Я его перебиваю, говорю:

— Давайте без цитат, Павел Иванович. Цитаты у своих ораторов надоели. Рассказывайте просто — как, что?

— Извольте, — говорит. — Прибыл я из небытия в ваш город. Натурально побежал на службу устраиваться. Туда-сюда, в одном месте смотрю — директором старый знакомый Манилов оказался, милейшей души человек! Собакевич у него кадрами заведует. «Пишите анкету», — говорят. Ну, для меня это дело привычное, — я ведь в анкетах на все каверзные вопросы зигзаги ставлю. Состоял ли, скажем, под судом — зигзаг, чем занимался до революции — зигзаг, нахожусь ли в браке — волнистый зигзаг! Так на этих зигзагах и в учреждение въехал!

Директором Манилов чудеснейшим оказался! Все время о бдительности говорил, а сам спал сном беспробудным! Изредка только проснется и, словно атаман в Запорожской Сечи, спросит: «Чичиков, Павел Иванович, у нас служит?» «Служит», — отвечаю. «А как он там по анкете — горилку пьет?» — «Пьет!» — «В пресвятую троицу верит?» — «Верит!» — «Ну, значит, истинно христианская душа!» Зевнет, на бюст Карла Маркса перекрестится и опять заснет. Сверхбдительный человек оказался!

И ах, доложу я вам, — если бы все от одного него только зависело! Но вы же советские учреждения знаете? Тут тебе и партийные, и беспартийные, и активисты, и профработники! Ну, нет жизни! Из-за них о карьере моей в народе даже примерный театральный репертуар на неделю сложили. Дескать, в понедельник у Чичикова — «Доходное место», во вторник — «Не было ни гроша, да вдруг алтын», в среду — «Бешеные деньги», в четверг — «Ревизор», в пятницу — «Человек с ружьем», в субботу — «Далеко от Москвы», а в воскресенье — «Живой труп» сочинения Льва Толстого!

— Каким же образом, спрашиваю, вы опять в числе здравствующих оказались?

— Да ведь в настоящее время, отвечает, по амнистии. Статья подошла…

— Поздравляю, говорю, Павел Иванович! Только ко мне-то зачем? Неужто на памятник претендуете?

— Да нет! — отвечает. — Но поскольку затея ваша до неживых касается, я и подумал — не продадите ли вы мне мертвых душ, которые, однако…

– Глупости. Алюминий – это же металл. Нуаре использовал его при постройке замка, чтобы удерживать призраков внутри, – пояснил он.

— Э, говорю, Павел Иванович! Так вы за старые дела принимаетесь?! Позвольте тогда и мне языком театрального репертуара поговорить. Имейте в виду: акт величайшего доверия, которое сейчас даже героям вашего плана оказано, лишь для тех, кто за ум возьмется, пьесой «Весна в Москве» оборачивается. Для тех же, которые «Веселые расплюевские дни» почуяли и на темных улицах для граждан «Опасный перекресток» пытаются возобновить, из тех самых — «Мертвых душ» уже не по МХАТу, а по новому кодексу ставить будут…

– Точно! – Эмили просияла. – Наверняка сэр Тони именно это и хотел нам объяснить! – Она постучала пальцем по губам. – Только вот откуда Нуаре знает, что духи боятся алюминия?

Отто склонил голову набок.

Чичиков мгновенно испарился, вместо него вошло какое-то странное существо. Худое, изможденное, в розовых одеждах, за плечами ангельские крылья, а в руках туго набитый портфель…

– Может, у Нуаре такой же дар, как у меня? – предположил он. – Вполне вероятно, он тоже способен видеть призраков.

— Кто вы? — спрашиваю я, а существо отвечает:

Молли пожала плечами:

— Не узнаете? А я ведь положительный литературный герой. Я парторг из многих новых пьес и романов. Не пугайтесь! В жизни я не такой! Таким меня сделали авторы. Это по их воле я месяцами не выхожу из цехов, не завтракаю, не обедаю, не ужинаю… В некоторых произведениях я не ложился спать по нескольку лет! Критики устраивали дискуссии на тему — чем должен питаться положительный литературный герой и имеет ли он право переваривать пищу? Зарплату я не получал вообще, потому что деньги в литературе существуют только для отрицательных героев. Только они имеют в жизни какие-то расходы: одевают, обувают и кормят детей, а иногда разлагаются до того, что могут, например, помочь жене купить шубу! Я своей жене имею право помогать лишь повысить идейный и политический уровень. Впрочем, и общался я с женой только по телефону, и если у меня появлялись дети, зрители были убеждены, что они рождались на свет либо по указанию вышестоящих организаций, либо в результате рационализаторских предложений всего творческого коллектива трудящихся.

– Всё может быть. Хотя я не встречала ни одного человека, кроме тебя, кто может нас видеть.

— Так что ж вы хотите? — спрашиваю. — Памятника?

Отто погрузился в раздумья. И чем дольше он размышлял, тем более правдоподобной казалась ему его гипотеза. А иначе как Нуаре получил бы тайную информацию, недоступную для людей?

— Нет, — отвечает. — Забвения! Пусть вместо меня появится настоящий парторг. Не ходячая фальшивая добродетель, а живой человек! Слышите ли — живой! А пока…

Теперь, зная всё, можно приступить к разработке серьёзного плана действий. А планирование всегда было сильной стороной Отто и Эмили.

Существо, кряхтя, замахало крыльями, пытаясь поднять чей-то отстающий промфинплан на недосягаемую высоту…

Вместо него в комнате вдруг появилась какая-то чистая, светлая, но совершенно незнакомая девушка.

— Кто вы? — спрашиваю. — Литературная героиня?

9. Охота за призраками

— Нет, — отвечает. — Я всего только тема. Тема любви! Простой человеческой любви… Я была главной темой у Пушкина, желанной гостьей у Горького, Маяковского, а сейчас я встречаюсь в печати только на четвертой странице «Вечерней Москвы» в объявлениях о разводе. Но в этих объявлениях люди узнают не о том, что я есть, а о том, что меня уже нет! Это не пушкинское «Повсюду следовать за вами», а совершенно наоборот — «дело подлежит рассмотрению в народном суде Краснопресненского района»…



Тема заплакала. Я начал утешать, как умел.

К сожалению, мистер Уокер сдержал своё слово: Отто и Эмили целых три дня должны были оставаться в школе после уроков и подготовить доклад на тему «Групповое поведение медовой пчелы в улье». К счастью, Эмили сразу нашла нужную книгу в библиотеке, и работа быстро продвигалась вперёд. А в оставшееся время ребята надеялись придумать, как им вызволить Берта и Тони.

