов, где его убеждали присоединиться к Интернациональному социалистическому движению, чему он сопротивлялся, поскольку его не привлекали основные догматы. Он утверждает, что во время работы госслужащим оставался политически независимым, и, действительно, так и не присоединился ни к одной существующей партии. С другой стороны, собраний правых и консерваторов он не посещал. Не остается никаких сомнений в том, какой стороне он симпатизировал больше.

Вся его социальная жизнь была ограничена несущественными знакомствами на одну ночь в различных пабах. Все – анонимные и никогда больше в его жизни не появлявшиеся. Иногда Нильсен шел к мужчине домой, а иногда приводил их к себе, в свою тесную маленькую комнату. Когда арендодательница на Мэнстоун-роуд стала возражать против этих таинственных ночных посетителей и потребовала, чтобы Нильсен съехал, он снял комнату чуть побольше в доме № 80 на Тейнмаунт-роуд, где арендодательница была более терпимой. 1974–1975 годы у Нильсена состояли из беспорядочных половых связей и депрессии. Достигнув возраста двадцати восьми лет без какого-либо особого сексуального опыта, Нильсен компенсировал потерянные годы намеренной развязностью. Все его знакомства случались в пабах, особенно в «Уильяме IV» в Хэмпстеде и в «Сэлисбери» на Сейнт-Мартин-лейн; некоторые пабы были известны как исключительно гомосексуальные, в то время как другие становились таковыми только в определенные дни или часы. Среди этих пабов – «Блэк Кэптен» в Кэмден-таун, «Голден Лайон» на Дин-стрит, «Чемпион» в Бэйсвотер-роуд, и, разумеется, «Колерн» в «Эрлс-Корт». Кроме того, «Пиг-энд-вистл», ныне закрытый, был особенно приятен по воскресеньям в обеденное время, и именно там Деннис Нильсен встретил множество знакомых, известных общественности.

Такие знакомства всегда таили в себе риск подвергнуться шантажу или нападению, и обычно, когда человек осознает этот риск, бывает уже слишком поздно. Шантажировать Нильсена не пытались, поскольку с него, в общем-то, совершенно нечего было взять, но и у него случались неприятные моменты. Сам он тоже был виновником одного неприятного инцидента, который предзнаменовал грядущие события.

Молодой человек по имени Дэвид Пейнтер обратился в кадровое агентство, где работал Нильсен, в поисках подработки. Ему было семнадцать, и, хотя Нильсен этого не знал, обеспокоенные родители считали его пропавшим без вести. Подходящих вакансий не нашлось, так что Пейнтер ушел. Несколько часов спустя Нильсен случайно столкнулся с ним на улице, завязалась беседа, окончившаяся тем, что парень согласился пойти к Нильсену домой на Тейнмаунт-роуд. Они немного выпили и посмотрели вестерн на проекторе Нильсена. Затем Дэвид Пейнтер отправился в постель, и Нильсен последовал за ним. Он предложил ему секс, но Пейнтер отказался и уснул. Когда он проснулся, над его лицом нависла камера. Пейнтер запаниковал, порвал одежду на Нильсене, раскидав ее по комнате, и начал кричать, пока наконец не сломал руку об стеклянную перегородку. Нильсен, оставив свои попытки взять его под контроль, позвонил в «Скорую» и в полицию. В отделении полиции на Виллесден-Грин, где работал до этого сам Нильсен, его долго допрашивали и не отпускали до тех пор, пока из больницы не подтвердили, что мальчик не подвергался серьезным домогательствам. Родители Пейнтера не стали писать на него заявление, потому что не хотели доводить дело до суда, так что об инциденте быстро забыли. Нильсен утверждает, что той ночью Пейнтер вдруг впал в ярость совершенно без причины, но можно не сомневаться: что-то в поведении Нильсена его тогда напугало.

Однако в депрессию его вгоняли не столько опасности, связанные со случайными связями, сколько их мучительная эфемерность. Нильсен начинал думать, что он будет одинок всегда. Коллеги по работе находили его разговорчивым и красноречивым, однако скучноватым, и ему не хватало чувства меры: он никогда не понимал, когда стоит прекратить говорить (даже когда его собеседники демонстративно закрывались от него газетой), и продолжал озвучивать свои монологи так, как будто собеседник проявлял к нему глубочайший интерес. Возможно, он немного скрашивал свое одиночество, пытаясь укрепить дружбу с коллегами после работы, но обычно все ограничивалось несколькими стаканами в пабе рано вечером, после чего он обычно уходил один, и за исключением этого ни с кем особо не общался. Так что бесконечный поиск компании продолжался – среди людей, которые его не знали и знать не хотели. «Проблема знакомства в пабах заключается в том, что все, кого ты там встречаешь, потом неизменно уходят».

Несмотря на беспорядочные связи, в вопросах секса он придерживался на удивление ханжеских и пуританских взглядов. В отличие от многих людей с его статусом, он не выносил идею секса в общественном месте (туалетах и кинотеатрах) и сам осуждал тот образ жизни, который вел. Анонимный секс, писал он, «только углубляет чувство одиночества и ничего не решает. Беспорядочные половые связи – это болезнь. Это как азартные игры: ты знаешь, что проиграешь, но все равно продолжаешь играть». Или: «Секс в своем естественном смысле – это как подпись в конце письма. Сама по себе эта подпись ничего не значит. Подпись сделать легко, а вот сочинить хорошее письмо – куда сложнее».

Нильсен постоянно помещал себя в такие обстоятельства, где обречен был раз за разом терпеть разочарование – как будто подсознательно сам считал, что не заслуживает ничего хорошего. В то же время его фантазии с зеркалом приобретали все более и более причудливый характер. Он мог полностью погружаться в мир воображения, не боясь быть там неправильно понятым или недооцененным – ни собой, ни другими.


В эти одинокие годы я становился все более и более зацикленным на себе и выражал свои сексуальные потребности на своем собственном теле. Я ревностно охранял его от чужих посягательств. Только мне было разрешено в это тело входить. Мои самые лучшие сексуальные приключения случались именно с помощью зеркала. Чтобы отстраниться от этого образа и не идентифицировать его с собой напрямую, в моем воображении из бессознательного тела оно стало мертвым. Меня часто посещал образ мертвого Деса Нильсена. Мертвый Дес Нильсен казался столь же естественным, как мертвый Эндрю Уайт много лет назад.


Только так, по его словам, он мог достигнуть состояния «эмоционального и физического совершенства». Дальше становилось только страннее: в этих фантазиях он видел себя подвешенным за руки или прикованным к стене, пока кто-то его насиловал. Совершенно неясно, как насильник в этих фантазиях мог быть кем-то иным, кроме него самого.

Если это нездоровое психическое состояние указывает на расстройство личности и искаженные нарциссические симптомы, то оно уж точно не улучшилось от шокирующих новостей, которые Нильсен получил из Норвегии. Нотариус из Бергена написал ему, что отец, которого Деннис никогда не видел, скончался, и его имущество поделили между наследниками. Деннис унаследовал чуть больше тысячи фунтов стерлингов от незнакомца, который женился еще трижды после развода с Бетти Нильсен и закончил свои дни в Гане. Деннис внезапно понял, что у него есть сводные братья и сестры, разбросанные по миру, которых он, вероятно, никогда не увидит. Однако гораздо важнее было откровение о том, что его умершего отца на самом деле звали Олаф Магнус Моксхайм, а «Нильсен» – лишь его псевдоним. Фамилия Моксхайм в Норвегии довольно редкая, ее носят лишь представители нескольких семей в окрестностях Хеугесунна. Никто не знал, почему Олаф Магнус решил, что обязан создать себе новую личность, но новости эти повлияли на Денниса очень сильно: и без того не уверенный, где его место и почему его фантазии такие странные, теперь он обнаружил, что он даже не тот, кем всегда себя считал. Единственное, в чем он был уверен, испарилось в одно мгновение: оказывается, его даже звать должны были по-другому – «Деннис Моксхайм».

