Йозеф Гелинек

10-я симфония

Благодарности Этот роман не вышел бы в свет без мудрых советов Кончиты — в юридической области, Хосе Игнасио — в творческой, а также Альберто и Ракели — в деле издания книги. Всем им моя глубокая благодарность. Й. Гелинек
Plaudite, amid, comedia finita est.[1] Людвиг ван Бетховен на смертном одре (1827)
Музыка есть бессознательное упражнение души в арифметике. Готфрид Лейбниц
От автора

Споры о том, завершил ли Бетховен Десятую симфонию, ведутся по сей день. Имеются документальные свидетельства, что после оглушительного успеха Девятой он собирался сочинить очередную, Десятую. В сохранившейся до наших дней переписке музыканта содержатся намеки на Десятую симфонию, и, кажется, в течение какого-то отрезка времени «боннский глухой» намеревался сделать Девятую симфонию целиком инструментальной, «Оду к радости» — самостоятельной кантатой, Десятую же завершить другим вокальным произведением.

Реконструированная на основе черновиков, оставленных композитором, первая часть симфонии также не литературная выдумка: сегодня ее можно приобрести на диске.

Испанская школа верховой езды была основана в Вене в XVI веке. Она располагается в одном из крыльев дворца Хофбург, возведенном в 1729–1735 годах архитектором позднего барокко Йозефом Эмануэлем Фишером фон Эрлахом.

Достоверно известно и то, что за свои критические высказывания в адрес режима и самого императора Бетховен находился под надзором тайной полиции Меттерниха.

Глава 1

Альмерия, лето 1980 года



Белый «мерседес-бенц» 450 SL уже десять минут стоял во втором ряду справа, в нескольких метрах от главного офиса Банка Андалусии в Мохакаре. Тихо урчал мотор, за рулем сидела белокурая женщина в темных очках и легком льняном, слегка просвечивающем платье без рукавов. Из-за сходства с голливудской звездой ей приходилось заверять местных жителей, пытавшихся взять у нее автограф, что она не только не Джейн Фонда — и не Фара Фосетт, с которой ее тоже путали, — но и вообще не имеет никакого отношения к «седьмому искусству». Особенно привлекательной ее делали стройная лебединая шея в вырезе элегантного воздушного платья и поистине кошачья грация. Женщина коротала время, слушая «Пять четвертей», легендарную композицию квартета Дейва Брубека, в которой альт-саксофонист Пол Дезмонд так изящно исполняет легкую переливчатую мелодию, что слушателю кажется, будто ему подают нечто вроде звукового мартини.

Из-за невыносимого зноя прохожие, поравнявшись с «мерседесом», предпочитали укрыться в тени единственного навеса, отчасти чтобы перевести дух, а отчасти чтобы неспешно и долго созерцать из полутени восхитительную пару: роскошную блондинку и внушительный автомобиль.

Женщина смотрела перед собой, барабаня пальцами по рулю в ритм музыке, не обращая внимания на удушающую альмерийскую жару, из-за которой некоторые из укрывшихся под навесом тяжело дышали, высунув язык, как возбужденные псы. Только раз она позволила себе бросить обеспокоенный взгляд на банк, откуда уже давно должен был выйти ее спутник. Наконец, после еще пяти минут томительного ожидания, двери распахнулись и появился высокий красивый мужчина, по виду англичанин, в светлых брюках и пиджаке и с такой белой и нежной кожей, что в некоторых местах она покраснела, несмотря на дорогой защитный крем, которым он обычно пользовался. Выйдя на слепящий солнечный свет, мужчина сморщился, невольно продемонстрировав безукоризненные зубы. Его гримаса, одновременно комичная и зловещая, напоминала ухмылку скелета. Прикрыв глаза от солнца, он наконец разглядел блондинку в машине с откидным верхом и, чтобы привлечь ее внимание, свистнул и сделал жест, который мог означать одно: «подожди».