— Не волнуйтесь, говорю, в жизни вы вечны! Да и в литературе сейчас уже намечаются сдвиги… Я сам, например, читал недавно какой-то новый роман, в котором жена просто горячо, по-настоящему любит мужа. Правда, муж этот не ее, а подруги, но все-таки уже любит! Можно и о памятнике поговорить…

Библиотека к вечеру практически опустела. Мистер Уокер уже ушёл домой, и в зале за стойкой сидела лишь библиотекарь мисс Пек и листала журнал.

Тема любви удалилась, и городничий (за взятки, очевидно!) начал пускать ко мне что-то уже совершенно немыслимое… Благородный смех пришел, замученный статьями о том, каким он должен быть, до того, что на смех этот без слез смотреть стало невозможно!

Отто тяжело вздохнул и зевнул. События последних дней очень его утомили.

Даже машинист поезда, который на Анну Каренину наезжает, и тот заявился! Зачем, кричал, теперь его в кино по десять сеансов в день на народную артистку налетать заставляют? Дозвольте, говорит, я один раз паровоз на инсценировщиков направлю! Что ж они с транспортом делают!..

– Эй, соня, не спи! Тебе же нужно выполнить задание вашего занудного учителя биологии, – напомнил ему Винсент. Летучей мыши каким-то образом удалось выбраться из рюкзака, и сейчас зверёк сидел на зелёной настольной лампе рядом с Отто.

Наконец, уже совсем черт знает что: открывается дверь — вдруг вошел НОС! Такой же самый нос, который, помните, пропал у гоголевского майора Ковалева и один путешествовал по Петербургу…

Мальчик поднял голову и с тревогой оглянулся. К счастью, мисс Пек увлечённо читала новые сплетни о британском королевском семействе, так что Отто с Эмили её совершенно не интересовали. И говорящая летучая мышь – тоже.

— Уж не считаете ли вы себя любимым литературным героем? — спрашиваю я. — Ведь вы всего-навсего нос!

– Когда это ты стал таким примерным? – усмехнулся Отто. – Давай-ка лучше помоги нам. Слетай разузнай, есть ли здесь раздел с книгами про сверхъестественные явления.

А нос отвечает:

– Отличная идея, – Эмили оторвалась от блокнота, в котором что-то строчила как сумасшедшая. Для письма и чтения она всегда надевала круглые очки и выглядела в них ещё умнее. – Поищи что-нибудь про связь между сверхъестественными явлениями и алюминием.

— Вы правы! Я действительно всего только нос. Поэты, забыв обо мне, воспевают глаза, губы и розовые щечки любимой. Но снимите меня с лица любой красавицы — что останется? Блин! Совершеннейший кочан капусты!

– Сверхъестественное и алюминий. Слушаюсь, моя госпожа, – высокопарно прогнусавил Винсент. Ему явно не доставляло удовольствия прислуживать. – Леди прикажет также принести ей картофель фри?

Недаром сами они, промазывая гуталином ресницы, крася губы химической ядовитой помадой, меня — только почтительно пудрят.

Когда Винсент скрылся среди книжных стеллажей, Эмили сняла очки и, покачав головой, улыбнулась:

О носе человек не должен забывать ни на минуту! Я обладаю способностью, например, вдруг задираться кверху. А люди, задравшие нос, неминуемо забывают, что они только слуги народа и что без народа — они выше носа не прыгнут и дальше носа ничего не увидят.

– Как ты его терпишь!

– Я уже привык к его чудачествам. – Хотя Отто то и дело попадал из-за Винсента в неприятности, ему всё равно нравился его странный питомец. – И он иногда бывает полезен.

А между тем люди, узнавшие о том, что ложу в каком-нибудь периферийном театре, которую они посещают, не по чину называют «правительственной» и что для входа в жалкий их кабинет существует «бюро пропусков», а на улице их сопровождает охрана, хотя напасть на такую «персону» могут только либо собственная жена, либо теща, — так вот, узнавшие об этом советские люди сначала начинают смеяться, а потом в этом смехе появляются нотки, от которых уже никакие «пропуска» не спасают… И тогда, хоть сегодня они еще гордые, но пустые «вельможи», а назавтра — от них ни кожи, ни рожи!

– Да неужели? – Эмили подняла брови. – И для чего же?

Роль народа в истории очень подчеркивал товарищ Дзержинский. Когда, помните, шпион Локарт пытался доказать ему на допросе, что ЧК раскрыла его дело случайно, так как дочь его случайно обронила документы на улице, а проходивший красноармеец случайно их поднял, — товарищ Дзержинский ответил: «Вы ошибаетесь. Дочь ваша обронила документы случайно, но бдительность рядового красноармейца — не случай. В этом вся наша сила. Если бы весь народ не поддерживал нас, не считал паше дело своим — вы не сидели б сейчас предо мною…»

Отто улыбнулся:

Нос — это инструмент чрезвычайно разносторонний!

– Кроме всего прочего, Винсент отлично ловит мух!

Враги и сегодня побаиваются совать нос в наши дела, зная, что мы не даем водить себя за нос, при неудачах не вешаем носа, а при нужде можем так щелкнуть по носу, что они рискуют остаться вовсе без носа! Ну а каково быть без носа, — вы, товарищ фельетонист, можете судить по себе…

Эмили захихикала. Внезапно дверь рядом со стойкой мисс Пек с грохотом распахнулась, и в библиотеку ворвалась уборщица миссис Петтерсон. Она держалась за толстый живот и тяжело дышала, словно после пробежки.

— Позвольте, спрашиваю, а при чем здесь я вообще?

– Мисс Пек, – задыхаясь, сказала она, – мне нужен телефон! С нашим завхозом мистером Купером беда.

А нос отвечает:

Отто прислушался. Старый мистер Купер был у них в школе известным чудаком. Ему было далеко за восемьдесят, но он всё ещё продолжал увлечённо работать. Завхоз уже почти ничего не видел и не слышал, ходил с палочкой, но всё равно в любую погоду трудился на школьном дворе: подравнивал живую изгородь, красил сарайчик с инструментами или стриг газон. Ещё когда тётя Шэрон ходила в школу, мистер Купер уже был здесь завхозом. А это и правда было очень, очень давно.

— А как же? Вы столько времени беседуете со мной и не замечаете, что нос-то я ваш?!

– Что случилось? – Мисс Пек быстро спрятала бульварный журнальчик под стопку бумаг и взялась за телефон.

– Обычно в пять часов он совершает обход школы и запирает все двери, – сообщила миссис Петтерсон, хватая ртом воздух. – Всегда ровно в пять, с точностью до минуты! – Она взволнованно провела рукой по волосам. Голос её срывался. – Когда он не появился в обычное время, я спустилась в подвал, в его комнату. Он сидел в кресле-качалке. Сначала я подумала, что он уснул, но потом…

– Ты ж зараза! Опять смерть в мою смену! Этого ещё не хватало, – раздался низкий голос.