Однако полученное от отца наследство существенно улучшило его материальное положение. Он устал жить в старой тесной комнате и хотел нормальную квартиру с садом. Теперь у него появились деньги, чтобы воплотить свои амбиции в жизнь. В то же время он нашел того, кто был вполне готов жить с ним вместе. Однажды вечером в ноябре 1975-го рядом с пабом «Чемпион» на Бэйсвотер-роуд он увидел молодого человека, к которому приставали двое мужчин постарше, вмешался и увез его к себе домой на такси на Тейнмаунт-роуд. Молодого человека звали Дэвид Галликан, ему было около двадцати, он был блондином, носил серьги и слегка подводил глаза. Жил он в хостеле в «Элрс-Корт» и большую часть своей молодости бесцельно дрейфовал от одного человека к другому. Родился он в городе Уэстон-сьюпер-Мэр, был безработным, и никаких амбиций у него не было. Тем вечером он остался с Нильсеном, и утром они договорились попробовать построить постоянные отношения. После всего одной совместной ночи – очень глупое решение, но Нильсен был полон планов по созданию собственного «дома» и практически похитил первого же человека, который, как ему казалось, этому дому подходил. Что касается Галликана, то для него что угодно было лучше хостела, и он пассивно позволил себя убедить. Нильсен ни на секунду не задумывался о том, что они совершенно друг другу не подходят.

Арендодательница не возражала против того, чтобы Дэвид Галликан остался у Нильсена на пару ночей, пока они ищут квартиру. Нильсен связался с агентством недвижимости, которое находилось напротив станции метро Виллесден-Гарден, и ему сказали, что в доме № 195 на Мелроуз-авеню свободна квартира с выходом в сад, с платой авансом. Они вдвоем отправились посмотреть квартиру и сразу же решили ее взять, хотя ее требовалось обставить мебелью. С наследством из Норвегии Деннису хватило денег, чтобы постараться уютно украсить дом. Они перенесли свои вещи на Мелроуз-авеню и стали там обживаться. Поскольку Галликан получал дополнительное пособие, инспектор из Департамента здоровья и социальной безопасности приходил оценить и одобрить условия проживания.

Самой привлекательной частью жилища был сад на заднем дворе, который тогда еще выглядел пустым клочком земли, усеянной мусором. Они собрали весь мусор и выбросили его на пустырь за домом, построили забор, выложили каменную дорожку, посадили деревья, кусты и небольшой огород. Почти всю работу пришлось проделать Галликану, поскольку Деннис находился в кадровом агентстве на Денмарк-стрит пять дней в неделю. Нильсен договорился с арендодателем, что доступ в сад должен быть только у них двоих, поскольку они единственные уделяли ему внимание. Другие жильцы не выказывали ни малейшего интереса и не предлагали помочь, пока сад не оформился и не стал выглядеть достойно, с яблонями и сливами в цвету (так он выглядит и по сей день), и вот тогда они тоже захотели получить в него доступ. Нильсен заблокировал аллею со стороны дома, чтобы туда точно никто не смог зайти (сам он заходил через французские окна прямо из квартиры). Огромный сад в его личном распоряжении позже окажется одновременно и важнейшим преимуществом, и ужасным для него искушением.

Из зоомагазина «Дворец в Стране Чудес» на Виллесден-Хай-роуд Нильсен принес пластиковый пруд за десять фунтов стерлингов и как-то в выходные поставил его в саду. В другом зоомагазине на Виллесден-Гарден Галликан купил крошечного черно-белого щенка, вернее, попросил Нильсена его купить. Нильсен поначалу отнесся к идее скептически и предупреждал Галликана, что собака – это большая ответственность, и ее потом нельзя будет просто выбросить. Но Галликана не так просто было сбить с намеченной цели, и он гордо отнес собаку домой в своей куртке. Слыша звуки, раздававшиеся из-под куртки, Нильсен окрестил собаку Блип[15]. Она стала «их» собакой и вместе с садом помогла укрепить хрупкие отношения.

C Тейнмаунт-роуд Нильсен принес в новый дом волнистого попугайчика по кличке Хэмиш (умевшего говорить только одно слово: «Отвали»), а затем их зверинец пополнила кошка, которую Галликан нашел рядом с домом еще котенком и взял к себе. Ее назвали «Ди-Ди», предположительно в честь Денниса и Дэвида. Галликан не только работал в саду, но и покрасил стены в квартире, повесил на них репродукции Каналлетос, на кухню установил большой холодильник, а в гостиную добавил удобные кресла – и тогда квартира стала довольно уютной. В период жизни на Мелроуз-авеню Нильсен снял фильм, который показывает, как приятно там было и как разительно эта квартира отличалась от обстановки на Крэнли-Гарденс, где Нильсен был арестован годы спустя. Контраст этот кроется не только в обыкновенном домашнем декоре, но и в том, как отражалось на квартире психическое здоровье жильца: счастливая атмосфера на Мелроуз-авеню была заснята в 1976 году, еще до того, как личность Нильсена радикально изменилась. В то время как потрепанная и неухоженная квартира на Крэнли-Гарденс явно служила домом для человека, который успел стать серийным убийцей.

В период совместного проживания с Дэвидом Галликаном Нильсен перестал бродить по пабам Вест-Энда. Он проводил почти все свободное время дома. Купил небольшую печатную машинку, на которой делал работу для профсоюза по вечерам, и у них имелась большая впечатляющая коллекция фильмов, проектор и экран. Вместе с животными они составляли некое подобие семьи.

Однако отношения так и оставались хрупкими, поскольку они были искусственными с самого начала: Нильсен изобрел их, а Галликан, теперь имеющий прозвище Твинкл, пассивно позволял себе быть частью этого изобретения. Между ними не имелось никакой глубокой привязанности, и хотя время от времени между ними случался секс, Твинкл вел себя отстраненно и не проявлял заинтересованности (они спали на разных кроватях). Вероятно, его пассивность в какой-то мере подсознательно привлекала Нильсена, иначе их отношения не продлились бы два года. В то же время Твинкл продолжал искать партнеров на стороне и не придавал отношениям большого значения. Нильсен оплачивал большинство его счетов даже тогда, когда Твинкл нашел работу в качестве помощника бармена в «Тревеллерс-Фэйр» на станции Паддингтон, а заработанные там деньги тратил на гомосексуальные бары по вечерам. Однажды в воскресенье родители Галликана приехали на ужин и выразили свое одобрение: им нравилось, что их сын перестал дрейфовать и наконец остепенился. Также однажды в гости заехал сводный брат Нильсена Эндрю Скотт с его немецкой женой. Эти визиты словно бы подтверждали его нормальность, но лишь на поверхности. Похожим образом, когда Нильсен привел Твинкла на рождественский корпоратив на Денмарк-стрит, он тем самым продемонстрировал, что больше не один, что ему тоже, вопреки распространенному мнению, есть кого привести с собой. Наряд Твинкла тогда многих удивил, особенно управляющий персонал, что только рассердило Нильсена, поскольку он был не из тех людей, которые извиняются за право человека одеваться так, как ему заблагорассудится. Только после этого на коллег снизошло озарение, что Нильсен может быть как минимум бисексуален – если его спрашивали об этом напрямую, он отвечал утвердительно и переводил разговор на другую тему.

В апреле 1976 года Нильсен страдал от острой боли в животе. На обследовании выяснилось, что у него проблемы с желчным пузырем, но операции ему пришлось ждать еще два месяца. В эти два неприятных месяца Нильсен стал предельно раздражительным, постоянно ругал Галликана за его глупость, и они часто ссорились из-за пустяков. 16 июня 1976 года его оперировал в больнице «Виллесден-Дженерал» доктор Кирк, и камень из желчного пузыря был удален. За полторы недели, которые он провел в больнице, Галликан навестил его только один раз, и то лишь после телефонного звонка. Надежды Нильсена на то, что эти отношения сложатся, начали испаряться. Мягкая и застенчивая натура Галликана не могла перевесить интеллектуальную пропасть и разницу в интересах между ними; к тому же он устал от высокомерных придирок Нильсена.

Оба начали приводить домой незнакомцев, и между ними стало скапливаться напряжение. Семнадцатилетний юноша, которого как-то привел Твинкл, после большого количества выпивки закончил вечер уже в постели Нильсена, и наутро оба просто ушли на работу, оставив парня в квартире. Тот выкрутил счетчики газа и электричества и ушел, прихватив всю найденную наличность.