Женщина в машине приглушила музыку, чтобы исполнявший соло ударник квартета, Джо Морелло, не мешал разговору, и, высунувшись в окно, спросила:

— Что случилось?

Мужчина сложил руки рупором и, перекрывая уличный шум, крикнул:

— Дай мне еще пять минут!

Перспектива нового томительного ожидания вполне могла бы вывести блондинку из себя — она и так довольно долго прождала под палящим солнцем, — однако на глазах публики она чарующе улыбнулась своему спутнику, вынула ключи из зажигания и вышла из машины.

На мгновение ее точеные ноги обрисовались под полупрозрачной льняной тканью, и восхищенно наблюдавший за ней из-под навеса юноша непроизвольно сглотнул. Мужчина в пиджаке бросился к машине, чтобы не дать женщине преодолеть разделявшее их расстояние, и, поравнявшись со своей спутницей, прошептал ей на ухо несколько слов, которых никто из местных жителей, не покидавших своего наблюдательного пункта, не разобрал.

Из дверей банка, словно капитан подводной лодки, поднявшийся на мостик, внезапно появился низенький усатый банковский служащий в рубашке с длинными рукавами и взмокшими подмышками и с подозрением стал наблюдать за парочкой. Женщина из «мерседеса» легким кивком дала понять своему кавалеру, что за ними наблюдают, мужчина в пиджаке мгновенно повернулся и с натянутой улыбкой помахал коротышке.

— Это кассир. Я попросил его поторопиться, сказал, что меня ждет жена.

— Жена? Но мы…

— Знаю, знаю. Но тогда возникла бы уйма вопросов, — прервал ее мужчина, цедя слова сквозь зубы, чтобы удержать на лице деланую улыбку «на публику».

— Но что случилось? — спросила она.

— Банкомат. Он проглотил мою кредитку. Этот человек говорит, что если я немного подожду, он сможет ее достать.

— Но как ты мог оставить карточку в банкомате? Как это вышло?

Несколько мгновений мужчина хранил молчание, пытаясь на ходу придумать объяснение, но, ничего не сочинив, предпочел сказать правду:

— Я набрал неверный код. Три раза.

— Три раза? — женщина расхохоталась, и люди, сгрудившиеся под навесом, невольно улыбнулись. — Тебе надо подумать, не стоит ли хранить код где-нибудь в уголке бумажника. С тех пор как мы познакомились, это случается уже во второй раз. А мы с тобой вместе не так уж давно.

— Я записал его на бумажке, но, кажется, оставил ее в отеле.

— В таком случае нужно сделать татуировку. В каком месте ты бы предпочел ее иметь, красавчик? — спросила женщина, словно флиртуя с незнакомцем.

— Что будем делать? — спросил мужчина, игнорируя игривые нотки в ее голосе. — Подождем немного, пока этот человек вытащит карточку из банкомата?

— Тебе решать, но я умираю от голода, а мы заказали паэлью на двоих.

Этого оказалось достаточно, чтобы мужчина принял решение. Вернувшись туда, где его ждал служащий, он перебросился с ним парой слов. Коротышка торжественно пожал клиенту руку и исчез за стеклянной дверью. Мужчина в пиджаке сел в «мерседес» рядом с блондинкой.

— Поехали.

Блондинка повернула ключ зажигания, и «мерседес» стал понемногу удаляться, урча, как прирученный механический тигр.



Через три часа, после того как в харчевне в двадцати пяти километрах от Мохакара была съедена вкуснейшая паэлья, белый «мерседес» направился назад в отель, где остановились его пассажиры.

— Давай я сяду за руль, — попросила женщина. — Мне кажется, ты немного перебрал сангрии.

— Чтобы управлять этой машиной, хорошие рефлексы не нужны, — сказал мужчина, выпуская руль и вновь хватаясь за него, когда «мерседес», опасно отклонившись от прямой, выехал на обочину извилистого шоссе. — Видишь? Ей и водитель не нужен. Она едет практически сама.

