— А я, пожалуй, выпью, — вздохнул Швецов. — У меня сегодня денек был не из легких. — Он наполнил рюмку и залпом опрокинул ее, продолжая незаметно наблюдать за ребятами Кузина. Они прошли в глубь зала и сели так, чтобы Швецов их не видел.
— Кому живется весело, вольготно на Руси? — с иронией в голосе продекламировал Кузин.
— Кто жить умеет.
— Ты умеешь?
— На этот вопрос придется ответить тебе. — Швецов кивком головы подозвал маячившего в поле зрения официанта. — Славик, ты забыл принести икорки.
Славик извинился и мгновенно исчез.
— Твой паренек? — проводив его взглядом, спросил Кузин.
— Не задавай дурацких вопросов, — ответил Швецов словами Евгения Евгеньевича. — Я же не спрашиваю тебя, чьи козлы сидят за моей спиной.
— А ты спроси.
«Пора быка за рога да в стойло».
— Спрошу. Сколько тебе платил Евгений Евгеньевич?
Это был удар из серии запрещенных, но Кузин даже не поморщился.
— Тысячу, — сказал он, откинувшись на спинку стула.
— Даю полторы. Будешь работать на меня?
Кузин несколько оторопел. Глаза сузились, беспокойно забегали. «Что это, проверка на прочность, которая исходит от Евгения Евгеньевича, или действительно деловое предложение? Скорее всего — проверка…»
— Я, старик, работаю на Магната, — сказал он и, сказав это, побледнел, ибо понял, что от волнения невольно выдал кличку Евгения Евгеньевича, которой последний пользовался в блатном мире. — Работаю честно, а ты… Если ты решил отколоться, то поищи себе людей на стороне.
— Не трепыхайся! — жестко проговорил Швецов. — Уехал твой Магнат.
— Надолго?
— Если соскучишься, то через недельку можешь дать в газету объявление… Такой-то, мол, и такой-то пропал без вести. Кто видел его в последний раз, прошу сообщить по телефону…
— Ты шутишь?
— Шутят комики, а я — человек серьезный. — Швецов бросил на стол паспорт Крайникова, служебный пропуск, сберегательную книжку, абонемент в бассейн «Москва».
— И что ты хочешь? — возвращая документы, спросил Кузин. Лицо его сделалось багровым, горло перехватило, тяжелый комок мешал дыханию.
— Ты спросил: умею ли я жить? Вот и ответь.
— Допустим.
— Будешь на меня работать?
— Если ты этого черта действительно пустил на дно… У меня нет выбора.
— Вот это уже другой разговор. — Швецов снова наполнил рюмку, выпил. Лицо окаменело, стало непривычно серьезным. — С Янкиной завтра оброк не бери. Я с ней сам разберусь. Твое дело Кирин, Стеблев…
Названные фамилии добили Кузина, убедили, что Швецов и впрямь в курсе событий, и он, окончательно уверовав в крах прежнего и торжество нового короля, раскололся — выдал третьего налогоплательщика.
— А с Дворцовым как быть?
— С Дворцовым? — повторил Швецов и, вспомнив, что именно эту фамилию упоминала Янкина, рассказывая о делах в ломбарде, зло скрипнул зубами. — Сколько эта сука платит?
— Три куска.
— Бери пять. Будет выкобениваться — передай от меня привет и скажи, что мне доподлинно известно, сколько золота и серебра он переправляет ежегодно в магазин Янкиной. Не поможет — пусть им твои ребята займутся. — Швецов ткнул большим пальцем за спину. — Они тоже на окладе?
— Нет. Магнат платил им сдельно.
— Сам?
— Через меня. Его лично никто никогда не видел.
— Кто, кроме тебя, имел с ним связь, так сказать, напрямую?
— А ты разве не знаешь?
Швецов молчал. Глаза зло и упрямо сверлили собеседника.
— Артист, — не выдержал Кузин.
— Кто такой?
— Правая рука Магната. Его связь с блатным миром.
— А на кой черт ему этот блатной мир?
— Видишь ли, кроме нашей существуют и другие группировки, и руководят ими люди не столь брезгливые, как, например… Евгений Евгеньевич.