Один случай заслуживает особого упоминания за свою уникальность. Нильсен встретил девушку из Швейцарии по имени Элизабет, которую привел домой на Мелроуз-авеню для секса. Их занятие любовью оказалось полностью удовлетворительным и подтвердило веру Нильсена в то, что он может заниматься сексом и с женщинами с таким же удовольствием, как и с мужчинами. Считать себя бисексуалом, а не гомосексуалом, ему нравилось больше, поскольку это означало, что он не так уж сильно отличается от большинства мужчин, и на следующее утро на работе он даже не пытался спрятать засосы и укусы, полученные той ночью.

Напряжение в паре все росло, пока не стало очевидно, что этим отношениям пора положить конец. Летом 1977–го Нильсен в приступе гнева велел Галликану убираться, и тот собрал вещи и ушел в поисках нового опекуна. Сам Галликан утверждает, что ушел спонтанно, сам по себе, что явно оскорбило бы Нильсена до глубины души, поскольку он считал Галликана ниже себя в интеллектуальном плане и зависимым от него в плане социальном. Быть «оставленным» таким человеком стало бы для него величайшим оскорблением. В любом случае единственная попытка Нильсена создать отношения провалилась, и это убедило его, что он, возможно, просто не создан для совместной жизни. Поэтому всю свою привязанность он выплескивал на Блип, всю свою похоть – на анонимные ночные знакомства в пабах, всю свою жалость к себе заливал выпивкой, а всю свою бурную энергию посвящал работе. Работа стала его одержимостью, заменой всему в его пустой жизни, и поскольку он, похоже, не умел показывать свою заботу людям так, чтобы они могли ее заметить и принять, он решил заботиться о расплывчатом всеобщем благе человечества.

Нильсен утверждает, что оказался втянутым в профсоюзную политику случайно, «из-за стыда и смущения моих коллег, которые держали все механизмы демократии в своих руках, но оставались к ним безразличны». На ежегодном общем собрании филиала профсоюза на Денмарк-стрит никто не соглашался на должность организатора, так что Нильсен вызвался добровольцем. Им двигало сильное чувство долга, так что он быстро увлекся своей задачей и вскоре подвинулся до председателя.

Работая в кадровом агентстве отельного и ресторанного бизнеса, нетрудно начать возмущаться откровенной эксплуатацией работников кухни и официантов и в ресторанах, и в отелях. Таким работникам, как известно, платят ужасающе мало, и лишь некоторые владельцы заведений могут устоять перед искушением нанимать иностранцев, у многих из которых нет официального разрешения на работу и которые согласны работать много часов подряд за жалкие гроши, лишь бы их не депортировали. Другими словами, в подразделение на Денмарк-стрит регулярно приходили одни из самых низкооплачиваемых работников во всем Лондоне, и их положение не могло не волновать Нильсена, который и так считал, что хуже всего в обществе обращаются со слабыми и угнетенными. Его энтузиазм, как и антиправительственные значки, которые он иногда носил, ничуть не прибавлял Нильсену очков в глазах начальства, и хотя он старался придерживаться «полной свободы судить о каждом случае в согласии с фактами, совестью и опытом», нельзя было не заметить, что его «совесть» неизменно решала дела в пользу работников.

Нильсен активно участвовал во многих активностях в конце 1970-х, что значительно снизило его шансы на повышение. Его постоянное присутствие на акциях протеста считалось постыдным для руководства, его призыв к оружию казался оскорбительным для тех, кто выбирал более осторожный подход, включая многих других членов профсоюза. Он был слишком увлечен, слишком импульсивен, слишком яростен; коллеги часто гадали о том, какие глубокие внутренние проблемы подкармливали его маниакальную страсть к борьбе.

Первым эту сторону Нильсена пробудил конфликт в заведении «Гарнерс Стейк-хаус» в 1977-м, вызванный бесцеремонным пренебрежением по отношению к чернокожим и иностранным работникам. Его сфотографировали среди пикетчиков, и какая-то женщина обрушилась на него с руганью, сказав, что пара лет в армии пошла бы ему на пользу. «Кэпитал-Радио» связалось с ним для интервью (слухи о его яростных тирадах уже успели распространиться), и он договорился участвовать в передаче с Джейн Уолмслей. Но тут вмешалось руководство, запретив раскрывать его личность: разрешать своим сотрудникам публично высказываться в пользу рабочих шло вразрез с политикой Комиссии по трудоустройству. Однако влияние Нильсена было столь велико, что на Денмарк-стрит отказывались заполнять вакансии для «Гарнерс Стейк-хаус», пока конфликт не разрешится, что произошло лишь несколько месяцев спустя, хоть и не в пользу уволенных работников. Нильсен считал, что во всем виновато человеческое равнодушие: слишком многие готовы были бороться только за собственное благо, но не за чужое.

В сентябре 1978-го Нильсен подал заявку на поступление в Школу председателей в Университете Суррей, и его приняли. Это было хорошее время: он общался с высокопоставленными членами профсоюза (Кейт Лосинка, Пенни Джадж, Лен Левер) и наслаждался свободой выражать свои спорные взгляды, зная, что к ним прислушаются (здесь-то уж никто не закрывался от него во время разговора газетой!). Укоренившиеся на верхних ступеньках иерархии члены профсоюза нравились Нильсену куда меньше, чем радикально настроенная революционная молодежь, собиравшаяся в Гилфорде. Нильсену было почти тридцати три, но из-за армии его зрелость наступила позже, так что теперь он испытывал тот прилив бескомпромиссного идеализма, который обычно испытывают лет в двадцать. Он нашел свое место, он знал, что должен делать, он остался с молодежью и презирал умеренных «стариков».

В долгой череде индустриальных конфликтов, не касающихся профсоюза напрямую, Нильсен выступал в роли поддержки – раздавал буклеты, участвовал в акциях протеста, убеждал людей своей догматической риторикой. Удивительно, что он способен был видеть лишь те аспекты вопроса, которые поддерживал. Компромисс и обоюдное согласие сторон для него были под запретом – тем самым он демонстрировал одновременно и бьюкенские гены упрямства, и собственную опасно упрощенную картину мира. В 1978 году свет увидел рождение «монохромного человека», человека крайностей и противоположностей, махинейхского двухголового монстра.

Самый бурный конфликт касался самой государственной службы. 25 ноября 1980 года правительство отказалось от Соглашения по оплате государственной службы, подписанного в 1974 году, что вызвало яростные протесты по всей стране. Всех членов профсоюза призывали выйти на улицу с маршем протеста, чтобы выразить свои чувства по этому поводу. Так совпало, что в тот же день филиал на Денмарк-стрит праздновал свой пятидесятилетний юбилей, и на торжество пришли члены парламента, владельцы отельного бизнеса и другие высокопоставленные персоны, которые ели канапе и произносили речи. Ко всеобщему ужасу, Нильсен вывел на марш одиннадцать сотрудников в знак протеста против решения правительства.

Этот конфликт вокруг оплаты госслужбы рассердил Нильсена так сильно, что он едва не оттолкнул от себя даже тех, кто раньше его поддерживал. В одной самодельной листовке для членов профсоюза он взывал к «сильным духом» – бороться против «низменных принципов и действий полностью дискредитированного работодателя» (то есть консервативного правительства), и хотя его смелости аплодировали, некоторым не понравился скрытый в этих словах намек: мол, если они с этим не согласны, значит, им не хватает той самой «силы духа». Деннис Нильсен не был дипломатом: он был слишком нетерпелив для достижения важной цели с помощью не таких очевидных средств. В другой листовке, призванной побудить всех работников к активным действиям, чтобы выиграть кампанию, он совершил ошибку, раскритиковав тех, кто продолжал сотрудничать с руководством. «Эти паразиты, – писал он, – всегда в первых рядах тянутся схватить премии и дополнительные выплаты, добытые тяжким трудом, личными принципами и жертвами членов профсоюза, чье финансовое обязательство заключается в общем благе всех рабочих». Этим он как будто бы говорил: «Я отдал вам всего себя, не подведите меня», – замаскированная просьба личной симпатии, которая возымела противоположный эффект. Когда же «паразиты» не спешили встать на его сторону, он не мог понять почему.