— Пожалуйста, не делай этого, — произнесла его спутница, впервые хоть в какой-то степени теряя самообладание.

— Ну что с нами может случиться в «мерседесе»?

Через мгновение белую спортивную машину, пытавшуюся обогнуть трактор, почти целиком перегородивший дорогу, занесло на вираже, и, пробив ветхое ограждение, она вылетела на крутой каменистый склон. Мужчина побоялся резко затормозить, чтобы машина не перевернулась, и, думая только о себе, открыл дверцу, чтобы выпрыгнуть. Но дверца, ударившись о гранитную глыбу, резко отскочила, раздробив ему левую ногу, которую он успел высунуть из кабины. Крик боли смешался с диким скрежетом металла: дверцу, зацепившуюся за другую глыбу, вырвало с корнем. Машина с головокружительной скоростью неслась по крутому склону, о том, чтобы выпрыгнуть, не могло быть и речи. Тогда мужчина попытался замедлить падение, развернув машину боком. Из-за резкого маневра «мерседес» перевернулся вверх колесами, заскользил, подобно саням, по высохшей траве и, бешено вращаясь, устремился в пропасть.

Ветровое стекло, разлетевшись на множество мелких осколков, шрапнелью вонзилось в лицо женщины. Из-за сильного удара и быстрого вращения она была почти без сознания и не могла прикрыть лицо руками. Правое переднее колесо, соскочив с оси, покатилось вниз по страшной крутизне с такой скоростью, что вскоре скрылось из виду.

Прочная рама «мерседеса» еще защищала тела двух пассажиров, хотя при каждом толчке конструкция стенала, как смертельно раненный зверь. Когда же наконец машина оказалась в русле ручья, бегущего по дну пропасти, водитель почувствовал удушливый запах дыма, смешавшийся с едким запахом горелого масла. Сгустившись, отвратительная вонь горячей, липкой, тошнотворной массой обожгла ему гортань и залепила глаза, из которых хлынули слезы. Еще несколько секунд мотор автомобиля продолжал вращаться, постепенно теряя обороты, пока наконец не затих. В пугающей тишине водитель успел различить далекие голоса двух пастухов — свидетелей катастрофы, спешивших на помощь, — и потерял сознание.

Глава 2

Вена, весна 2007 года



Группа англоговорящих туристов, следуя за слепым гидом, бодро обходила хозяйственные постройки знаменитой Испанской школы верховой езды. Полчаса назад, когда этот гид, в темных очках и с белой тростью, предстал перед ними, чтобы начать экскурсию, туристы решили, что участвуют в каком-то телевизионном розыгрыше, который снимают скрытой камерой; некоторые даже предпочли подождать четверть часа, чтобы присоединиться к следующей группе. Те же, кто принял решение остаться со слепым экскурсоводом, нисколько не пожалели об этом, они получили от прогулки огромное удовольствие: их гид обладал не только обширными познаниями об этом заведении, но и великолепным чувством юмора.

Первым делом он поднял трость высоко над головой и весело обратился к ним:

— Посмотрите вверх, и вы увидите знаменитое приспособление, изобретенное в тысяча девятьсот двадцать первом году Джеймсом Биггсом, фотографом из Бристоля. Ослепнув в результате несчастного случая, он выкрасил свою трость в белый цвет, чтобы его лучше видели водители.

Один из двоих детей, входивших в группу, наблюдая за тем, как проворно слепой передвигается по коридорам Школы, сказал отцу:

— Папа, по-моему, он видит и просто потешается над нами.

Во время посещения конюшен экскурсовод развлекал их рассказом о том, как незадолго до окончания Второй мировой войны липицианские лошади попали в руки русским и были отвоеваны и доставлены в Вену самим генералом Паттоном, большим почитателем этих чистокровных скакунов, входившим до войны в олимпийскую команду по конному спорту.