— Понятно, — кивнул Швецов. — Так вот, передай этому Артисту, что сегодня в одиннадцать вечера я буду ждать его у метро «Полянка».
— Там один выход?
— Один. А теперь забирай своих ребят и смывайся. Встретимся завтра. Вечером.
— Где?
— Где обычно — бассейн «Москва».
XIV
— Евгений Евгеньевич! — Красин легонько похлопал Крайникова по щекам. — Как вы себя чувствуете?
Веки задрожали, приподнялись, и сквозь пелену тумана Крайников увидел свежее, гладко выбритое лицо незнакомого мужчины.
— Спасибо. — Он хотел приподняться, но тут же отказался от этой попытки — ноги свело судорогой.
— Спасибо — хороню или спасибо — плохо? — продолжал допытываться незнакомец.
— А вы, собственно, кто?
— Следователь прокуратуры майор Красин.
— Спасибо, — повторил Крайников. — Спасибо за оперативность. Если бы не вы… Вы арестовали этого подонка?
— Кого вы имеете в виду?
— Швецова! — разыграв крайнее удивление, простонал Евгений Евгеньевич. — Я посоветовал ему купить машину, этот гараж, а он вместо благодарности избил меня до полусмерти, ограбил и оставил здесь… Подыхать!
«Артист! Великий артист!» — Красин покачал головой, присел на березовый чурбачок, на котором совсем недавно восседал Швецов, и бросил на сопровождавшего его Климова долгий, изумленный взгляд.
— Крепкий нахал твой подопечный!
— Крепкий, — согласился Костя.
— Хватит играть, Евгений Евгеньевич! Вы арестованы!
— Я? — Глаза Крайникова округлились. Появлению перед собой марсианина он удивился бы, наверное, меньше, чем этому, столь неожиданному для него заявлению.
— За что? Мне сдается, что произошла нелепая ошибка. Или… или вы нарушаете нормы социалистической законности.
— Вы не хотите признаться во всем чистосердечно?
— В чем?
— Подумайте. Чистосердечное признание все-таки учитывается.
— В чем я должен признаться?
— В организации преступной группы, в которую входили Сопин, Швецов, Кузин, Юршов… Знаете такого?
— Владимира Николаевича?
— Владимира Николаевича, — хмуро подтвердил Красин.
— Милейший человек и прекрасный специалист.
— Не сомневаюсь.
— А вы не иронизируйте. Если у вас когда-нибудь сломается машина, обратитесь к нему. Он все делает на совесть — быстро, надежно, с гарантией.
— Спасибо за рекомендацию. Где вы с ним познакомились?
— В поезде. В поезде Москва — Ленинград.
— Вспомните, пожалуйста, подробности… Зачем вы ездили в Ленинград, зачем — Юршов, на какой почве вы с ним сошлись.
— Постараюсь. — Евгений Евгеньевич смиренно прикрыл веки.
После окончания института Евгений Евгеньевич Крайников получил должность в Министерстве торговли. Зарплата маленькая — сто двадцать рублей в месяц, а жить хочется по-человечески, на широкую ногу, как, например, его коллега Чаклин, с которым он подружился и стал вхож в его дом.
Однажды Чаклин заболел, позвонил на работу и попросил Крайникова съездить на ревизию в один из магазинов, которые он курировал. Крайников съездил, подписал заранее заготовленные директором бумаги и со спокойной совестью удалился. А дома в кармане плаща обнаружил тугую пачку кредиток…
Крайников был не так прост, как это могло показаться на первый взгляд. За веселой развязностью скрывались глубокий ум и проницательность. Он хорошо разбирался в людях, прекрасно ориентировался «на местности», а следующий шаг делал, лишь убедившись, что опорная нога стоит крепко и незыблемо, как фундамент многоэтажного дома.