Совет профсоюза работников государственной службы попросил Нильсена принять участие в программе «Время вопросов» Робина Дэя, с подготовленными заранее вопросами по теме правительственного бюджета. Перед шоу, за кофе и чаем с сэндвичами, продюсер сказал, что хочет, чтобы вопрос Нильсена был озвучен на программе, но во время передачи этого не произошло, и поднятая рука Нильсена затерялась в толпе зрителей. И хотя формально он участвовал в передаче, вел он себя там нехарактерно тихо.

Позднее Нильсена отправили в качестве делегата профсоюза на национальную конференцию, которая в течение недели проходила в Сауспорте в мае 1980 года. Как и остальные гости, он проживал в «Королевском отеле», предварительно договорившись, что о Блип (с которой он очень редко разлучался) во время его отсутствия позаботится один из его коллег. Однако уже в отеле он, к своей досаде, обнаружил, что гостям все-таки разрешено было привозить с собой питомцев. Как и все подобные мероприятия, конференция начиналась выпивкой и разговорами и заканчивалась обменом постелями: Нильсен был замечен в первых двух деятельностях и тщательно избегал последней.

Деннис Нильсен привлекал внимание, но это была репутация не того рода, которая нравилась его начальству. По их мнению, он был переменчив и легко возбудим, и хотя они не могли пожаловаться на его работу (он и вправду работал усерднее многих), они втайне решили, что его повышение можно отложить на неопределенный срок. Возможно, на их решение повлияла его громкая профсоюзная деятельность. Однажды работник полиции прислал на Денмарк-стрит срочный запрос: ему требовалось шестьдесят работников общественного питания. Это заставило Нильсена заподозрить возможное появление полиции на массовой забастовке металлургических работников. Тогда он предупредил об этом их профсоюз, утверждая, что он из принципа не может просто остаться в стороне.

Вопрос о повышении Нильсена впервые подняли в 1978 году, после четырех лет службы, и к тому моменту в его служебной характеристике он считался «неподходящей кандидатурой для повышения из-за своего поведения и характера», хотя его способности «не ставились под сомнение». Нильсена воспринял это так, что государственная служба якобы боится инициативности и предприимчивости: «Иногда безропотная покорность помогает продвинуться по карьере даже тем, чьи личные способности ограничены». Он же, в свою очередь, никогда не был – и отказывался быть – покорным.

Напротив, он со все возрастающей решительностью боролся за то, чтобы сломать или обойти правила, которые, как ему казалось, применялись против него самого. В июне 1981 года он попросил присутствовать на собрании Окружного комитета по трудоустройству, чтобы пронаблюдать с точки зрения профсоюза за принимаемыми там решениями. Председатель комитета, мистер Дж. С. Коул, отказал ему без видимых причин. Нильсен сразу же написал еще одно письмо, требуя, чтобы ему прислали протокол заседания, на котором ему не разрешили присутствовать. В том же месяце он попросил своего перевода в Отдел зарубежных работников на Денмарк-стрит (так же известный как «Отдел чужих»), поскольку это был единственный отдел, в котором он еще не работал. В этом запросе ему тоже отказали, и в ответном письме, подписанном менеджером Йеном Макинноном, значилось следующее: «В общении с вашими коллегами вы часто проявляете властность и излишнюю откровенность. Меня беспокоит возможность того, что, несмотря на ваше бесспорное желание обеспечить эффективным обслуживанием наших клиентов, ваши манеры в публичном Отделе зарубежных работников могут кого-нибудь оскорбить». Это замечание разъярило Нильсена. Он написал окружному менеджеру: «Я сомневаюсь в обоснованности этой клеветы и навета по поводу моей работы», указав (вполне правдиво), что за семь лет его работы в кадровом агентстве на него не поступило ни одной жалобы от представителей общественности. Он не понимал, что в деликатном вопросе найма иностранных работников требуется не только усердие, но и тактичность. Как раз ее ему и недоставало.

Вскоре снова подошло время для его повышения. Он написал областному менеджеру по персоналу, мистеру Т. А. Джонсу, с вопросом: «Что именно во мне мешает вам рекомендовать меня для повышения до руководителя отдела?» – добавив в постскриптуме, что стоит наконец признать: своей неважной репутацией он обязан лишь паре строк в служебной характеристике. Подобные характеристики, говорил он, слишком уж большое внимание уделяют «лояльности» государственных служащих, при этом «нелояльностью» считается любое отступление от официальных взглядов и любая заметная симпатия политике профсоюзов. Когда же ему разрешили подать заявку, он демонстративно отказался, заявив, что «принципы в жизни важнее, чем повышение или материальная выгода». Снова с ноткой сарказма, которая показывала, как глубоко его задевали эти чисто профессиональные вопросы. «Должен признать, – написал он, – что отношение ко мне руководства за все эти годы довольно сильно повлияло на мое здоровье».

Нильсен решил гордиться своей непопулярностью – малая цена, по его словам, за роскошь быть цельной натурой. Больше всего он винил окружного руководителя, мистера Коула, который, как он подозревал, интерпретировал его противоречивую профсоюзную деятельность как «дефект поведения», а его гомосексуальность (о которой его коллеги знали, хотя он и не выставлял ее напоказ) – как «дефект личности». Также он намекал, что энтузиазм и любопытный ум официально считались опасными качествами для государственного служащего. Один пассаж в книге для революционеров заслужил его особое одобрение и был обведен красным: «Разумный человек приспосабливается к миру, неразумный пытается приспособить мир под себя. А значит, весь прогресс в мире зависит от людей неразумных».

И все же потом Нильсен достаточно смягчился, чтобы подать апелляцию, и сумел убедить руководство на собеседовании пересмотреть решение, усмирив свою агрессию и не пытаясь изобразить раболепие. На вопрос о самом лучшем его поступке за прошедший год он ответил: «Я воздержался от искушения уволиться». Что же ему удалось хуже всего? «Поддерживать волю к жизни в течение семи лет монотонной офисной рутины, справляясь с самыми элементарными задачами, которые обычно дают лишь новичкам». Он признал, что в его характере есть склонность к нонконформизму, и предположил, что эта черта не будет проявляться так сильно, если ему дадут более ответственные обязанности. Когда у него спросили, какие улучшения можно ожидать от руководства, он ответил: «Слишком идеалистично ожидать, что некоторые менеджеры направят свою энергию на что-то, кроме самих себя, их карьеры и уютных мирков, и посвятят себя духу и целям общественной службы». Что касается улучшений в нем самом, он сказал, что постарается не унижать других в ответ на их мнение по любому вопросу.

По крайней мере, это были ответы, заранее написанные им до собеседования. Можно предположить, что на самом собеседовании он был более разговорчив. Его манеры и качества мистер Макиннон подтвердил в письме, которое послал Нильсену еще до собеседования. «У нас случались разногласия в прошлом, – писал он. – И у нас случались разногласия даже на этой неделе, но теперь я убежден, что вы подходящий для повышения кандидат. Надеюсь, вы поступите с собой справедливо и постараетесь как следует». Затем он продолжил:


Подумайте о том, что комиссии о вас известно и как этому противостоять. У них имеются серьезные сомнения в вашей компетентности, но если вы продемонстрируете им ваш энтузиазм, ваше желание помочь и обеспечить хороший сервис, ваш ум, ваше беспокойство об эффективной работе и ваши хорошие идеи, то вы впечатлите их и как минимум заставите их критически взглянуть на вашу служебную характеристику.
Если же вы все-таки не преуспеете, по крайней мере вы будете знать: вы сделали все, что могли («в пределах разумного», если хотите). Без этого, боюсь, вы не можете всерьез утверждать, что вас «сокрушила система».
Я желаю вам удачи (в ней нуждаются даже лучшие из нас!) и надеюсь, что у вас все получится.


Письмо было подписано «Йен» и, очевидно, было вполне искренним, хотя по нему можно подумать, будто от Нильсена ожидали очередной провал.

В конечном счете он все-таки преуспел. Комиссия по повышению впечатлилась его честностью и была рада избавиться от такой проблемной занозы, как он, понимая, что откладывать повышение Нильсена и дальше уже не получится ввиду его очевидной компетентности. Они повысили его до руководителя отдела после испытательного срока длиной почти в восемь лет.

Также Нильсен попробовал получить вакансию главного клерка в офисе парламентского организатора в Палате общин (разумеется, не сообщив об этом никому в кадровом агентстве). Ему отказали одним предложением. Когда он уходил с Денмарк-стрит, ему подарили золотую ручку и зажигалку – подарок от тех коллег, которые запомнили его за чувство юмора и не обращали внимания на его надменность.