— Если бы не Паттон, — объявил экскурсовод, — липицианы вполне могли бы кончить свой век на бойне, пополнив рацион голодных сталинских солдат.

Теперь группа приближалась к большому крытому манежу Школы в одном из крыльев императорского дворца. Там ежедневно проводились не только феерические вечерние выступления липицианов под музыку, но и неизбежные скучные дневные тренировки.

Экскурсовод вел себя так раскованно, что один из туристов, стремясь привлечь его внимание, поднял руку. Поняв свою ошибку, седовласый мужчина лет шестидесяти улыбнулся и спросил с заметным австралийским акцентом:

— Простите, а куда ведет эта дверь?

— Эта зеленая дверь не ведет никуда, — ответил экскурсовод, поворачивая голову в нужном направлении, как будто был зрячим. — То есть за ней нет ничего интересного. Там живет главный ветеринар Школы. Чтобы безотлагательно решать все проблемы со здоровьем, если они возникнут у липицианов. Лошади должны быть в безупречной форме, чтобы выполнять сложные упражнения; этого ежедневно требуют от них наездники. А сейчас, если вопросов больше нет, поднимемся по этой лестнице, чтобы увидеть большой манеж с самой высокой точки Школы.

Туристы дружно последовали за слепым поводырем. Седовласый мужчина нагнулся, притворившись, что завязывает шнурок, и отстал от группы. Через некоторое время, убедившись, что его никто не видит, он выпрямился и осторожно открыл зеленую дверь.

Глава 3

Мадрид, сентябрь 2007 года



Отделение музыковедения Университета имени Карлоса IV располагалось в старом отреставрированном здании эпохи Габсбургов, деля его с отделением драматургии и университетским театром. В пяти минутах ходьбы находилась Пласа-де-ла-Себада, или Ячменная площадь, названная так потому, что в старину там отделяли ячмень, предназначенный для королевских лошадей, от ячменя для кавалерийских полков. Кроме того, сюда привозили зерно крестьяне из окрестностей Мадрида. В XVII веке здесь устраивали ярмарки, а в XIX — казни: в 1824 году на этой площади гарротой удушили генерала Риего, а тринадцать лет спустя — легендарного разбойника Луиса Канделаса, после того как Мария Кристина де Бурбон отказала ему в помиловании, хотя он, несомненно, его заслуживал, поскольку никого не убивал.

Почти ежедневно сотрудник вышеупомянутого отделения, профессор истории музыки Даниэль Паниагуа, тридцатипятилетний мужчина атлетического сложения, в обеденный перерыв бегал трусцой (пропуская обед) в расположенном неподалеку парке. Но так как в тот день его срочно вызвал декан Хакобо Дуран, чтобы обсудить некий загадочный, не терпящий отлагательства вопрос, Даниэль предпочел отказаться от пробежки, дабы не явиться на встречу, обещавшую быть важной, раскрасневшимся и потным.

Чтобы скоротать оставшееся до встречи время, он решил зайти к своему лучшему другу Умберто. Несколько недель назад тот попросил записать для него диск с музыкой для свадьбы, поскольку вскоре намеревался сочетаться браком со своей давнишней подругой. Даниэль, считавший за честь подобрать фонограмму к свадьбе лучшего друга, через несколько часов забыл об обещании и, как это с ним нередко бывало, больше не вспоминал — особенно после того, как вновь взялся за амбициозную книгу о Бетховене, которую забросил два года назад. Вчера Умберто позвонил ему и сказал:

— Скотина, ты помнишь, что через месяц я женюсь?

— Конечно, — соврал Даниэль. — Диск уже готов. Завтра занесу.

Не желая ссориться с другом, он провел всю ночь и часть утра, записывая для него диск: «Аве Мария» Шуберта, «Аве Мария» Гуно, ария соль мажор Баха, два самых известных свадебных марша, Мендельсона и Вагнера, а также десяток других беспроигрышных вещиц, подходящих для подобной церемонии.