— Как — мой? — кричу я. Хватаюсь за зеркало, а у меня действительно, прямо по Гоголю, вместо носа — пустое, гладкое место. Вглядываюсь в нос, сидящий передо мной, — мой нос! Чуточку, знаете ли, красноватый, потому что без моего участия некоторые цифры в отчетах товарища Микояна были бы несомненно чуть сниженными, — ну, словом, мой нос!

Отто удивлённо обернулся. Это явно не мисс Пек и не миссис Петтерсон. Да и вообще голос доносится из коридора…

– Эмили, мне кажется, Гарольд здесь, – прошептал Отто подружке и тут же увидел, как мимо двери прошмыгнул некто в чёрной накидке. – Он пришёл, чтобы забрать душу мистера Купера!

— Милостивый государь! — кричу я. — Потрудитесь вернуться обратно! Меня могут вызвать в Министерство культуры!

В коридоре раздался топот.

А нос смеется и говорит:

– Чёрт! Промахнулся! – сердито воскликнул Гарольд, размахивая сачком для ловли бабочек. Отто увидел, как скелет взбирается на подоконник. – Надо же, в таком возрасте, а такой прыткий! И явно не хочет отправляться на тот свет.

— Успокойтесь! Министерству культуры спящие не нужны. А когда вы проснетесь, я буду на месте. Вот вы без меня столько времени искали любимого литературного героя — и не нашли. А любимый герой-то у вас — словно шишка у алжирского бея — под самым носом! Это же чепуха — ставить памятники героям литературных произведений. Ставьте их писателям, создающим этих героев! Но такая же чепуха воспевать одни лишь новые стройки, моря и каналы, забывая, что создал эти моря и каналы — человек, самое величественное и драгоценное создание нашей эпохи!

Обе женщины, конечно, ничего этого не видели. Уборщица ждала у стойки, а мисс Пек, вызвав неотложку, схватила ключи и запихнула стопку журналов к себе в сумочку.

Он-то и должен быть самым любимым героем. Разве не увлекательно интересно, как он живет, как работает, кого любит и кого ненавидит, какую получает зарплату и всегда ли хватает ее?

Потом – Отто уже подумал, что она забыла про них, – библиотекарша снова обернулась:

– Дети, оставайтесь здесь. У нас в школе кое-что произошло, нужна моя помощь. Через пару минут вернусь.

Не памятники при жизни, а вот хорошую, доступную по цене мебель, рассчитанную не только лишь на дворцы, но и на одну скромную комнату, в которой пока еще чаще всего живет наш герой, — это нужно! Нужны красивые, прочные, недорогие костюмы, не сказочные семиверстные сапоги, но и не сапоги, в которых больше семи верст пройти невозможно — развалятся! Не ковры-самолеты, но и не ковры, равные по цене самолету, не скатерти-самобранки, но и не брань из-за скатерти! Это же плохо, когда в рабочей столовой человек жалуется, что чай не сладок, а ему отвечают, что он его неверно мешает. Он, видите ли, крутит ложечкой слева направо, а сахар часто уплывает налево…

Едва мисс Пек вышла в коридор, как в щели под дверью появился красный свет, а затем в библиотеку протиснулся сияющий шар и повис, мерцая, в нескольких сантиметрах над старым линолеумом.

Пусть будет еще больше вкусных вещей, радостных настроений, у девушек пусть будут духи, пахнущие цветами, а не черт знает чем — это уже претензия от имени носа!

– Мистер Купер, – прошептал Отто Эмили, хотя и понимал, что она ничего необычного не видит. – Он… он здесь.

Укажите человеку его недостатки — их много! Но не забывайте достоинств! У советских людей они велики и прекрасны! И если их еще не почуяли чьи-то носы — кстати, не только писательские, — значит, эти носы либо очень задрались в небо, либо начисто куда-то сбежали и надо их поставить на место.

– Его душа здесь?! – У Эмили очки свалились с носа. – В библиотеке?!

Товарищи! Проверьте ваши носы!

Отто застыл на месте. Он боялся спугнуть шар.

С этими словами я и проснулся…

– Тсс, – предупредил мальчик, наблюдая, как шар уплывает в сторону отдела ботаники. Отто невольно усмехнулся: старый мистер Купер всегда интересовался миром растений.



– Стой! Остановись! – Дверь с шумом распахнулась, и в проходе появился Гарольд. На сквозняке его накидка развевалась словно плащ супергероя.

1953

– А, привет, Отто! Привет, Эмили! – крикнул скелет, торопливо озираясь. – Прощу прощения, болтать некогда. Куда поплыла душа? – Его взгляд скользнул по книжным стеллажам, по старым компьютерам с ламповыми мониторами, по табличке с надписью «Соблюдайте тишину». Гарольду явно было плевать на тишину.



Гвоздь в сапоге



– Туда! – прошептал Отто и показал, в какую сторону скрылся сияющий шар.

Есть, дорогие товарищи, какая-то особая, непередаваемая прелесть в перелистывании старых, пожелтевших газет и журналов. В ленинградской «Вечерней Красной газете», например, издаваемой в первые годы революции, мне попалась статейка, автор которой в справедливо-негодующем тоне описывал роскошь и расточительство, позволяемые себе в частной жизни последним русским царем Николаем Вторым.

Гарольд тут же помчался за ним.

Среди беспробудного пьянства, разврата, глупейших затей автора статьи особенно возмущал факт, что у Николая Второго был особый прямой телефон в оркестр Мариинского театра и он, видите ли, лежа у себя во дворце на диване, мог слушать любую оперу, не давая даже себе труда поехать для этой цели в театр!

– Уф! – выдохнула Эмили и убрала с лица прядь волос.

Сейчас, конечно, кроме улыбки это сообщение ничего не вызовет. Но для этой улыбки потребовалось, чтобы человеческий гений за такой короткий срок изобрел радио, при котором слушание дома оперы для каждого из нас является теперь не только не царской роскошью, но в некоторых коммунальных квартирах, где иногда работают пять-шесть громкоговорителей единовременно, это даже рассматривается как бедствие, почти равное землетрясению.

Беспредельна фантазия людей науки! Мы с вами накануне полетов на далекие планеты, на нас уже работают ультразвук, атомная энергия. Кто знает, может быть, завтра вдруг изобретут какой-нибудь, скажем, «антихамин», с помощью которого женщины, не опасаясь хулиганов, будут ходить по улицам, а мужчины — без трепета приближаться к некоторым начальствующим лицам, не рискуя услышать слова, которые никакая фантазия уже изобрести не может.

Я до сих пор, например, без умиления не могу смотреть на телевизор. Это ведь — чудо! Стоит у тебя дома какой-то ящик, подходишь поворачиваешь ручку — и вдруг перед твоими глазами оживает сказка: знаменитое «волшебное зеркальце». Совсем как у Пушкина — помните?