28 июня 1982 года его перевели в кадровое агентство в Кентиш-таун, где его начальницей стала обаятельная и элегантная женщина, Дженет Лиман. У них с Нильсеном быстро сформировались тесные профессиональные отношения, которые оказались наиболее дружескими во всей его карьере госслужащего, поскольку были основаны на взаимоуважении и доверии. Чтобы научиться своим новым обязанностям в кратчайший срок, он отказался брать отпуск в том году и с головой бросился в работу. Энтузиазм его несколько удивил его новых коллег. Он отвечал за бюджет, за вакансии, за размещение работников и многое другое. Это был самый занятой период в его карьере – и самый многообещающий в перспективе. На его вспыльчивый характер в целом закрывали глаза ввиду его явного желания работать на благо общества и его готовности оставаться в офисе лишние часы. Когда в Кентиш-таун случилось наводнение, он был единственным сотрудником, который вызвался остаться в здании с мисс Лиман, чтобы вытирать тряпкой затопленный пол. На следующий день она подарила ему пачку сигарет в знак благодарности. Он был совершенно потрясен.

У Нильсена теперь имелись и уважение коллег, и цель, к которой можно стремиться, и можно было бы подумать, что его извилистый путь к тридцати семи годам, по крайней мере, приобрел некое направление. Любопытно, однако, что мисс Лиман, впервые его увидев, ощутила к нему жалость, хотя и не могла понять почему. Ни она, ни кто-либо другой не подозревали, что к тому моменту его жизнь давно превратилась в кошмар.

Еще до того, как его перевели в Кентиш-таун, коллеги замечали, что Нильсен работал так усердно, будто не позволял себе ни минуты свободного времени. Он был всегда скрупулезен и эффективен. Если ему требовалось взять отпуск, он занимался работой в закусочной «Дайнас-дайнер» на Энделл-стрит, помогая на кухне. Или мог появиться в свой выходной в офисе с собакой. Он как будто не мог не работать. Поведение его казалось странным: он мог быть резким, вспыльчивым, нетерпеливым и испытывал потребность говорить без пауз, а лучше – спорить. Он был страстным спорщиком. Если тема была ему близка, он становился язвительным и саркастичным. С другой стороны, в иные времена он вел себя спокойно, проявлял щедрость и доброту. Как-то он принес в офис праздничный торт по случаю дня рождения коллеги, который, как считали остальные, ему даже не нравился: не из желания присоединиться к празднику (напротив, никто даже не знал, что у кого-то в офисе день рождения), но потому, что именинник показался ему «одиноким». В другой раз он продемонстрировал неожиданное сочувствие к животным, принеся на работу раненую птицу, за которой ухаживал три дня, пока она не окрепла достаточно, чтобы улететь. Он часто вызывал своими шутками искренний смех. В двух моментах относительно него все сходились во мнениях: что он был замкнутым и что он был переменчив.

Когда он уходил с работы домой на Мелроуз-авеню, его мир менялся. Во-первых, требовалось ухаживать за собакой. Как минимум два раза в день он брал ее на прогулку по Мелроуз-авеню с ее низкими подстриженными деревьями, едва закрывающими небо, и по парку Глэдстоун, разговаривая о мелочах с другими владельцами собак, вышедшими на такие же прогулки. Иногда вместо этого он ходил взглянуть на манящие просторы Хэмпстед-Хит. Вернувшись с прогулки, он наливал себе стаканчик чего-нибудь крепкого и долго смотрел телевизор, лежа на полу; у открытых окон, выходящих в сад, на ветру вздымались и опадали красные занавески. В его вечерних развлечениях также немалую роль играла стереосистема: он часами слушал в наушниках Элгара, Малера, Бриттена, Грига, Чайковского, Сибелиуса или какую-нибудь утонченную поп-музыку (Рик Уэйкман, Майк Олдфилд и странно гипнотическая песня «О, Супермен»). Когда погода позволяла, он проводил много времени в саду, выпалывая сорняки и поправляя заборы.

К нему приходили гости и любовники. Две раздельные кровати он соединил в одну большую, почти под потолком, где посетители или знакомые падали без сил после слишком большого количества рома, иногда, вероятно, с недолгой сексуальной активностью ранним утром. Единственным гостем, не являвшимся его любовником, но уже и не считавшимся для него «просто знакомым», был Мартин Хантер-Крэг, который периодически звонил ему с интервалом раз в несколько лет и представлял собой одного из немногочисленных его друзей, не отдалившихся за все эти годы. Нильсен доверял ему, и его агрессивный и самоуверенный характер смягчался в его присутствии – словоохотливость и напыщенность сходили на нет. Другим приятелем, который оставался на связи по переписке, был Алан Нокс из Абердина – он ночевал у Нильсена каждый раз, когда бывал в Лондоне.

В последний раз Нильсен попытался построить долгосрочные отношения со Стивеном Мартином, которого встретил в пабе «Голден Лайон», где часто ошивались «мальчики для съема». Они прожили вместе четыре месяца. У них сложились почти здоровые, полные любви отношения, выражавшиеся не только в сексуальной близости, но и в незаметных на первый взгляд жестах: например, Мартин починил лампочку в собачьей будке для щенков Блип. Однако дружба эта не продержалась долго – Мартин был еще одним молодым человеком без корней и ответственности и не мог побороть свою тягу к приключениям на стороне. Нильсена глубоко ранила новость о том, что Мартин ему изменял. Он попросил его уйти. «Я всегда сожалел о его уходе. Может быть, где-то в другом месте ему будет лучше. Я не мог предложить ему никакой особой роскоши. Только себя самого».

Другим любовником, который остался на какое-то время, был Барри Петт, за которым последовала череда более кратковременных сожителей, которые никогда не выказывали желания задержаться подольше. Со Стивеном Бэрриером Нильсен связался через рекламу в «Бюро Адама», и тот остался на десять дней. В сентябре 1978-го, когда Нильсен посещал Школу председателей в Гилфорде в течение недели, он по глупости отдал ключи от квартиры человеку из Ливерпуля, который жил в Вест-Хэмпстеде и с которым он познакомился в пабе. Идея заключалась в том, чтобы тот приходил в квартиру раз в день, кормил собаку, менял воду в ее будке и так далее. Нильсен чувствовал, что не может попросить об этом соседей сверху, поскольку у него с ними установились довольно прохладные отношения после конфликта с садом, которым он продолжал пользоваться единолично. Когда он вернулся из Гилфорда, то обнаружил, что собаку кормили хорошо, а вот проектор и камеру у него украли, счетчики выкрутили и опустошили. Случай этот ужасно его расстроил.

Нильсен все чаще искал убежища в своих фантазиях с зеркалом, которые в 1978 году приобрели некий зловещий оттенок:


Я посыпаю тальком лицо, чтобы приобрести мертвенную бледность. Мажу углем кожу вокруг глаз, имитируя вид трупа. Крашу губы светло-синей краской. Тру глаза, чтобы они покраснели. В старой футболке я проделал три дыры, словно от пуль. Смешав кошениль[16] и шафран, я получаю подобие крови. Затем я втираю «кровь» в дыры, пачкая футболку и тело. Я лежу на кровати перед зеркалом, глядя в пустоту, и позволяю слюне свободно стекать из приоткрытого рта. Я с восхищением смотрю на отраженный в зеркале труп. В своем воображении я выхожу за пределы тела. В комнате присутствует другой воображаемый человек, который находит мое тело в лесу. Меня казнили и оставили там нацисты Третьего рейха. Я – французский студент-диссидент. Другой человек, отшельник, который нашел меня в лесу, оттаскивает мое мертвое тело к себе в старую хижину. Он одет в лохмотья и решает, что мне одежда больше не пригодится – так что начинает меня раздевать. Он говорит со мной, как будто я все еще жив. Он кладет мое обнаженное тело с кровати на пол. Он моет меня. Перевязывает мой член и засовывает вату мне в анус. Сажает меня на стул, затем перекидывает через плечо, уносит обратно в лес и хоронит там. Затем возвращается, раскапывает меня и снова уносит в хижину. Он мастурбирует мне, и мой член оживает и эякулирует. Все кончено. Я прибираюсь в комнате, заменяю зеркало и принимаю ванну. Я включаю телевизор и подзываю к себе собаку. Она машет хвостом, не уверенная, как ее примут. Я заверяю ее, что все в порядке, и она прыгает ко мне на постель, устраивается поудобнее. Я смотрю телевизор. Она засыпает. Должно быть, я влюблен в собственное мертвое тело. Я еще даже не слишком пьян – и это по-настоящему меня беспокоит.