— Ты не слишком усердствовал, — заметил его друг, просмотрев диск. — Я просил записать не расхожие мелодии, а то, что нравится тебе. В этой стране никто не знает музыку лучше тебя.

— Видишь ли, Умберто, в последний раз я записал диск по собственному вкусу на свадьбу Оскара, ты его знаешь. Так его жена меня чуть не убила. Эта музыка понравится Кристине, ведь для нее и устраивается свадьба.

— По-твоему, мне не следует жениться? — спросил Умберто.

— Не знаю, но для тебя я записал другой диск, который ты должен слушать днем и ночью до самой свадьбы.

Даниэль вручил другу загадочный диск в красном конверте, на котором было написано: «Эффект Б.».

— Кто такой Б.? — спросил Умберто, начиная нервничать. — И почему я должен слушать его днем и ночью?

— Б. — это, естественно, Бетховен. Ты слышал про «эффект Моцарта»?

— Нет, а что это такое?

— В тысяча девятьсот девяносто седьмом году один американский музыковед по имени Кэмпбелл — как название супа — выпустил весьма спорную книгу «Эффект Моцарта», где излагал теорию, по которой музыка Моцарта, особенно фортепьянные концерты, на время улучшает интеллектуальные способности. Так как Бетховен — это Моцарт в кубе, я утверждаю, что музыка Бетховена втрое эффективнее.

— Эффективнее в чем?

— В принятии важнейших решений в жизни человека — к примеру, стоит ли жениться.

Уайлд Оскар

Герцогиня Падуанская

Драма в пяти действиях в стихах

Лица драмы:

Симоне Джессо, герцог Падуанский.

Беатриче, его жена.

Андреа Полайоло, кардинал Падуанский.

Маффио Петруччи, Джеппо Вителлоццо,Тадео Барди - придворные герцога.

Гвидо Ферранти, молодой человек.

Асканио Кристофано, его друг.

Граф Моранцоне, пожилой человек.

Бернардо Кавальканти, верховный судья в Падуе.

Уго, палач.

Лючия, девушка при герцогине.

Слуги, горожане, солдаты, монахи, сокольничие с их соколами и собаками и т. п.



Место действия - Падуя.

Время действия - вторая половина XVI века.



Сцены драмы

Действие первое - рынок в Падуе (25 минут).

Действие второе - комната в герцогском дворце (36 минут).

Действие третье - галерея в герцогском дворце (29 минут).

Действие четвертое - зал суда (31 минута).

Действие пятое - темница (25 минут).



Стиль архитектуры: итальянский, готический и романский.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Рынок в Падуе, в полдень; в глубине - большой собор Падуи; архитектура романского стиля, строен из черного и белого мрамора; мраморные ступени ведут к дверям собора; у подножия лестницы два громадных каменных льва; дома по обеим сторонам сцены окружены каменными аркадами и с цветными жалюзи у окон; на правой стороне сцены - общественный фонтан со статуей, из зеленой бронзы,, тритона, трубящего в раковину; вокруг фонтана - каменная скамья; звонит колокол собора, и горожане - мужчины, женщины и дети - проходят в собор. Входят Гвидо Ферранти и Асканио Кристофано.



Асканио

Ну, жизнью клянусь, Гвидо, дальше я не пойду; если я ступлю еще шаг, то духу во мне не останется для проклятий; мы летим, словно дикие гуси! (Бросается на скамью у фонтана.)



Гвидо

Это, должно быть, здесь. (Направляется к одному из прохожих и снимает шапочку.) Простите, синьор, ведь это рыночная площадь, а это - церковь Санта-Кроче?



Прохожий кивает утвердительно.



Благодарю вас, синьор.



Асканио

Ну?



Гвидо

Так! Это здесь.