С Чаклиным Крайников решил не связываться: в магазинах, которые он курировал, слишком откровенно и грубо воровали. Но выводы сделал и, прикинув что к чему, принялся мозговать над проблемой «деньги — товар — деньги». Дилемма была не нова, но после мучительных размышлений оказалась вполне разрешимой и осуществимой. Теория, выработанная Крайниковым, состояла из нескольких пунктов, которые гласили следующее: 1. Работать добросовестно. Это не так трудно, коли уж работаешь. 2. Искать знакомства с теми, кто ворует. (Вторая часть предложения резала слух, и Евгений Евгеньевич заменил ее другим словосочетанием — кто часто ошибается при расчете с государством.) И крупно. 3. Если уж брать, то по-королевски. И по возможности — чужими руками, 4. Не спешить. Случай подвернется. И не зевать. Когда рыба на крючке, надо вовремя дернуть удилище.
Случай подвернулся. На юге. Во время отпуска. На первых порах Крайников не придал большого значения пляжному знакомству. Надя была миловидна и приятно вписывалась в легкомысленную атмосферу отпускного флирта и шумных вечеринок. У нее был веселый и легкий характер, красивое лицо и красивое тело, поражавшее Крайникова своей мраморной белизной. Лишь спустя некоторое время Евгений Евгеньевич понял, что Надя человек не простой, что простодушие ее искусно наиграно и за ним скрываются сильная воля, решительность и железная расчетливость. Надя оказалась директором крупного продовольственного магазина и приехала, как она сама шутила, подлечить расшатавшиеся на напряженной работе нервы. Крайникову было не до шуток. «Белый мрамор — ценный материал», — решил он про себя и с этой минуты не отходил от Нади ни на шаг. Он играл свою роль с блеском, продуманно и точно, как азартный игрок, поставивший на крупную ставку. Надя принимала его ухаживания с искренней радостью, и через неделю при встрече с Женей у нее томно блестели глаза и кружилась голова… Крайников проводил ее домой, в Ленинград, а вскоре по возвращении в Москву занялся вопросом обмена жилплощади. Так они решили с Надей. Он часто внезапно вылетал в город на Неве — тоска по любимой — страшная вещь, — и однажды… Однажды он не вылетел, а выехал, и в пути его обокрали — вытащили из бумажника деньги. Пропажу Евгений Евгеньевич обнаружил перед самым прибытием поезда в Ленинград, когда в купе вошла проводница и попросила пассажиров расплатиться за чай. Евгений Евгеньевич внимательно посмотрел на попутчиков. Молодая пара, по всей вероятности муж с женой, была вне подозрений, а вот узкоплечий, с впалой грудью и длинными, по-крестьянски жилистыми руками мужчина средних лет… Евгений Евгеньевич поймал его взгляд, притихший, настороженный, бросил бумажник на стол, демонстративно отвернулся и стал смотреть в окно — на проплывавшие мимо пакгаузы и пристанционные постройки. Мужчина, по-видимому, понял, что его вычислили, но, как говорится, даже бровью не повел — как сидел, так и остался сидеть, спокойно и равнодушно рассматривая свои желтые, видавшие виды полуботинки. И это спокойствие и равнодушие поразило Евгения Евгеньевича.
— Зачем вы это сделали? — спросил он, когда молодожены, простившись, вышли из купе.
— Я из лагеря, — мрачно ответил мужчина. — На все про все выдали четвертак, а добираться пять суток… Жрать хочется, выпить хочется… Вот и попутала нечистая сила. — Он вытащил из кармана четыре сотни, которые «позаимствовал» у Крайникова, и положил на стол. — Извините.
Евгений Евгеньевич спрятал бумажник в карман и, необычно смутившись, спросил:
— А почему вы все не забрали? У меня же шесть…
— И у ворья совесть есть. — Мужчина скупо улыбнулся. — Вам этого не понять.
— Вы профессиональный вор?
— Я — «вор в законе». Слыхали про таких?
— Приходилось. Вас как зовут?
— Артист. — Мужчина впервые поднял на Крайникова глаза. — Простите, это кличка… Владимир Николаевич Юршов.