Однажды вечером он встретил трех молодых людей на Килберн-Хай-роуд и привел их к себе домой, чтобы выпить с ними. Все трое остались на ночь. Когда они уснули, Нильсен встал, закрыл все окна и двери и накинул пиджак на керосиновую плитку. Побрызгав на пиджак водой, он зажег плитку и отошел, глядя, как комната заполняется дымом. Затем он вывел собаку в сад. Один из юношей проснулся, и тогда Нильсен сорвался с места – открыл все окна и изобразил из себя благородного спасателя. Это был странный, но не единичный случай. Мартин Хантер-Крэг однажды ночью тоже проснулся в густом дыму.

Последним человеком, оставшимся на ночь на Мелроуз-авеню, прежде чем фантазия стала реальностью, был Пол Дермоди, который провел с Нильсеном две недели в ноябре 1978-го. Словоохотливость Нильсена тогда была окрашена оттенком паники: «Он будто говорил не со мной, а с самим собой», – говорит Дермоди и добавляет, что, по его мнению, единственным настоящим другом Нильсен считал только свою черно-белую собаку. Нильсен и сам это подтверждает. Он любил собаку и относился к ней как к собственному ребенку: «Как только я тянусь за ее поводком, Блип начинает подпрыгивать от радости». Он даже брал ее с собой на марши протеста и демонстрации. Раз в неделю он давал ей сырое яйцо в миске. Однажды она попробовала пиво из его стакана, после чего демонстрировала признаки опьянения и никогда больше такого приключения не повторяла. За годы она произвела на свет множество щенков и была замечена за похищением котят в ответ на их мяуканье. На прогулке в парке Глэдстоун она как-то принесла Нильсену в своей пасти крошечного воробья, выпавшего из гнезда. Он пытался выходить его, кормя через пипетку, но воробей был слишком мал, чтобы выжить, так что пришлось похоронить его в саду в банке из-под пластырей с короткой запиской. Многие щенки Блип лежали там же.

Моральное падение Денниса Нильсена достигло апогея в конце 1978-го. «Я чувствовал, что потерпел поражение на всех фронтах». Карьерные перспективы были разрушены его профсоюзной деятельностью. Апатия тех коллег, которые выбрали его в качестве своего представителя, а затем отказались его поддержать, только углубила его депрессию. Кроме того, одиночество угрожало поглотить его целиком. Ближе к Рождеству ему выпало довольно много общения с участием большого количества выпивки, но к утру он все равно оставался один, в компании собаки и похмелья. Он думал: если однажды он исчезнет, никто этого даже не заметит.


Одиночество – это нескончаемая, невыносимая боль. Мне казалось, что я ничего важного в жизни не достиг, никому на свете не помог. Я думал: если я упьюсь до смерти, мое тело не обнаружат еще как минимум неделю. У меня не было никого, к кому я мог бы обратиться за помощью. Каждый день я контактировал со столькими людьми, но все равно оставался один…
Я впал в депрессию и все больше убеждался, что со мной просто невозможно жить. Это отчаянье достигло пика, когда я провел Рождество 1978-го в одиночестве. Я находил утешение в выпивке и в музыке. В канун Нового года я находился в состоянии пьяного опустошения.


Мысль о том, что даже если он встретит кого-то, то рано или поздно этот человек все равно от него уйдет, вызывала у него острый приступ жалости к себе. Тридцатого декабря он решил, что должен во что бы то ни стало выйти из квартиры и найти хоть какую-нибудь компанию. Вместо излюбленных своих мест он пошел в «Криклвуд-Армс», ирландский бар на Криквуд-бродвей, где выпивал пинту за пинтой разливного «Гиннеса». Он заметил местных полицейских констеблей, но не стал с ними говорить. Однако он успел пообщаться с другими людьми, пока не обнаружил себя посреди увлекательной беседы с ирландским юношей, который, как и он, был один.

«Именно с той ночи начался этот кошмар».

Глава 6

Жертвы

Они прошли от «Криклвуд-Армс» до Мелроуз-авеню, где засиделись допоздна, напиваясь вдребезги. В конечном итоге они разделись и вместе легли в постель, но секса между ними не случилось. Пару часов спустя Нильсен проснулся, когда начинался рассвет, и долго смотрел на юношу, лежащего рядом.


Я боялся разбудить его, чтобы он не ушел. Дрожа от страха, я задушил его, не обращая внимания на его попытки сопротивляться. Когда он умер, я отнес его юное тело обратно в постель, и это стало началом конца. Моя жизнь больше не была прежней. Я ступил на путь смерти и нового типа сожительства.


Когда полиция спросила его, что заставило его начать убивать в 1978 году, Нильсен сказал, что и сам задавался этим вопросом и до сих пор не знает ответа. Позже, после суда, он написал более подробный рассказ о том первом убийстве, который помогает взглянуть на его катастрофически нездоровое психическое состояние в ретроспективе:


Огонь в камине горел всю ночь, так что было довольно тепло. Я прижался к нему и обнял одной рукой. Он все еще крепко спал. Не вставая, я откинул с нас одеяло, насколько мог. Он лежал на боку, спиной ко мне. Я провел рукой по его телу, исследуя его на ощупь. Помню, как подумал: раз наступило утро, значит, он скоро проснется и оставит меня. Я сильно возбудился, мое сердце забилось чаще, и я вспотел. Он не проснулся. Я посмотрел на пол, где лежала наша одежда, и мой взгляд зацепился за галстук. Тогда я подумал: хочу, чтобы он остался со мной на Новый год, и неважно, хочет он того же или нет. Я дотянулся до галстука и взял его. Затем приподнялся и просунул галстук ему под шею, после чего быстро сел на него верхом и затянул петлю со всей силы. Он тут же проснулся и начал сопротивляться. В борьбе мы скатились с кровати на пол. «Что за…» – сказал он, но я снова затянул галстук. Он оттолкнулся ногами от пола (я все еще был сверху), и мы начали кататься по ковру…
Мы оказались почти в трех метрах от кровати, случайно уронили кофейный столик, пепельницу и стаканы. Его голова оказалась прижата к стене. Спустя еще примерно полминуты я почувствовал, как он медленно слабеет. Его руки безвольно упали на ковер. Я встал, дрожа от напряжения и усталости. Затем я заметил, что он все еще дышит, хоть и рвано. Он был без сознания. Я задумался, что делать дальше. Я забежал на кухню и наполнил пластиковое ведро водой. «Мне лучше утопить его», – подумал я. Я подхватил его под руки и положил его на стул вниз головой. Ведро я поставил рядом и, схватив его за волосы, сунул его головой в воду, отчего та расплескалась по всему ковру. Я держал его голову так какое-то время, и он больше не сопротивлялся. Через несколько минут в воде перестали появляться пузыри воздуха. Я поднял его и усадил в кресло – вода капала с его коротких каштановых волос. Тогда я просто сел там, дрожа, и пытался трезво обдумать то, что сейчас сделал. Комната находилась в полнейшем беспорядке. Я продолжал смотреть на него: множество мыслей роились в моей голове. Я выкурил несколько сигарет сразу и сделал себе кофе, чтобы перестать трястись.


Когда он убрался в комнате, насколько смог, из сада пришла собака и понюхала ногу мертвого человека. Нильсен взял ее за шкирку и строго велел ей уйти, после чего она больше не подходила к трупу. Затем начался второй, ритуальный этап преступления. Сперва он долго сидел в шоке. Если бы кто-то вошел в квартиру в тот момент, он бы даже не шевельнулся. Он снял галстук с шеи мертвеца, будто это чем-то бы помогло.