Асканио

Я бы предпочел, чтобы это было где-нибудь в другом месте, так как здесь я не вижу таверны.



Гвидо (вынимая из кармана письмо и читая его)

\"Час - полдень; город - Падуя; место - рынок; а день - день святого Филиппо\".



Асканио

А что до человека, как мы его узнаем?



Гвидо (все читая)

\"На мне будет лиловый плащ с вышитым на плече серебряным соколом\". Красивое одеяние, Асканио?



Асканио

Мне милее мой кожаный камзол. И ты думаешь, он расскажет тебе о твоем отце?



Гвидо

Конечно, да! Ты припомни, тому теперь ровно месяц, когда был я в нашем винограднике, как раз в том углу, что подходит к улице и куда обыкновенно заходят козы, - проехал мимо меня какой-то человек, спросил, меня ли зовут Гвидо, и отдал мне это письмо, подписанное: \"Друг вашего отца\", приглашающее меня быть здесь сегодня, если я хочу узнать тайну своего рождения, и указывающее мне, как признать написавшего. Я всегда думал, что это неверно, но что ребенком меня отдал ему на попечение какой-то неизвестный, которого он более не видал никогда.



Асканио

Так что ты не знаешь, кто твой отец?



Гвидо

Нет.



Асканио

У тебя нет даже никакого воспоминания о нем?



Гвидо

Никакого, Асканио, никакого.



Асканио (смеясь)

Стало быть, не мог он тебе давать затрещин так часто, как мой отец мне.



Гвидо (улыбаясь)

Я уверен, что ты их никогда не заслуживал.



Асканио

Никогда; это-то и было в них хуже всего. Ни разу не мог я найти в себе сознания вины... А какой час назначил тот?



Гвидо

Полдень.

Часы на соборе бьют.



Асканио

Теперь как раз полдень, а твой человек не пришел. Я в него не верю, Гвидо. Должно быть, просто какая-нибудь девица загляделась на тебя; и, раз я проводил тебя из Перуджи в Падую, ты обязан, клянусь в этом, проводить меня в ближайшую таверну. (Встает.) Призываю во свидетели великие божества еды, я так хочу есть, Гвидо, как вдове хочется мужа, так устал, как молодая девушка от добрых советов, и весь высох, словно монашеская проповедь. Идем, Гвидо, что тебе стоять здесь, глядя в пустоту, словно помешанному, который старается заглянуть в свою собственную душу; твой человек не придет.



Гвидо

Хорошо; кажется, ты прав. А!



В тот самый миг, когда он встает со скамьи вместе с Асканио, - входит граф Моранцоне в лиловом плаще, с серебряным соколом, вышитым на плаще; Моранцоне проходит через всю сцену, направляясь к собору, и в ту минуту, когда он  готов войти в него, Гвидо вбегает по ступеням и прикасается к нему.





Моранцоне

Ты вовремя пришел, Ферранти Гвидо.



Гвидо

Как! Так отец мой жив?



Моранцоне

Да, жив в тебе.

Ты - он своим лицом, своей походкой,

Осанкой, видом, внешностью своей;

Ты, верно, он и духом благородным.



Гвидо

О, расскажите об отце; я этой

— Ты думаешь, что, слушая Бетховена, я поумнею и отменю свадьбу?

Минуты ждал всю жизнь.



— Не знаю, но я твой друг, — чтобы его слова звучали проникновенно и искренне, Даниэль положил руку на плечо Умберто, — и хочу испробовать это средство, чтобы после свадьбы ты меня не упрекнул: «Почему ты не помог мне, негодяй?»

Моранцоне

Умберто открыл футляр и недоверчиво уставился на диск, словно это было снадобье, приготовленное алхимиком.

Нам должно быть

— А что со мной будет, когда я вставлю эту… эту штуковину в свой проигрыватель?

Одним.