Говорят, что семя, брошенное в землю, должно в конце концов произрасти. Полуголодное существование в детстве, беспробудное пьянство отца, отсутствие элементарных жилищных условий, пожалуй, и было тем семенем, которое родило в душе Жени Крайникова зависть, тщеславие, желание любой ценой встать на ноги, жить, как все, а если возможно, то и лучше, чтобы не он завидовал, а ему — его связям, женщинам, дорогим картинам, которыми бы он украсил свой загородный дом, и это желание было настолько сильным, всемогущим и пожирающим все остальные чувства, что он уже не мог с ним бороться, он вступил с ним в тайный союз и теперь ждал только одного — момента, который бы помог осуществить задуманное. И вот этот момент настал…
Крайников пригласил Юршова в кафе, что находилось рядом с Московским вокзалом, и, хорошо угостив, предложил обстряпать одно небольшое, как он выразился, дельце. Он дает своему напарнику ключи от квартиры, говорит, что забрать — жемчуг, золотые монеты царской чеканки, две сберегательные книжки на предъявителя, а сам ждет его в такси на противоположной стороне улицы. Затем они едут в аэропорт и первым же рейсом вылетают в Москву.
Юршов, подумав, согласился.
— Тогда за дело, — сказал Евгений Евгеньевич.
Они пошли в универмаг, где приобрели добротное, но на вид не очень броское темно-синее пальто, недорогой костюм, рубашку, галстук, полуботинки. «В этом, обличье его родная мать не узнает», — подумал Евгений Евгеньевич, вручая Юршову саквояж.
— Идите переодевайтесь.
— Перчатки. Для работы мне нужны еще и перчатки, — сказал Юршов.
Евгений Евгеньевич купил перчатки.
Юршов переоделся в общественном туалете на Московском вокзале. Когда вышел и независимым шагом направился к стоянке такси, Евгений Евгеньевич удовлетворенно вздохнул: понял, душой поверил, что дело выгорит, что счастье наконец-то улыбнулось ему.
Так начиналось это необычное деловое сотрудничество.
— Вспомнили? — не выдержав столь длительного молчания, переспросил Красин.
— Вспомнил, — кивнул Евгений Евгеньевич. Я ехал по делам, а Владимир Николаевич… Он только освободился… В Москве его не прописали, сказали: уматывай, иначе еще на годик отдыхать поедешь! А вору стыдно по такой статье садиться… Что делать? Вот вы… Что бы вы сделали на его месте?
— Обо мне в другой раз поговорим, — сказал Красин. — В данный момент меня Юршов интересует. Так что он предпринял? Обворовал вас?
— Покаялся. И я понял его, вошел в положение, помог…
— Чем?
— И с работой, и с пропиской.
— И в благодарность за это он стал служить вам верой и правдой.
— Не служить — помогать. Помогать следить за машиной — профилактика там или еще какой мелкий ремонт…
— Мелкий ремонт, значит… Ну, а кто вас с Грачом свел?
— Вы меня с кем-то путаете. — Крайников с трудом приподнялся. — Вы оскорбляете меня своими подозрениями! Все, что вы говорите, полнейшая чушь! Нелепица!
— Трудный вы человек, Евгений Евгеньевич. На что вы рассчитываете?
— На гласность и справедливость. Я верю в справедливость!
— Я тоже.
— Ваша справедливость замешана на лжи. Вам не удастся меня оклеветать! Времена не те, кончились ваши времена! Ясно?
— Ясно.
— И заверяю вас: в самом скором времени я буду на свободе. Все. Я больше не намерен отвечать на ваши дурацкие вопросы!
— Нахал! Крепкий нахал! — не выдержал Климов. — В машину его, товарищ майор?
— В машину, — кивнул Красин.
Швецов подъехал к месту встречи ровно в одиннадцать и среди редких прохожих, сновавших у метро, мгновенно выделил плотную фигуру Артиста. Они долго, пытливо и настороженно рассматривали друг друга, затем пошли навстречу…
— Это ты меня желал видеть? — спросил Артист.
— Я.
— Ты действительно такое сотворил?
— Да.
— Ну и дурак!
Швецов молчал, ожидая разъяснений, и дождался.
— Ты меня куска хлеба лишил, — сказал Артист.
— Я вам хлеб с маслом предлагаю. Согласны?