Я сидел напротив мертвого юноши и просто смотрел на него. Потом пошел набрать ванну. Когда она наполнилась, я завесил полотенцем окно и вернулся в комнату. Там я встал на колени перед креслом и поднял тело, взвалив его на правое плечо. Поддерживая его за бедра, я понес его на плече в ванную. Я опустил его на край ванны, затем – в воду… Гелем для душа я помыл его вместе с волосами. Тело безвольно лежало в воде. Достать его из ванны было труднее, чем засунуть его туда, поскольку мокрая кожа скользила в руках. Держа его за запястья, я усадил его на туалетное сиденье и вытер его насухо полотенцем. Затем снова взвалил его на плечо и, вернувшись с ним в комнату, уложил на кровать. Я привел себя в порядок и пошел взглянуть на него внимательнее. Его опухшее лицо слегка отличалось по цвету от тела (оно слабо покраснело), и его глаза были наполовину открыты, как и рот… Я перевернул его и провел пальцами по его телу… он все еще был теплым. Его мокрые волосы оставили след на подушке. Я уложил его на спину и укрыл одеялом до подбородка. Потом сел, размышляя, что мне делать. Через несколько часов, думал я, постучат в дверь, когда он не вернется домой. Я уже не хотел никаких новогодних праздников, думал только о том, как от него избавиться. Я вышел из дома и пошел по Виллесден-Гарден, чтобы хорошенько все обмыслить.


В местном хозяйственном магазине он купил кастрюлю и электрический резак, но когда вернулся домой, то подумал, что пришедшая ему в голову идея слишком абсурдна, и отложил купленное. Электрический резак годом позже пригодился ему для разрезания индейки на рождественской вечеринке в офисе, а затем он подарил его кому-то из коллег – этот нож никогда не использовался в его преступлениях.


Я никак не мог понять, что мне следует предпринять дальше. К тому моменту я начал полноценно ощущать похмелье. Я стянул с его тела одеяло. Подошел к шкафу, достал оттуда нижнее белье и носки (все еще запечатанные в целлофановые пакеты из «Вулвортс»). Одел мертвого юношу в белые трусы, носки и майку, накрыл его одеялом снова. Потом принял ванну сам и лег с ним кровать. Я обнял его, крепко прижав к себе, затем снял с него трусы и начал трогать его под одеялом (все это время у меня была эрекция). Когда я попытался войти в него, мой член автоматически упал, поскольку он успел уже стать холодным. Я встал и поднял его на руки, положил его на пол и накрыл старой занавеской. Потом вернулся в постель и почти сразу уснул.


Нильсен проспал весь день. Вечером он впустил в дом Блип, приготовил себе поесть и посмотрел телевизор. Тело все еще лежало на полу. Он решил отломать несколько половиц и положить тело под них, заложив сверху кирпичами и землей, но трупное окоченение уже началось, и когда он попытался затолкнуть тело в дыру ногами вперед, оно застряло, и ему пришлось его вытащить. Он поставил тело к стене. «Я слышал, что окоченение скоро проходит, и решил подождать».


На следующий день он все еще стоял у стены. Я положил его на пол и стал массировать его конечности, чтобы расслабить мышцы. Я внимательно осмотрел все его тело, от кончиков волос до пальцев ног… Опустил его под половицы и накрыл сверху. Там было очень холодно. Как-то туда забралась кошка, и я десять минут ее оттуда выманивал. Я заменил половицы и ковер. Порвал всю его одежду и кинул вместе с его сапогами в мусорную корзину. Неделю спустя мне стало любопытно, начало ли тело уже разлагаться. Я открыл его «могилу» и достал юношу на пол. Труп успел сильно испачкаться. Я разделся догола, отнес его в ванную и вымыл. Практически все его тело стало мертвенно-белым. Его конечности сгибались теперь куда легче, чем когда я заталкивал его в дыру. Я достал его из ванной и помылся сам. Потом отнес его, все еще влажного, в комнату, положил на ковер. Под оранжевым светом настенной лампы его тело выглядело возбуждающе. Я встал возле него на колени и мастурбировал на его голый живот. Прежде чем отправиться спать, я подвесил его за лодыжки на высокой деревянной платформе. Он висел там всю ночь – его пальцы рук едва касались ковра. На следующий день он все еще висел там вниз головой: я встал позади него и мастурбировал снова. Затем я вытер его и снял с платформы. Я положил его на пол в кухне и решил, что стоит разрезать его на куски, но просто не мог заставить себя испортить это чудесное тело[17].


Нильсен поместил тело обратно под половицы, где оставил его нетронутым еще на семь с половиной месяцев. 11 августа 1979 года он достал тело снова и сжег его на костре в саду, который соорудил накануне днем. Он не стал расчленять его, только завернул в мусорные пакеты и перевязал. С двухметровым забором и заброшенным домом по соседству его никто не видел, так что он кинул в костер немного резины, чтобы замаскировать запах горящей плоти. «Я растер прах в порошок и удобрил им землю». Так ирландский юноша исчез бесследно, уничтоженный без какой-либо видимой причины человеком, который его даже не знал. Его личность так и не установили и, вероятно, никогда уже не установят: мы знаем об этом убийстве только со слов самого Нильсена.

Перед сожжением Нильсен продолжал работать как ни в чем не бывало, да и после – тоже. Он легко забыл о том, что именно лежало у него под половицами. Пропавшего ирландского юношу никто не приходил искать. Его поразило, что такое может остаться для всех незамеченным. Если кто и искал юношу, то вряд ли смог связать его как-то с домом № 195 на Мелроуз-авеню. Временами Нильсен думал, не сдаться ли ему полиции, но его инстинкт самосохранения оказался сильнее: тем более что никто не приходил к нему домой или на работу, чтобы допросить и арестовать. Постепенно он осознал: нет никакой необходимости рассказывать кому-то об этом ужасном инциденте. Он мог продолжать жить своей обычной жизнью, искренне полагая, что случившееся вряд ли когда-нибудь повторится. Вечера и ночи он продолжал проводить с незнакомцами, и все шло хорошо – разве что сексом он, как ни странно, после этого не занимался почти два года. Казалось, его темный секрет надежно спрятан, и на этом убийства прекратятся. Но вышло иначе.

В октябре 1979-го случился еще один инцидент, напомнивший ему о том, на что он в действительности способен. Он встретил молодого китайского студента по имени Эндрю Хо, которого тоже привел к себе домой. Там молодой человек заговорил о бондаже: он хотел, чтобы Нильсен связал его, или предлагал связать Нильсена самому. Он также сказал, что ему нужны деньги. Нильсен предложил заплатить ему за его компанию на ночь, но не соглашался на интим. Студент спросил, зачем он тогда вообще пришел, и Нильсен связал ему ноги, лишь бы он замолчал. Он подумал, что Хо, возможно, хочет его ограбить, и предупредил, что тот сильно рискует. Он затянул галстук вокруг его шеи, заявив, что с ним может случиться нечто подобное. Хо запаниковал, и Нильсен разжал хватку. Тогда Хо бросил в него канделябром и выбежал из квартиры. Полчаса спустя Нильсену позвонила полиция, но официальных обвинений не последовало, поскольку Хо не хотел заводить дело, а Нильсен утверждал, что не пытался его задушить – технически это правда. И все же он набросил на этого молодого человека удавку, неважно, чтобы запугать его или преподать ему урок, а затем избавился от него, и наверняка это напомнило ему о прошлом подобном случае. Позже, в 1983 году, он говорил: жаль, что его тогда не арестовали.

До своего переезда с Мелроуз-авеню в сентябре 1981–го он убил в сумме двенадцать человек, личности четырех из которых следствию удалось подтвердить: Кеннет Окенден, Мартин Даффи, Билли Сазерленд и Малькольм Барлоу. Остальные восемь остались неизвестны. На Крэнли-Гарденс в 1982 году он убил еще двоих, Джона Хоулетта и Грэма Аллана, а последнего, Стивена Синклера – в конце января 1983-го. В дополнение к этим пятнадцати еще семерых Нильсен, по его словам, пытался убить, но ему либо оказывали достаточное сопротивление, либо он останавливался сам, пока не становилось слишком поздно. Одного человека он даже спас от смерти после того, как сам же пытался его убить. Нет никакого единого шаблона поведения во время убийств или после них: между некоторыми убийствами есть сходства, которые отсутствуют в других. За исключением Кеннета Окендена, туриста из Канады, приехавшего в Лондон на праздники, ни у кого из жертв не имелось своего дома и хороших отношений с родными: некоторых разыскивала полиция, другие были наркоманами или панками, какие-то из них (но не все) были гомосексуальны, многие – бездомные и безработные, и многие из них просто дрейфовали в лондонской толпе без цели и смысла – их исчезновение было делом столь заурядным, что даже их немногочисленные знакомые не забили тревогу и не были удивлены. Кеннет Окенден – единственный, чье исчезновение заметили и осветили в национальных газетах.