— С тобой случится то же, что бывает при употреблении лекарств, которыми лечат болезнь Альцгеймера. Они стимулируют передачу нервного импульса в клетки мозга. Ты почувствуешь, что музыка меняет твое душевное состояние и улучшает то, что психологи называют пространственно-временным восприятием, то есть способность вырабатывать и осмысливать сложные решения, наподобие тех, что встречаются в математике, искусстве или стратегических играх вроде шахмат.

Гвидо

— Понял, — сказал Умберто; его подозрительность уступила место любопытству.

Но это лучший друг мой: он

— Если не возражаешь, я продолжу, — сказал Даниэль. — Чтобы ты понял, что речь идет не о промывке мозгов и я не посылаю сигналов твоему подсознанию с целью сорвать твою свадьбу. Это просто музыка… Бетховена.

Пришел со мною из любви ко мне;

Умберто вставил диск в проигрыватель, и при первых же звуках музыки на его лице расцвела улыбка.

Мы, как два брата, делим с ним все тайны.

— Мне нравится, — признался он, устраиваясь поудобнее на диване. — Что это за пьеса?



— Соната фа минор, опус 2, № 1 — одна из визитных карточек Бетховена после его переезда в Вену. Это, несомненно, дань уважения Моцарту. Любой из современников Бетховена мгновенно понимал, что она вдохновлена симфонией соль минор KV 183,[2] творением Амадея. Хотя речь идет о сочинении молодого человека — к моменту создания сонаты Бетховену исполнилось двадцать четыре года и его мятежный дух еще не проявился во всей полноте, — эта соната меня восхищает, потому что в ней ярко выражен его высокомерный и вместе с тем притягательный характер. Бетховен появляется во дворце своего мецената, князя Лобковица, с музыкой, которая как бы говорит: «Я умею сочинять, как Моцарт, но пойду дальше, потому что я Людвиг ван Бетховен».

Моранцоне

Вы этой тайны не должны делить;

— Я и не знал, что Бетховен был задирой, — сказал Умберто, в очередной раз поразившись глубине музыкальных познаний друга.

Пусть он уйдет.

— Да, был. Начать свою карьеру в Вене с этой сонаты означало… — Даниэль попытался подыскать сравнение вроде тех, что для большего педагогического эффекта приводил на занятиях со студентами. На это у него ушло не больше нескольких секунд. — Это как если бы профессиональный юморист решился рассказать анекдоты о войне аудитории, привыкшей к телесериалам. Бетховен вырастал в символических дуэлях с Моцартом и Гайдном и выходил из них победителем. В отличие от Брамса, первая симфония которого настолько тесно связана с бетховенским стилем — нередко ее даже называли «десятой», — что он четырнадцать лет не мог ее закончить: страх, что его будут сравнивать с «великим глухим», парализовал его творческие силы. Ты слышишь меня?



Гвидо (к Асканио)

Умберто, разумеется, не слышал. Он впал в своего рода музыкальный транс, и Даниэль, рассудив, что выводить из него Умберто не то чтобы опасно, но явно некстати, решил потихоньку покинуть его дом, не потревожив задремавшего друга. Прежде чем закрыть дверь, он произнес, обращаясь не столько к Умберто, сколько к самому себе:

Друг, через час вернись.

— Да будет тебе известно, что я всегда считал Кристину потрясающей девушкой.

Не знает он, что зеркала любви



Такой, как наша, омрачить не может

Кабинет Дурана, подобно кабинетам всех начальников, имеющих возможность выбирать, располагался в верхней части здания, откуда открывался вид на парк. Попасть к нему можно было только через секретаршу, однако в обеденное время весь персонал отсутствовал, и двери были распахнуты настежь. Кому придет в голову грабить отделение музыковедения с самым маленьким на весь университет бюджетом?

Ничто. Пока прощай.