— Тебе цена — рубль с мелочью. Да и то в воскресный день. А Евгений Евгеньевич — голова. У него — связи! Там… — Артист ткнул пальцем в землю. — И там… — Палец уперся в небо.
— Значит, отказываетесь?
— Завтра мы решим, что с тобой делать, — помолчав, ответил Артист. — А сейчас — иди. Спокойной ночи.
— Это ваше последнее слово?
— Я два раза не говорю. — Артист выбросил сигарету, повернулся и пошел прочь.
XV
Скоков пил небольшими глоточками черный кофе, курил, жадно затягиваясь, и нетерпеливо поглядывал на молчащие телефонные аппараты. Сигарета, зажатая между средним и указательным пальцами, беспрерывно гасла, и он, чертыхаясь, искал по карманам спички. Родин, который сидел напротив, в конце концов но выдержал и протянул ему зажигалку.
— Дарю, Семен Тимофеевич, — сказал он, улыбаясь. — «Ронсон». Лучшая фирма в мире.
— Спасибо, — сказал полковник, любуясь изящными формами зажигалки. — Безделушка, а приятно.
— Если учесть, сколько коробков спичек, которые, как известно, делают из дерева, вы тратите за неделю, то это не только приятно, но и экономно.
— Сам додумался или кто подсказал?
— Крайников.
— Так это, значит, его подарок?
— Его.
— Умел жить мужик, — задумчиво проговорил Скоков. — А сгорел… Как ты думаешь, Швецов заранее все высчитал или эта идея захвата власти возникла у него, так сказать, спонтанно?
— Не знаю. Мне ясно только одно: Швецов — не из шестерок. Крайников это не учел и поплатился.
— Коса на камень нашла?
Родин ответить не успел. Резко зазвонил один из телефонов, и полковник рывком снял трубку.
— Первый слушает.
— Первый, докладывает второй…
— Понял. Почему так долго не выходили на связь?
— Пивка пришлось попить, товарищ пол… — Говоривший осекся, но тут же исправил свою ошибку. — Кузин после встречи с Кириным заехал в пивной бар на Пушкинской, где встретился с Дворцовым. Дворцов передал ему пакет, хотел было уйти, но Кузин придержал его и целых полчаса что-то втолковывал. Видимо, неприятное. Дворцов аж красными пятнами пошел…
— Дальше, — не выдержал полковник.
— Затем Кузин выехал на Садовое, добрался до Каширки и свернул на кольцевое шоссе. Здесь встал, покопался в моторе, минут через пять к нему присоединились три «жигуленка» и «Волга» — двадцатьчетверка. В каждой машине по три человека, считая вместе с водителем. Сейчас они… Сворачивают на Рижское шоссе. Идут плотно. Скорость — сто десять.
— Хорошо, — кивнул полковник. — Передайте третьему номера машин, в какую сторону они двигаются. Об исполнении доложите.
— Есть!
Полковник положил трубку и нажал кнопку телефона, связывавшего его с Климовым.
— Костя, Кирина взяли?
— Взяли.
— Теперь берите Дворцова. Задание ясно?
— Предельно.
— Ну и отлично.
Полковник прикурил, чиркнув зажигалкой, и посмотрел на Родина, отмечавшего стрелками на карте Москвы маршрут, по которому следовал Кузин.
— К Стеблеву направились?
— К нему, товарищ полковник.
— Соедини меня с Красиным.
Красин в это время находился в квартире того самого летчика Воронова, из окна которого в день ограбления универмага якобы торчала винтовка с оптическим прицелом. Сейчас у окон, а их было три, и из всех трех отлично просматривалась площадь, действительно расположились снайперы — молодые ребята из группы захвата. Для маскировки полковник Скоков решил их приодеть, поэтому внешний вид ребят — стоптанные ботинки, латаные-перелатанные джинсы, неопределенного цвета рубашки, грязные, замусоленные халаты — вызывал крайнее недоумение — то ли душманы, против которых они совсем недавно воевали в Афганистане, то ли алкаши, подсобные рабочие винно-водочного магазина.
— Стрелять только в крайней необходимости, — инструктировал Красин. — И желательно в такие места, чтобы… Понятно?