– А мистер Купер-то лихач, – сказал Отто, глядя, как красный огонёк прыгает по рядам книг, словно мячик для пинг-понга.



«Свет мой, зеркальце! скажи,
Да всю правду доложи»





И волшебное зеркальце начинает докладывать. То есть буквально: в понедельник по нему — доклад, во вторник — доклад, в среду — доклад, в четверг — опять доклад… Словом, как это говорится: «Вниманию родителей! Детям до шестнадцати лет смотреть не разрешается», а взрослым после шестнадцати глубоко не интересно.



Чувствуется, понимаете ли, какой-то разрыв между гениальным полетом фантазии изобретателей телевизора и полным иногда отсутствием какой бы то ни было фантазии у людей, которые по этому телевизору ежевечерне что-то передают потребителям.

Из-за этой дикой гонки преследования с полок целыми стопками падали толстые тома. Гарольд носился по рядам как сумасшедший. А ведь в любой момент может вернуться мисс Пек, и она наверняка решит, что это Отто с Эмили разгромили библиотеку в её отсутствие.

Подумать только, какая неограниченная власть дана людям искусства! Они же могут вас в своих произведениях поднять на облака, опустить на дно моря, заставить плакать, смеяться. Ведь вот далеко не надо ходить: появился я перед вами. Вы же все в моих руках, дорогие товарищи. Во власти моей фантазии! Захочу и поведу вас в своем фельетоне в волшебное царство грез, дам каждому квартиру в новом доме, а старую жилплощадь позволю не сдавать, а прописать на ней родственников с периферии, захочу и… Словом, дорогие товарищи, я считаю, что если зрители у нас еще и продолжают ходить в театры, то исключительно благодаря своей твердой уверенности, что никаких таких острых переживаний у них не будет. Все пройдет тихо, благопристойно. Сокольский будет ругать тех, кого уже заранее до него обругали, и расхвалит то, что превознесено до небес и без его благосклонного участия. Инфаркта или инсульта на почве театральных переживаний еще ни у кого не было. Фантазировать, по-видимому, дело не легкое. Впрочем, а что если попробовать?

– Гарольд, можешь чуть осторожнее? – попросил мальчик скелета.

Гарольд как раз взобрался на один из стеллажей и тянулся в сторону другого, размахивая сачком. В такой позе трудно удержаться – и через мгновение скелет замахал руками, покачнулся и плашмя рухнул на пол. Раздался отвратительный хруст.

Вспомним Маяковского. Поэт же был самый что ни на есть реалистический, однако в «Бане» у него «машина времени» действует, в «Клопе» замороженный труп Присыпкина оживает, а в «Мистерии-буфф» он строит ковчег, ведет зрителей в рай, в ад, в землю обетованную! Ну, работала же фантазия у человека! Что если нам с вами сегодня по такому же маршруту махнуть?

– Чёрт! – буркнул Гарольд и потёр лопатку под накидкой. – Я чуть все кости не переломал. Если вовремя не отправлю этого старика на тот свет, в вашей школе появится первое привидение.

Отто улыбнулся, представив, как весело будет иметь в школе призрак: как тот носится по классу, пугает вредных учителей или сдувает в окно неудавшиеся контрольные.

Ковчега мы, конечно, строить не будем: в него надо семь пар чистых и семь пар нечистых. Ну, чистых-то мы с вами найдем, а кто же в нечистые полезет? Семь пар — это ведь четырнадцать отрицательных героев! При таком количестве автор произведения неминуемо сам пятнадцатым нечистым становится!

С другой стороны, большинство призраков оказываются недовольны, что их забыли в нашем мире. Сначала души, как правило, не хотят прыгать в сачок, но в конце концов каждому становится ясно, что существование в потустороннем мире гораздо лучше, чем на земле в роли привидения. По крайней мере, если верить сэру Тони.

Нет, нет! Надо другой способ в литературе искать. Кто еще из писателей в раю и в аду побывал? Данте в «Божественной комедии» в переводе Лозинского? Тоже не годится. Данте водил поэт Вергилий, а это со всех сторон не подходит. Что я сам не Данте, это бесспорно, ну а где Вергилия найти? Разве Константина Симонова побеспокоить? Так ведь он непременно «Жди меня» опять скажет. А его и так все читатели дожидаются. Нет! Надо, пожалуй, Фауста с Мефистофелем вспомнить. Я и по возрасту к Фаусту подхожу, и омолодиться не прочь, и Маргаритой не дурак поинтересоваться… Да и сам Гёте — классик к тому же. Кто не читал — по опере знает. А опера чем хороша? В ней любая глупость сойдет. Еще Вольтер написал: «Слова, которые стыдно сказать, легко можно спеть». У нас некоторые авторы текстов для песен исключительно на этом вольтеровском принципе и работают.

Отто встал и помог Гарольду подняться.

– Хочешь, мы тебя выручим? – предложил он. – У нас же есть летучая мышь. Винсент! Ты нам нужен. Оглядись хорошенько и выясни, где спряталась душа мистера Купера.

Как это про одного из них рассказывают:

– Вон он! – проворчал Винсент, усевшись на один из стеллажей. – Прячется за письменным столом мисс Пек.

– Ага! – С сачком наперевес Гарольд помчался по рядам, пробормотав: – Ну надо же, и эта крылатая крыса пригодилась…

«Слова своей песни он сердцем писал, В Музгизе она появилась, Редактор слова эти вслух прочитал — Упал — сердце больше не билось!»

– Я всё слышу, суповой набор! – крикнул Винсент в ответ.

Словом, попробуем, товарищи! Давайте сюда Мефистофеля — он не подведет! И ведь вот что значит фантазия: сижу дома, пишу этот фельетон и только о Мефистофеле подумал, как это говорят у Гёте, — бенц! — передо мной Мефистофель! Ну — вылитый Шаляпин. Только ростом ниже и голос жиже. «Я здесь, — поет. — Зачем ты звал меня?»

Прицелившись, Гарольд ловко отправил сияющий шар в сачок и осторожно отпустил его в банку из-под огурцов. Закрутив крышку, он с гордым видом продемонстрировал банку Отто и Эмили, как если бы это был кубок.

— То есть как «зачем»? — отвечаю. — Ситуация же ясная. Вы — Мефистофель, перед вами человек в возрасте Фауста, ну вот, значит, прямо по опере и давайте: омолаживайте, черните кудри восстановителем и подсортовывайте Маргариту покрасивше. Начинайте арию — как это у вас там: «А вы, цветы, своим душистым тонким ядом…»

– Миссия выполнена, – довольно объявил он и поместил банку в потёртую коричневую сумку, висящую у него на плече. – А теперь скажите мне: что вы делаете в это время в школе? Разве вы не должны прыгать через скакалку? Или рисовать мелками по брусчатке? Ну или чем там дети обычно занимаются?