Прежде чем пройти в кабинет начальника, Даниэль решил заглянуть в ближайший туалет, чтобы освежить лицо. Из-за самой встречи, а также из-за того, что Дуран решительно отказался сообщить по телефону причину, по которой он его вызывал, у Даниэля появились ненавистные ему симптомы волнения: учащенное сердцебиение и потливость. В последнее время он работал над книгой о Бетховене, пренебрегая расписанием занятий и злоупотребляя всеми ресурсами отделения, кроме денежных. Он опасался, что Дуран станет читать ему нотации или даже со всеми формальностями известит его об увольнении. Не исключал он и самого ужасного: Дуран сообщит ему, что из-за сокращения бюджета это жалкое отделение решено упразднить.

Асканио

Не говори с ним,

Немного успокоившись, он без стука — дверь была распахнута — вошел в кабинет Дурана. Тот говорил по телефону. При каждом посещении его кабинета внимание Даниэля неизменно привлекали две вещи: то, что Дуран независимо от времени года никогда не снимал пиджака или пальто, отчего казался у себя в кабинете простым посетителем, а также его поразительное сходство с Сильвио Берлускони, еще не сделавшим пересадку волос. Дуран остался таким же лысым, каким был прежде итальянский политик (ныне демонстрирующий густую шевелюру без единого седого волоса), да он бы и ни за что не подвергся подобной косметической операции просто потому, что не отважился бы появиться на людях в роскошной бандане, какой повязал голову неподражаемый премьер-министр сразу после пересадки. В отличие от Берлускони Дуран не хотел быть смешным. Впрочем, неясно, была ли безупречная порядочность декана, отличавшая его от двойника, следствием моральных убеждений или того неоспоримого факта, что нецелевое использование до крайности скудных фондов отделения музыковедения потребовало бы сверхъестественных способностей.

Есть что-то страшное в его глазах.



Закончив телефонный разговор фразой «Чтоб вы провалились, ты и твое министерство образования», Дуран поднялся и пожал руку своему подчиненному.

Гвидо (смеясь)

Нет, я уверен: он пришел сказать мне,

— Добрый день, Даниэль Паниагуа.

Что я Италии великий принц,

Декан всегда обращался к нему по имени и фамилии. Как жены в американских телесериалах, которые ругают своих недалеких мужей, говоря: «Джон Макбридж, сейчас же оставь свой бокал с виски и послушай меня».

Что нас обоих дни веселья ждут

— Успокойся, дружище, тебе нечего бояться.

Надолго! До свиданья, друг.

— Я и не боюсь.



Наглая ложь. Несмотря на «нечего бояться» и ободряющую улыбку Дурана, сердце Даниэля готово было выскочить из груди.

Асканио уходит

— Я хочу попросить тебя об услуге, — сказал Дуран.



Взгляд декана остался суровым, словно речь шла о строгом выговоре, но слова и особенно тон, которым он их произнес, оказали такой же успокоительный эффект, как флакон транквилизатора.

Теперь

Вы про отца расскажете мне все?

— Об услуге? Конечно, если это в моих силах. А что я должен сделать?

(Садится на каменную скамью.)

Он был высок? в седле сидел он стройно?

— Пойти на концерт.

Он черен был? иль волосы его

Как красно-золотое пламя были?

Дуран открыл средний ящик стола, вынул программу концерта, и Даниэлю тут же захотелось в нее заглянуть. Но Дуран не выпускал ее из рук, словно хотел посильнее разжечь любопытство, отразившееся на лице Даниэля.

Имел он голос тихий? Иногда

Тот попытался сделать вид, что программа его не интересует.

У первых храбрецов бывает голос

— Услуга заключается в том, чтобы пойти на концерт? И это все?

Исполнен тихой музыки; иль, может,

— Ты пойдешь на концерт не просто чтобы слушать музыку. Прежде всего ты отправишься туда, чтобы кое-что выведать.

Он, как труба, гремел, внушая ужас

— Хорошо, но о ком?

— О Бетховене. Ты же специалист по Бетховену, верно?