— Сделаем, товарищ майор, — бубнил в ответ сержант Коктыбаев. — Видимость отличная, расстояние… Лева, — он кивнул в сторону своего товарища, расположившегося у соседнего окна, — с такого расстояния белку в глаз бьет.
— Ему про Фому, а он про Ерему, — рассердился Красин. — В ж… бей, а не в глаз! Мне, повторяю, покойники не нужны. Ясно?
— Ясно! — щелкнул каблуками Коктыбаев, забыв, что одет не но форме.
Красин не выдержал, расхохотался.
— И не вытягивайтесь. Вы — грузчик, а не сержант специального подразделения МВД.
Зазвонил телефон.
— Слушаю, — сказал Красин, сняв трубку.
— Виктор Андреевич?
— Он самый.
— Скоков. Тебе передали номера машин?
— Да.
— Через сорок минут они будут у тебя.
— А Грач? Вышли на него?
— Вышли. Сегодня в двенадцать дня Юршов встретился с ним в пиццерии. Грач работает официантом. Через день.
— Понятно. Пиццерия — что-то вроде явочной квартиры, поэтому вчера Юршов просто физически не мог на него выйти.
— Именно.
— Ну, и что Грач?
— После ухода Юршова чуть не полчаса названивал из автомата своим ребятам — видимо, дал отбой.
— Ну и ладушки.
— Ладушки-то ладушки… Как быть с Юршовым?
— Берите. Он, по всей вероятности, к банде Грача никакого отношения не имеет.
— Я тоже так думаю. Ну… удачи тебе, Виктор Андреевич!
— Спасибо!
Красин быстро пересек площадь и вошел в здание универмага. Но к Стеблеву прорваться не смог — путь преградила секретарша.
— Нет! — грозно сказала она, заслонив грудью дверь. — Директор занят, принять не может!
— Он ждет меня. — Красин предъявил удостоверение. — А вы не волнуйтесь. Сядьте и занимайтесь своими делами. Понятно?
— Понятно, — чуть слышно пролепетала девица, отступая и опускаясь на стул.
Красин вошел в кабинет.
— Здравствуйте, Яков Григорьевич!
— Здравствуйте, — сказал Стеблев, успев смахнуть в средний ящик стола небольшой, серого цвета пакет. — Я же говорил вам, что…
— Хватит, Яков Григорьевич! Хватит лгать и изворачиваться! Да и времени у нас в обрез. — Красин взглянул на часы. — Через тридцать минут они будут здесь. Вы приготовили деньги?
Стеблев втянул голову в плечи, развел руки и стал похож на затравленного собаками зайца.
— Боже, какой вы все-таки несговорчивый! — Красин выдвинул средний ящик стола, взял серого цвета пакет, отметив про себя, что не ошибся, — пакет был действительно из-под фотобумаги, — и вытряхнул из него новенькие пятидесятирублевые банкноты. — Сколько здесь?
— Две тысячи, — скомканным голосом ответил Стеблев.
Красин сел в кресло и, пометив деньги, вызвал секретаршу. Когда та вошла, попросил ее в этом удостовериться. Затем вручил пакет Стеблеву и сказал:
— Отдадите тому, кто за ними приедет. Где у вас встреча?
— У входа в универмаг.
— Затем вернетесь в свой кабинет и будете ждать меня. Договорились? И перестаньте дрожать. От вас осиной пахнет!
— Так, у Красина полный ажур. — Полковник Скоков отодвинул от себя чашечку с кофе, встал и подошел к карте.
— Ну и где эти подонки?
Родин ткнул карандашом в только что нарисованную стрелочку.
— Примерно в двадцати километрах.
— Значит, минут через десять начнется… — Полковник задумчиво помял подбородок. — У них пять машин, в каждой по три человека… Если все вооружены, то… Пятнадцать стволов! — воскликнул он, непроизвольно сжимая кулаки. — Как думаешь, не подведут ребята?
— Не должны, товарищ полковник. Они десантника. Каждый владеет приемами рукопашного боя — самбо, дзюдо, каратэ. Да и практики у них предостаточно — Афганистан за плечами. Так что…
— Не подведут?