Смотрю — Мефистофель мой скисает почему-то.

Отто и Эмили растерянно переглянулись. Да уж, представления Гарольда о детях изрядно устарели.

— Извините, говорит, вы, по-видимому, не в курсе, но мы сейчас этими делами не занимаемся…

– Нас оставили в школе после уроков, – пояснила Эмили. – Вчера мы с Отто в «Долине ужасов»… – Она вдруг замолчала. – Это долгая история.

— Почему? — спрашиваю.

– Мне спешить некуда. Я же мёртвый, – Гарольд откинулся назад и, выслушав рассказ Отто и Эмили, узнал, что и Берт тоже пропал. И что они подозревают Филиппа Нуаре, владельца «Долины ужасов».

— Да понимаете ли, говорит, условия изменились. В опере-то как было? Маргарита за свои грехи в ад угодила, Фаусту тоже не поздоровилось, ну а Мефистофель, если помните, — в стороне. А теперь все наоборот: Маргарит только в свидетельницы вызывают, Фаустам порицание выносят, а Мефистофеля-то, извините, под статью подводят. Пять лет за сводничество! На таких условиях работать — себе дороже! Я и вам искренне не советую. Тоже, знаете ли, какая Маргарита попадется. Иная и по судам затаскает и в газетах пропечатает. Знаете эти фельетончики товарища Нариньяни: «Папаша, ау! Где вы, где? Вас ищут детки!..» Для этого и омолаживаться не стоит…

– Мы думаем, что Нуаре обладает таким же даром, как у меня, – поделился Отто с Гарольдом своими подозрениями. – И поэтому знает, где искать привидений.

— По-моему, гражданин Мефистофель, вы преувеличиваете!

– Ещё один человек со сверхъестественными способностями? – Гарольд усиленно размышлял. – И он охотится за призраками?

— А я и не отрицаю, — говорит. — Да, преувеличиваю. Зато другие Мефистофели — преуменьшают. Вот и получается: одни все только черной краской замазывают — кричат «мы — сатирики!». А другие, наоборот, одной розовой действуют, вопят «мы — поэты!» И выходят те самые либо рай, либо ад, по которым ваша фантазия путешествовать собирается.

Отто вскочил с места и принялся ходить взад-вперёд перед Эмили и Гарольдом.

– Точно. Ты всё правильно понял! – кивнул он. – Мы должны остановить Нуаре, пока он не похитил всех призраков для своей «Долины ужасов».

– Ты нам поможешь? – спросила Эмили, настойчиво сверля Гарольда глазами разного цвета. – Мы должны освободить Тони и Берта. Лучше прямо завтра, потому что как раз выходные. Ты поедешь с нами, Гарольд?

Гарольд пожал костлявыми плечами.

– А почему бы и нет, – он покачал черепом. – Съезжу в парк развлечений – хоть как-то отдохну от унылой посменной работы.

— Позвольте, — говорю. — Это же все теории. Но если практически говорить, допустим, о рае — то где же все райские атрибуты, где ангелы, где херувимы, где, наконец, произрастают знаменитые райские кущи? Где все это?

10. Скелет в «Долине ужасов»

— Разрешите, говорит, ответить по порядку. Ну, что такое райские кущи — я знаю не твердо. По-видимому, речь идет о кукурузе. Она не только первоклассный корм для животных, но некоторые приспособленцы от искусства на ней тоже уже успели подкормиться. Один автор известную песенку «Ля-кукарача» в «Ля-кукурузу» перекроил. То есть до чего быстро к каждому новому делу пошляк пристраивается, передать трудно. Ну а что касается ангелов и херувимов, разрешите вам встречный вопрос задать: неужто они вам в театре и в литературе не осточертели?



Правильно ведь говорит, думаю. Живых-то людей в театре и литературе действительно маловато стало. Сплошь — ангелы. В Малом театре и сейчас пьеса «Крылья» идет. Не иначе, как ангельские крылья. В театрах только у одного Образцова куклы какую-то «Чертову мельницу» играют. В остальных — сплошь «Ангел в отпуске».

– Ты думаешь, наш план сработает? – Отто повернулся к Гарольду, нервно переступая с ноги на ногу. Они стояли в кассу за билетами. Была суббота и всего лишь девять утра, но у кассы уже выстроилась длинная очередь. – Мы просто войдём в «Замок мрака» и вынесем Тони наружу в старом мешке для сбора пыли?

— Ладно, говорю, гражданин Мефистофель, давайте с вами про ад беседовать. Только не говорите, что ада нет. Ад люди себе иногда сами создают. И далеко ходить не надо — в квартире, в которой я сейчас живу, форменный ад. И создала нам его всего одна соседка — ведьма!

Ну, что она в квартире вытворяет — уму непостижимо! Жильцов между собой перессорила, на кухне каждый день драки, скандалы. Если телефон звонит, она первая подбегает и на просьбу «вызовите такого-то» — неизменно отвечает: «Он вчера умер»! Сутяга, склочница, на каждого из нас во все учреждения доносы написала, — ну ад, форменный ад! Мы и в милицию, мы и в суд — ничего не помогает. «Тут, говорят, административные меры бессильны, потому она хоть, конечно, и ведьма, но наша ведьма, советская, и вы ее перевоспитывать обязаны». Ну а как ведьму перевоспитать можно? Мы ей и так каждый месяц новую метлу посылаем, чтоб ей было на чем на Лысую гору летать. А сейчас, гражданин Мефистофель, у нас к вам от всех жильцов просьба: не можете ли вы ее к себе в ад забрать?

На разработку более изощрённого плана у Отто, Эмили и Гарольда накануне не хватило времени: пришлось спешить, чтобы успеть до возвращения мисс Пек. Они толком не придумали ни как освободить Тони из алюминиевой тюрьмы, ни что сказать Нуаре, если тот их застукает. Плохо было ещё и то, что аттракцион «Замок мрака» до сих пор не открылся.

Мефистофель только руками развел.

Отто и Эмили взяли с собой только мешок для сбора пыли от старого пылесоса, наглую летучую мышь и невидимого скелета. Именно на Гарольда они возлагали особые надежды – не исключено, что у него в арсенале есть трюки, о которых друзья даже не подозревают.

— Ведьмы, говорит, в штатном расписании ада не числятся. Они только по договорам работают. То, что вы, люди, иногда у себя терпеть можете, черти в аду секунды не выдержали бы!

Гарольд был само спокойствие.

— Позвольте, говорю, позвольте! Вы что-то свой ад идеализировать начали. По идее же он грешниками должен быть наполнен. Всякие там «не сотвори себе кумира», «не пожелай жены ближнего своего» (речь о моральном облике, вероятно). Ну а главное — «не укради». Эти-то уж, надеюсь, у вас в аду все?