Мир молодых, одиноких, безработных и бездомных жителей Лондона – это мир невидимок. Невозможно сказать наверняка, сколько их таких и откуда они берутся. Если вам негде жить и у вас нет ни работы, ни близких отношений, то вы приезжаете в Лондон, потому что в столице, как правило, больше возможностей. Если у вас есть в городе знакомый, то вы можете поспать у него на полу, пока не найдете жилье. А потом вы легко можете исчезнуть.

В центре Лондона есть множество хостелов и организаций, посвященных помощи молодым людям, у которых нет своего места жительства, – они помогают советом, заботой, койкой на ночь. Центральная ночлежка на Шейфтсбери-авеню предлагает срочный ночлег на короткое время: каждый день те, кто туда приходит, отправляются наутро каждый своим путем со списком адресов, где можно получить работу, медицинскую помощь и жилье и затем могут вернуться вечером для отчета. Система поощряет инициативных и ответственных, но весьма скудно заботится о тех, кто в эти требования не вписывается. «Сити-роудс» имеет дело с молодежью, у которой проблемы с наркотиками. «Сохо-Проджект» предлагает помощь на всех уровнях, и именно там молодые люди, которые уже сдались или не знают, что еще предпринять, оказываются впервые. Ни одна из этих организаций не способна следить за тем, что происходит дальше с человеком, прошедшим через них. Если он обратится в Департамент здоровья и социальной безопасности, то там заведут карточку, подтверждающую его существование, но если он прекратит взаимодействие с ними, то никто не будет расследовать, что с ним случилось. Он может находиться в списке пациентов у врача, но если он переедет в другой район, то в списке долго не продержится, и в любом случае врачи обычно не одобряют молодых «деклассированных личностей», которые больше всего нуждаются в помощи: они не могут заплатить за нужные им операции и лекарства. Такой человек может легко закончить неприкаянным – ни к чему не привязанным, ничего не имеющим, выброшенным на улицы центрального Лондона в надежде случайно встретить кого-нибудь, кто может дать ему ночлег и еду. Даже если родственники попытаются отыскать пропавшего, эта задача чаще всего совершенно безнадежна.

Каждый год в «Сохо-Проджект» на верхний этаж здания Чаринг-Кросс обращаются две тысячи молодых людей. С помощью терпения, принятия и абсолютного отсутствия морализаторства таким людям оказывают поддержку и часто помогают примирить сбежавших подростков с родными. Но многие так травмированы своей семьей, что уличная жизнь для них, несмотря на всю ее ненормальность, комфортнее, чем возвращение к родителям или помещение под опеку. Некоторые уже из-под опеки вышли, достигнув определенного возраста, и оказались выброшенными на улицу. Работники «Сохо-Проджект» проводят почти все свое время на улицах и в игровых залах Сохо, на Лестер-сквер и на площади Пикадилли, разговаривая с молодыми людьми, которые могут нуждаться в помощи и при этом либо не знают, куда пойти, либо не доверяют чужим советам. Эти молодые люди собираются в кофейнях, надеясь растянуть одну чашку на целую ночь, или занимаются проституцией. «Сохо-Проджект» может помочь в определенной степени, но ненадолго. Они знают, что их организация в основном связана с оказанием так называемой «первой помощи», хотя для этого их работа действительно жизненно необходима. Они активно и неустанно сражаются за возможность обеспечить молодым людям в кризисных ситуациях безопасную гавань и заодно защитить их от таких людей, как Деннис Нильсен.

Так случилось, что его вторая жертва, убитая спустя почти год после первой, отличалась от описанных выше типичных молодых людей.

3 декабря 1979 года Кеннет Окенден позавтракал в гостинице «Централ-Хотел» на Аргайл-стрит и отправился гулять по городу с камерой наготове. Цена за номер составляла семь фунтов стерлингов за ночь. В своей поездке по Англии он искал родственников и должен был в ближайшее время улететь обратно в Канаду. За своими вещами в отель он так никогда и не вернулся. В обед он встретил Денниса Нильсена в пабе Вест-Энда – Нильсен взял отгул с работы на день. Они дружелюбно общались примерно до трех часов дня, угощая друг друга выпивкой, затем отправились посмотреть достопримечательности Лондона и сделать фотографии. Покормили голубей на Трафальгарской площади, потом зашли на Плац-парад конной гвардии, на Даунинг-стрит, взглянули на Вестминстерское Аббатство. Вечером они решили зайти к Нильсену домой перекусить, затем, возможно, пойти куда-нибудь выпить. Они поели ветчины, яичницу с картошкой, поменяли план и пошли в винный магазин рядом со станцией метро Виллесден-Грин, где купили ром, виски и пиво – Окенден настаивал на оплате в складчину. Вернувшись в квартиру, они поставили бутылки на стол и сели посмотреть телевизор и послушать музыку. Похоже, им нравилось пребывать в компании друг друга, учитывая, что они провели вместе девять часов подряд. Они успели подружиться. Окенден напомнил Нильсену Дерека Коллинза. Для Нильсена это был счастливейший вечер в году, да и Окенден казался расслабленным. Вот только Нильсен никак не мог выбросить из головы тот факт, что на следующий день Кен улетит обратно в Канаду. В следующие несколько недель газеты пестрели заголовками о пропавшем канадском туристе.

Нильсен вспоминает эту ночь так:


Было, наверное, уже после полуночи – час или два ночи. Я тащил его по полу, обхватив его шею проводом от наушников. Провод был обмотан вокруг его горла. Я сказал ему: «Дай-ка и мне послушать». Он не сопротивлялся. Я тащил его по полу. Собака заливалась лаем в кухне, чтобы ей открыли дверь, так что я открыл дверь кухни, выпустил собаку в сад и сказал: «Убирайся. Это все ты виновата». Он лежал на полу. Я снял провод с его шеи. Налил, наверное, половину бутылки «Бакарди» в стакан. Надел наушники, сел и прослушал сразу несколько песен. Он был мертв. Я продолжал пить. Музыка и алкоголь помогали мне мысленно отстраниться от произошедшего. Утром проигрыватель все еще работал. Я не помню, как затягивал провод от наушников вокруг его горла. Помню только, как тащил его за этот провод по полу.
После того как я убил его проводом, я раздел его догола и обнаружил, что он обделался. Я немного почистил его бумажным полотенцем, потом взвалил к себе на плечо… Отнес в ванную, вымыл его, положил на кровать. Я лежал с ним рядом всю ночь. Никакого секса, только трогал его осторожно и так далее. Когда я проснулся утром, он наполовину свешивался с кровати и на ощупь был уже холодным. Я затащил его обратно в постель и выпрямил его тело. Потом встал и убрал беспорядок в квартире. Выбросил все его вещи. Уходя на работу, я сунул его в шкаф. Вечером я проверил шкаф: его тело, которое пришлось согнуть, чтобы он влез туда, успело окоченеть в этой позиции. На следующий день я купил дешевую полароидную камеру. Достал его из шкафа, когда пришел с работы, распрямил его снова. Пока он был в шкафу, из носа на грудь и руки натекла коричневая жидкость, так что я еще раз протер его влажным полотенцем.
Я посадил его на стул в кухне и надел на него носки, трусы и майку. Его лицо покраснело и слегка опухло. Я покрыл его лицо краской для тела, чтобы убрать красноту. Располагая тело в разных позициях, я снимал его на камеру (все снимки я потом сжег). Я лежал в постели, полностью одетый, положив его на себя сверху, и смотрел телевизор. Иногда я говорил с ним, как будто он до сих пор слушал. Я делал ему комплименты насчет его внешнего вида и анатомии. Скрестив его ноги, я занялся с ним сексом между его обнаженных бедер (хотя никакого проникновения не случилось). Потом я как следует его завернул и положил под половицы.