— Не подведут, — улыбнулся Родин.
Скоков сел в кресло и протянул руку к одному из телефонов, но тот, словно ожидая этого момента, затрещал сам. Полковник от неожиданности вздрогнул и снял трубку.
— Первый слушает.
— Докладывает Пятый. Как слышите?
— Нормально.
— Швецов вышел из дома, сел в машину и поехал в сторону центра.
— Где он сейчас?
— Проскочил «Бауманскую», движется к «Электрозаводской».
«В гараж спешит, — подумал полковник. — На свидание с Крайниковым».
— Там его и берите.
— Где? — недоуменно переспросил Пятый.
— В гараже. Как только в подпол залезет, так и берите. Ясно?
— Ясно, — усмехнулся Пятый. — До связи.
— До связи.
Скоков бросил трубку и посмотрел на часы.
— Соединить с Красиным? — догадался Родин.
— Не надо, — сказал полковник, распечатывая новую пачку сигарет. — Ему, наверное, сейчас не до разговоров.
Кузин вышел из машины, внимательно осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, направился к универмагу. У отдела «Спортивные принадлежности», который находился почти напротив кабинета директора, задержался и попросил продавщицу показать кроссовки. Долго рассматривал их, мял, хотел примерить, но ему отказали.
— Почему? — возмутился Кузин.
— Не положено.
— Боитесь, что подметки отлетят?
— Советское — значит, отличное! — Продавщица кинула на покупателя оценивающий взгляд и неожиданно звонко рассмеялась. — Заходите завтра. Может быть, итальянские выкинут.
— Спасибо, — сказал Кузин. Улыбнулся и заспешил к выходу, к дверям, в которые буквально минуту назад нырнул Стеблев.
— Здравствуйте, Яков Григорьевич!
— Здравствуйте.
— Как настроение?
— Паршивое! — обозлился Стеблев. — Почки болят и вообще… — Он вытащил из кармана пакет и передал его Кузину. — Пожалуйста.
— Спасибо, Яков Григорьевич. До встречи. А почки… Боржом пейте, говорят, помогает.
Кузин простился со Стеблевым и заторопился к машине. И вдруг… За многие годы занятий боксом Кузин привык мгновенно реагировать на малейшее движение противника на ринге, ибо это движение почти всегда заканчивалось атакой, которую необходимо было пресечь и подавить в самом зародыше. В дальнейшем эта привычка переросла и выкристаллизовалась в острую наблюдательность, обычно свойственную людям, чья карьера, а зачастую и жизнь, как, например, разведчика, зависит от природной сообразительности и быстроты реакции. Так вот, простившись со Стеблевым, Кузин вдруг заметил, что с противоположной стороны площади к его машине направляются двое грузчиков. Насторожили его не сами грузчики, одетые, как и все их коллеги из продовольственных магазинов, в грязные и замызганные рабочие халаты, а их лица, трезвые, свежие, спокойно-сосредоточенные, и походка, мягкая, скользящая, почти бесшумная походка солдат, отправляющихся на задание. Кузин моментально охватил площадь круговым движением глаз и увидел, что грузчики берут в кольцо а остальные его машины — три «жигуленка» и «Волгу». Он бросил короткий взгляд через плечо. И за ним следовал грузчик. На какую-то долю секунды их взгляды встретились, и по этому взгляду, лишенному каких-либо эмоций, Кузин понял, что имеет дело с профессионалом самой высокой пробы.
В следующее мгновение грузчик прыгнул, прыгнул мощно, без подготовки, выбросив вперед левую и приготовив для удара правую руку. Кузин ловко уклонился и сам поймал противника на удар — встречный в челюсть. Грузчик рухнул, словно у него подломились ноги. Кузин рванулся в сторону, молниеносным движением схватил за волосы проходившую мимо девушку и, приставив к ее горлу пистолет, заорал:
— Кто подойдет — пристрелю!
Старший группы захвата капитан Саранцев, страховавший своего бойца, в растерянности остановился, оценивая обстановку, повел глазами. Все остальные преступники были уже разоружены, сидели тихо, с недоумением поглядывая на изящные браслеты-наручники на своих запястьях.