– Вот увидишь, всё пройдёт как по маслу, – заверил он Отто и тут же отпрянул в сторону. Как раз вовремя: сквозь него хотела пройти внушительных размеров дама. – Сам подумай: этот Нуаре сумел поместить призраков в крепость несмотря на алюминий – значит, и у нас получится их вывести, так ведь?

Смотрю, Мефистофель как-то мнется и нерешительно отвечает, что, мол, вот насчет «не укради», то не совсем все. Большинство все-таки в рай попадает…

– Два детских билета? – услышал вдруг Отто незнакомый женский голос.

— Почему? — спрашиваю.

– Что? – Отто резко обернулся. За разговором он не заметил, что они уже подошли к окошку кассы. Оставалось надеяться, что кассирша не заметила, как он разговаривает с воздухом. Ни к чему привлекать к себе лишнее внимание.

— Да сами знаете, — говорит. — Пройдохи же они. Рука у них везде, знакомства, связи. Сейчас вон привратник рая — архангел Михаил — дачу себе в облаках строит, так они ему кто досок, кто гвоздей — из чужих гробов вырывают, ему несут. Один ловкач чей-то чугунный памятник с улицы Москвы в ад приволок. «Господа черти, говорит, умоляю этот памятник на вашем вечном огне обратно в листовое железо переплавить. Как памятник он все равно ужасен, а листовое железо архангелу на дачную крышу пойдет. Он меня за это в рай пустит…».

– Да. Спасибо, – к счастью, Эмили была начеку. Она расплатилась и забрала билеты.

— Так, говорю, порядочки у вас! Надеюсь, что хотя бы такие грешники, как подхалимы, лизоблюды, которые в жизни преуспевают тем, что к начальству подлизываются, — эти-то у вас по заслугам получают?

Приложив их к сканеру, ребята прошли через турникет, а Гарольд решительно перепрыгнул через ограду: невидимым сверхъестественным существам билеты, разумеется, не нужны.

— Эти, говорит, — да! Им определено в аду по своей специальности работать. Каждый из них весь век горячую сковородку лизать будет!

В парке они пристроились в укромном уголке позади туалетов и принялись совещаться.

– Значит, так. Делаем как в прошлый раз, – Отто взял руководство на себя. – Пробираемся в «Замок мрака», находим Берта и сэра Тони, а потом пытаемся их оттуда вытащить.

— Подумаешь, говорю, наказание выдумали! Что для них одна сковородка? У меня знакомый подхалим в своем учреждении за год только двенадцать директоров переменил, шесть заместителей, четырех парторгов и ко всем подлизываться успевал. Иэто, повторяю, — за год! А вы ему на весь век одну сковородку — да это для него дом отдыха! Вообще, вижу, говорю, гражданин Мефистофель, что техника у вас в аду — самая отсталая. По-прежнему все сковородки, котлы, вилы… Ну, какая тут производительность труда может быть? Заправилы-то ваши очень некоторых наших земных директоров напоминают. Тоже иногда побаиваются новое внедрять. Вот инженер Глебовский в кулуарах совещания рассказывал, что его рабочие-рационализаторы над такими директорами посмеиваются, что они, мол, целиком от своей «тайной советницы» зависят. Это они так часть директорского организма прозвали, которой он в кресле восседает. Чуть где творческую инициативу проявить надо, сейчас ему «тайная советница» на ушко шепчет: что ты, мол, с ума сошел? Я же из-за твоей смелости без кресла могу остаться! Вот изобретатели про такого директора и говорят: «Сам-то он, конечно, за, но «тайная советница» у него — против».

Эмили кивнула:

– Сегодня мы без мистера Уокера, но всё равно нас могут заметить. Например, этот мерзкий Нуаре. Поэтому кто-то должен стоять на страже и контролировать ситуацию. И лучше, если у него будут крылья.

Все трое с надеждой посмотрели на рюкзак Отто, где прятался Винсент. Но летучая мышь, казалось, их не слышала.

Смелей надо, гражданин Мефистофель, работать. В аду клин клином вышибать хорошо. Некоторых кинорежиссеров наших заставить, например, собственные картины смотреть, в особенности которые они из колхозной жизни поставили. Да не даром смотреть, а чтоб деньги платили, как зрители! А чтоб сразу они от такой муки не обеспамятовали — передышки им делать: показывать, показывать их собственные картины, потом — бац! «Бродягу» или какой-нибудь «Фанфан-Тюльпан» запустить, а потом опять их картину собственную продемонстрировать. Вот они и завертятся!.. Театральных рецензентов в актеров переделать и заставить на сцене представлять, а актерам поручить об их игре в газетах рецензии печатать — вот они и узнают, почем фунт лиха! Архитекторов и художников — в грешники и записывать не стоит. Их и на земле так припекают, аж дым идет! А вот расскажите-ка мне лучше, что у вас в аду с клеветниками делают, с кляузниками, сутягами, с любителями по каждому поводу письмецо «куда следует» написать? Причем письмецо, конечно, лживое, подлое, гаденькое, чаще всего за подписью «Доброжелатель» или просто, как говорится, «подпись неразборчива»… В большое затруднение эта неизжитая еще накипь человеческая нас на земле ставит. С одной стороны, понимаете ли, эти письма — вроде «письма трудящихся», так сказать, «глас народа», а с другой стороны, читая их, ни на секунду забывать невозможно, сколько горя, слез, бед непоправимых эти лжедоброжелатели нам нанесли. Сколько хороших, честных людей тратили время и нервы на ненужные доказательства, что «они не верблюды». И ведь, главное, такого гаденыша-клеветника с поличным ловят — с ним тоже что-нибудь сделать трудно! Он сейчас же постную рожу скорчит и проскулит, что он, мол, «очень рад», что его подозрения не оправдались, но ему, видите ли, «показалось», а потому он считал гражданским долгом, так сказать, доложить, сигнализировать… Ну вот окажите мне, что у вас с такими «сигнализаторами» в аду делают? Неужели и для них, кроме горячих сковородок, даже черти и те ничего выдумать не сумели?

– Винс! – прошипел Отто и поставил рюкзак на землю. Обычно Винсент не мог дождаться, пока его выпустят из душного рюкзака наружу. Заснул он там, что ли?

Смотрю, Мефистофель мой молчит и только плечами пожимает.

– Чего ещё? – Винсент наконец-то высунул голову из бокового кармана. – Что вы все на меня уставились? Мне вовсе не улыбается вас сторожить.

— Странный вы какой-то, Мефистофель, — говорю. — Я такого и в старой провинциальной опере никогда не встречал.

– Ну, Винсент! – Эмили подобрала белую кружевную юбку и присела на корточки рядом с рюкзаком. – Ты из нас единственный умеешь летать!

— А я, говорит, вовсе и не Мефистофель! С чего это вы взяли?

– Пффф! – Винсент выбрался из рюкзака и взлетел к Эмили на руку. – Умение летать переоценивают. С этой работой прекрасно справится и один из вас. Например, костлявый может покараулить. Он же умеет становиться невидимым. – И Винсент мрачно скрестил крылья на груди. – Я тоже хочу попасть внутрь крепости, – заявил он. – Почему как что-то интересное – так без меня?!

— Да кто же вы, кричу, черт вас возьми совсем! Я на вас столько времени потерял?! Присматриваюсь — вижу, батюшки ты мои! — это, оказывается, я перед зеркалом сижу и целый час сам с собой разговариваю. Тоже, понимаете ли, собеседника нашел! Фантазия-то моя — носом в землю уткнулась! Что ж? А ведь это, пожалуй, и хорошо, дорогие товарищи! Мечтать — это ведь не значит парить в заоблачных сферах. Мечта хороша, если она претворяется в жизни. Как это говорил Маяковский:

Отто вздохнул. Ну просто зашибись. Сейчас им недостаёт только строптивой летучей мыши, которая всё испортит.



«Что мне до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю —
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гёте!»



– Винсент, ну пожалуйста, – Эмили распахнула глаза и захлопала ресницами. – Ты же сейчас самый главный! От тебя зависит, получится у нас или нет. Ты же можешь взлететь на крышу замка, на его самую высокую башню! Оттуда видно очень далеко, до самой Франции.

В конце концов Винсент позволил себя уговорить.

Бессмертны эти слова поэта. Широким, размашистым шагом идут в завтрашний день народы Советского государства. Шагают смело вперед и в горячке похода не замечают порой гвоздя в сапоге. Эти гвозди, на которые я пытался указать в своем фельетоне, бывают маленькие, ничтожные, а иногда — большие, ржавые, могущие ранить до сердца!

– Ну ладно, – недовольно проворчал он и взлетел с руки Эмили. – Всё как всегда. Нашли самого безотказного.

Внимание этим гвоздям, дорогие товарищи!

– Предупредишь нас, если заметишь кого-нибудь рядом с замком, понятно? – распорядился Отто.

Винсент буркнул в ответ «Слушаюсь» и поднялся в воздух.

Человек — это самое дорогое, самое драгоценное в нашем государстве, и все рационализаторские предложения по улучшению его жизни — столь же драгоценны, как подобные предложения по технике!

– Поехали. Гарольд, ты готов? – спросила Эмили и, осторожно выглянув из-за угла, кивнула. Путь свободен.

Пройдут годы, и люди будут с трепетом всматриваться в каждый шаг нашего с вами пути. Будут изучать каждую строчку газеты, которую мы сегодня, прочитав, небрежно отбрасываем в сторону, будут целовать камни, видевшие то, что мы видели, но эти люди никогда не поймут, почему в сапогах, в которых мы с вами шагали к коммунизму, иногда были гвозди, которые мы так долго терпели и не считали необходимым тут же, на ходу, загнуть их, забить или вырвать с корнем!

– Я готов, – ухмыльнулся Гарольд.



1955

– Он готов, – озвучил Отто.

Открывая концерт…[9]

– Тогда незаметно следуй за нами, – сказала Эмили и пошла обратно к толпе гуляющих. Она ненадолго остановилась у плана парка. – Нам нужно пересечь парк наискосок, пройти мимо «Туннеля террора» и «Долины ужасов». «Замок мрака» располагается в самом дальнем конце парка. Надеюсь, этот подозрительный Нуаре нас не заметит.

Далеко от Москвы

Ребятам повезло. Несмотря на раннее утро, в «Долине ужасов» царила суета. Отто и Эмили смогли незамеченными пробраться сквозь людскую толпу, а скелет беззаботно вышагивал рядом с ними.

– Ну надо же, – удивился Гарольд, когда они наконец добрались до мощной крепости, поблёскивающей в лучах утреннего солнца. Он уважительно кивнул. – Ничего так избушка, внушительная! Уже не терпится увидеть, что там внутри.

– Боюсь, это будет непросто, – пробормотал Отто. Он смотрел на массивные железные ворота. В прошлый раз они с Эмили смогли незаметно войти внутрь, но сегодня у ворот стояла стража. Двое мощных парней с рациями и в бронежилетах вышагивали перед входом в крепость.

Вам сегодня, дорогие товарищи, придется провести весь вечер вместе со мной. Необходимо, чтобы вы знали, кто я, что я и какие у меня цели и задачи. Тогда во время самого концерта у нас с вами уже не будет никаких вопросов и недоумений…

– Ну зашибись, – вздохнула Эмили. – В прошлый раз здесь была просто табличка.

Фамилия моя, как вам, вероятно, уже известно по афише, Смирнов-Сокольский. Я из Москвы…

– Чёрт! – Отто топнул ногой. – Я уверен, Нуаре нанял этих типов из-за нас. Он боится, что мы вернёмся и заберём сэра Тони. – Мальчик сжал кулаки. – «Привидений не существует». Ага, как бы не так!

Должен заметить, что это с моей стороны чрезвычайно ответственное заявление. Сказать «я из Москвы» — много легче, чем доказать делом, что ты действительно из Москвы. Из Москвы — не по паспорту, не по месту рождения. Не в этом суть, разумеется!

– Они наверняка захотят в туалет, – предположил Гарольд и плюхнулся на большой камень, словно собираясь подождать.

Из Москвы — это прежде всего должно быть качественно. Из Москвы — это должно быть грамотно. Из Москвы — это должно быть именно из Москвы, дорогие товарищи!

– Глупости, Гарольд. Они не пойдут в туалет вдвоём – они же не девчонки. – Отто взволнованно вышагивал взад-вперёд, ероша волосы. Если ждать на безопасном расстоянии, надеясь, что стражники ненадолго уйдут, то операция по освобождению призраков точно затянется. И тогда они очень рискуют нарваться на Нуаре.

Доказывать это сегодня тем более трудно, что города нашего Советского Союза теперь никак уж не похожи на ту старую, дореволюционную провинцию, о которой в свое время писал Глеб Успенский. «И события-то в нашем богоспасаемом городе, — писал он, — происходят всегда какие-то несуразные: то пианист Рубинштейн с гастролями приедет, то просто волк на улицу забежит и всех прохожих перекусает…».

Нет, просто сидеть и ждать – это не выход. Нужно что-нибудь придумать.

Сейчас наши советские города — это крупные индустриальные и культурные центры. В них бьется такая же живая, полная творческого горения жизнь, как и в нашей столице. Отнюдь не удивлять, а чаще всего удивляться приезжаем мы, москвичи, к вам, на так называемую «периферию», товарищи!