— Неужели ты не понимаешь, что тебе крышка? — спросил капитан, нащупывая под халатом пистолет. — Брось оружие!
Кузин грязно выругался и, прикрываясь девушкой, как щитом, стал медленно отходить к машине, которая блокировала выезд на шоссе.
— Вылезай! — скомандовал он, направив на водителя пистолет. — Быстро!
Шофер молча перевел взгляд на капитана Саранцева. Тот мрачно усмехнулся и поднял согнутую в локте правую руку. Это был условный сигнал снайперам — «Внимание!». Шофер же принял этот сигнал на свой счет, неохотно вылез и отошел в сторонку.
— Дальше! — заорал на него Кузин. — Еще дальше!
— Да чего ты прицепился, чего тебе еще от него надо? — довольно дружелюбно проворчал капитан.
— Самолет! И без пересадки… До Стокгольма! Понял?
— А карету не хочешь?
— Будешь много разговаривать, я вашу комсомолку… — Кузин с силой тряхнул девчонку за волосы. — В расход пущу! Так и передай своим… идиотам!
В это время грохнул выстрел. Вскрикнув, Кузин выронил пистолет и с удивлением посмотрел на свою беспомощно повисшую правую руку. Пуля снайпера, стрелявшего из окна квартиры летчика Воронова, угодила точно в запястье.
Сумеет ли брат с честью выйти из создавшегося положения, помочь в беде любимому человеку, проявить себя, как настоящий мужчина? — думал Родин, шагая по бульварам домой. — Алена, конечно, славная девчонка, сумеет понять, что к чему, сумеет пережить свалившееся на нее горе, — горе, как бы велико оно ни было, пережить можно, — но куда деться от долгих настороженных взглядов в спину, сплетен, пересудов за углом, а порой и откровенного презрения? Куда? От злых языков не убежишь. И вот здесь-то человек и ломается — уходит в себя, рвет отношения с окружающими, привычным укладом жизни, отгораживается от всего мира глухим забором отчужденности и недоброжелательства. В этот момент ему необходимо протянуть руку, подставить плечо, найти слова, которые вернули бы его к жизни. Нашел ли брат такие слова?
Родин бесшумно открыл дверь, заглянул в комнату. Вся семья — в сборе. А по правую руку от Славки сидит… Алена. Тихая, задумчивая, немножко отрешенная. «Ничего, это со временем пройдет. Главное, что они вместе».
— Здравствуйте, — сказал Родин. — Для меня местечко найдется?
— Место всем найдется, — сурово сказал отец, но глаза его заискрились радостью. — Садись!
Родин сел, придвинул тарелку и облегченно вздохнул. Впервые за много недель — свободный вечер. Он может идти куда угодно — в кино, в театр, на свидание. А может и посидеть дома, посмотреть телевизор. Натруженный мозг будет отдыхать, а не рыскать в поисках выхода из темных лабиринтов неизвестности… «Как хорошо все-таки дома!» Родин посмотрел на родителей, брата, Алену и невольно улыбнулся.
Оксана Могила
ПОДСНЕЖНИКИ И ЭДЕЛЬВЕЙСЫ
Приключенческая повесть
1
По узкой, извилистой прибрежной дороге — справа теплое море, слева покрытые пышной зеленью горы — я ехал в кузове полуторки среди перебинтованных рук, ног. Когда машина тормозила, шлейф пыли окутывал нас, покрывал, словно пеплом, лицо, одежду. Но я боялся двинуться, чтобы не причинить боль раненым бойцам.
Только один, рыженький, щуплый, совсем юный солдатик, был вооружен. Он сидел, привалившись к борту, вытянув перед собою забинтованную ногу, и поводил автоматом по зеленым склонам. Он как-то особенно напрягался, когда мы пересекали устья ущелий, уходящих к дальним лысым горам и к покрытым вечными снегами далеким вершинам.
— Ты куда все целишься? — спросил я его. — Кабана подстрелить мечтаешь, что ли?
— Охраняю жизнь — твою, ихнюю, свою…