– Нам нужен план, – Эмили пришла к такому же выводу. – Вы должны мне помочь. Одна голова хорошо, а три лучше. – Она огляделась. – Гарольд, можешь сделаться видимым? Здесь же всё равно кроме нас никого нет. Мне странно всё время разговаривать с воздухом.

Пожав плечами, Гарольд выполнил её просьбу. Он очертил над головой круг косой, чтобы стать видимым, а затем положил косу в высокую траву.

Удивляться росту городов, росту культуры, росту художественного вкуса у зрителей.

– А если вернуться ночью? – предложил он. – Ночью ведь крепость наверняка…

С искренним волнением приступаю я к демонстрации и своего, весьма скромного умения и скромных дарований моих товарищей. Мы все — из Москвы, но судить, имеем ли мы право на это определение, предоставляется вам. Мы, со своей стороны, можем только приложить все свои старания, все умение и понимание огромной ответственности, которое я и не пытался скрыть перед вами.

Договорить он не успел. Кто-то сильно дёрнул его сзади за накидку, и от неожиданности скелет даже покачнулся.

Думается, что, будь жив Александр Сергеевич Грибоедов, сказавший когда-то в «Горе от ума» о том, что-де «на всех московских есть особый отпечаток», — сегодня же он этот «особый отпечаток» увидел бы на всех гражданах Советского Союза.

– Простите, мистер, можно с вами сфотографироваться? Ваш костюм – это просто нечто!

Показывая свой паспорт, мы с вами сегодня имеем счастливую возможность сказать более современные слова Владимира Маяковского:

Отто растерянно заморгал. Рядом с Гарольдом, обнажив в улыбке неполный ряд зубов, стояли двое мальчишек и выжидающе смотрели на него. Тот, что слева, нарядился в привидение, а правый – в зомби. Позади обнаружилась молодая мама с детской коляской. Откуда они все взялись?



«Читайте,
завидуйте,
я —
гражданин
Советского Союза».



– Рука скелета у вас под накидкой выглядит очень оригинально, – улыбнулась мама. – Её тоже можно взять напрокат вместе с костюмом? На Хеллоуин было бы здорово…

Сегодня такое праздничное, приподнятое настроение в зрительном зале, что мне лично, как человеку, который по роду своей профессии сатирика столько лет обращал ваше внимание главным образом на различные недостатки, недочеты, сегодня как будто и трудновато удержаться в рамках своей профессии…

– Вы меня с кем-то перепутали, – перебил её Гарольд и натянул капюшон ещё ниже. Он казался смущённым. – Я… э-э-э… я не работаю в этом парке. – Он засмеялся. – Если хотите сфотографироваться с монстрами, лучше отправляйтесь в Диснейленд.

– Ну пожалуйста, хотя бы одну фотографию! – взмолился зомби.

Тем более что встречаются у нас некоторые «отдельные товарищи», которые вообще убеждены, что жанр сатиры как таковой дело свое, так сказать, уже сделал и представителей его не худо было бы и освободить с мотивировкой, встречающейся иногда в приказах некоторых предприятий: дескать, «гражданин такой-то увольняется от должности, заболев по собственному желанию, в связи с переходом на другую работу…»

Тем временем к мальчикам прибились две девочки и тоже с изумлением уставились на Гарольда.

Под этой «другой работой» для сатирика означенные «отдельные товарищи», несомненно, подразумевают оды, кантаты, а главным образом — этакий малиновый звон во все, что называется, колокола!

– А кого вы изображаете? – спросила одна из них. Она проворно встала впереди мальчиков и без стеснения разглядывала Гарольда. – Накидка у вас как у вампира. И бледность такая же. Ну-ка покажите: у вас есть длинные клыки?

И должен сознаться, что весьма многие соблазнились этой сравнительно нетрудной работой. Тем более что колокола — это такой инструмент, который до сего времени ни одному звонарю никаких особых неприятностей не доставил…

Гарольд глубоко вздохнул и замахал руками.

Если, конечно, не считать одного чрезвычайно важного обстоятельства. Не любит советский человек пустого колокольного звона! Выковавший все свои победы на живительном огне большевистской критической мысли, советский человек давно уже научился точно разбираться, где, когда и по какому именно поводу «у Спаса бьют, у Николы звонят, а у старого Никиты — часы говорят…».

– Дети, хватит! – сердито воскликнул он. – Я не вампир. – Он наклонился и ощупал землю рядом с собой. – Да куда же она запропастилась?! – пробормотал он, а потом снова обратился к детям: – Когда я найду свою косу, вы меня точно узнаете.

– Отто, смотри, – прошептала Эмили, когда Гарольд всё-таки согласился фотографироваться. – Охранники нас заметили! Они идут к Гарольду.

Недаром некоторые «звонари»-профессионалы сейчас форменным образом растерялись. «Помилуйте, — вопил мне недавно один, — повесть я новую написал, ну как раз все, что требуется: актуально, идейно, революционно! Герой у меня в трактор влюбляется, героиня на восстановленную домну похожа, у нее изо рта во время любовного объяснения производственный дым валит, кроме слова «ура» — никаких других слов вообще не говорит: все свои слова с «ура» начинает. Так прямо и сыплет: «ура-ган, ура-жай, Ура-гвай, ура-вниловка»… Действие происходит на Урале… — и можете себе представить, не печатают, затирают… Еще намекают, что, дескать, в слове «дурак» — тоже где-то посредине «ура» есть. Интриги».

И действительно – оба стражника, протиснувшись сквозь толпу детей, остановились перед скелетом. Неужели они тоже хотят с ним сфотографироваться?

А дело-то все в том, что обмануть советского человека теперь решительно ни в чем невозможно! Потому что и сами-то советские люди никогда ни в чем никого не обманывают.



Сегодня знают даже враги:
Если советские люди говорят «будет» — это значит будет!
Если советские люди говорят «есть» — значит есть!
Звонить попусту — не в природе советского человека.



– Сэр, – сказал один из охранников, доставая из сумки папку для бумаг, – я так понимаю, вы новый старший официант в нашем ресторане «Врата ада». – Он оглядел Гарольда с ног до головы. – Так, костюм вы уже надели. Очень хорошо. Сейчас вам нужно сходить в администрацию парка, чтобы получить служебные документы.

Позвольте сегодня хотя бы попытаться быть достойным звания настоящего советского конферансье. В первую очередь это значит — поменьше пустозвония. Уместно припомнить слова поэта Демьяна Бедного:





«Попы и те звонят в положенные дни;
Поэтов звон хорош, но тоже до предела.
Не Ильича ль завет: поменьше трескотни — побольше дела!»





Гарольд вскипел.

Позвольте в силу этого закончить свое вступительное слово…