– Я не вор! – возмутился он. – Моих родителей убили двое плюгавых коротышек, Фьялар и Гьялар.

– Вот же гады! – посочувствовал я.

– И не говори! – согласился Суттунг. – Мне полагалось убить их в отместку, но они предложили мне выкуп – мед Квасира. Так что мед – это не что-нибудь, а вергельд!

– Ага. – Мои стройные доводы рушились на глазах. – Но все равно мед-то сделали из крови Квасира, а он был богом. Так что мед принадлежит богам!

– Так ты у нас за справедливость, значит, – заключил великан. – Ишь, правдолюбец выискался. Думал, сопрешь мед, и все по-честному станет? Да еще и трэлей моего братца угробил!

Про изъяны в великанской логике я готов говорить бесконечно.

– Ну и что? – подбоченясь, сказал я. И тут во внезапном приступе гениальности я сочинил наконец команду для моей команды. – ЖРИ ВОРОНЬЕ!

К несчастью, пернатые союзники не оценили моей выдающейся тактики.

Суттунг взревел:

– СМЕРТЬ!

Джек честно попытался помешать топору. Но на стороне топора были земное тяготение, инерция и великанья мощь. А у Джека всего этого не было. Я вовремя кинулся в сторону, и топор разрубил то место, где я только что стоял.

Тем временем вороны наслаждались неторопливой беседой.

– А почему он сказал «жри воронье»? – поинтересовался один.

– Идиоматическое выражение, – пояснил второй. – Означает: «Признай, что ты был неправ».

– Но к чему он это сказал? – недоумевал третий.

– АРРРРР! – Суттунг с рычанием выдернул топор из земли.

Джек влетел мне в руку:

– Мы сразим его вдвоем, сеньор!

Хорошо бы это не были последние слова, что я услышу.

– Вороны, – вдруг встрепенулся еще один ворон, – подождите-ка минутку! Ведь воронье – это мы. Бьюсь об заклад, это была команда!

– Да! – рявкнул я. – К бою!

– Ура! – счастливо откликнулся Джек. – Всегда готов!

Суттунг опять вскинул топор над головой. Джек потащил меня к великану, а стая ворон снялась с дерева и накинулась на великанье лицо, немилосердно клюя глаза, нос и бороду, измазанную в снежной мороженке.

Ослепленный, великан с ревом затопал ножищами.

– Ха-ха! – резвился Джек. – Получи!

И Меч Лета рванул меня вперед. И мы вонзили Джека в Суттунгову левую стопу.

Суттунг истошно заорал. Топор выскользнул из его пальцев. Тяжелое лезвие вошло прямехонько в череп великана. Запомните, дети: никогда не играйте с боевым топором без шлема.

Великан свалился как подкошенный с громоподобным БУХ! Прямо на мертвых косарей.

А вороны расселись на траве возле меня.

– Не очень рыцарственно вышло, – заметил один. – Но коль скоро ты викинг, в этом смысле спрос с тебя невелик.

– Совершенно верно, Годфри! – согласился его товарищ. – Рыцарство – это позднесредневековый дискурс.

– Но вы забываете о норманнах! – вмешался третий ворон.

– Билл, уймись, пожалуйста, – вздохнул Годфри. – Все уже наизусть выучили твою диссертацию.

– А блестящее? – напомнил второй ворон. – Нам дадут что-то блестящее?

И вся стая уставилась на меня жадными глазками-бусинами.

– Ну-у-у… – Из блестящего у меня имелся только Джек. В данный момент он отплясывал победный танец вокруг тела поверженного врага и распевал:

– Кто убил? Я убил! Кто убил? Я убил! Победитель великанов, йоу!

Искушение оставить его воронам было велико. Но я решил, что мой меч мне еще пригодится. Мало ли, вдруг доведется протыкать ноги еще паре-тройке великанов.

И взгляд мой упал на гору мертвых великаньих тел.

– А вон, смотрите! – сказал я воронам. – Девять неслыханно блестящих кос! Годится?

– Хмм, – задумался Билл. – А куда мы их положим?

– Можно арендовать складское помещение, – предложил Годфри.

– Превосходно! – одобрил Билл. – Ну что ж, смертный юноша. Приятно было иметь с тобой дело.

– Вы только осторожнее, – предупредил я. – Они острые, эти косы.

– О, за нас не волнуйся, – каркнул Годфри. – Самая опасная стезя лежит сейчас перед тобою. Лишь одна тихая гавань встретится тебе на пути к кораблю мертвецов. Если, конечно, твердыню Скади можно назвать тихой гаванью.

Я вздрогнул, вспомнив рассказы Ньёрда о бывшей супруге.

– Это гиблое место, – подхватил Билл. – Холод, холод и еще раз холод. А теперь прости нас, нам пора заняться разгребанием всей этой плоти, чтобы добыть наши блестящие косы.

– Люблю это дело! – каркнул Годфри.

– И мы! – хором откликнулись его товарищи.

Они слетелись на груду тел и принялись за работу, за которой я предпочел не наблюдать.

Я поспешил уйти, пока вороны не поубивались об острые косы и не обвинили меня во всех своих бедах. Мы с Джеком начали свой долгий путь к «Большому банану».

Глава XXXVI

Баллада о Хафборне, герое из хибары



На «Большом банане» второму великану оказали радушный прием.

Во всяком случае, так я решил, увидев израненное и обезглавленное тело, распростершееся на берегу неподалеку от нашего причала. Рыбаки обходили его, зажав нос. Они, наверное, думали, что это лежит мертвый кит.

Самира ухмылялась мне с причала:

– Добро пожаловать, Магнус! А мы уж заждались!

Я рассказал ей про воронов и Суттунга.

Назад я добирался пешком – отличная вышла прогулка. Только мы с Джеком, больше никого, и вокруг все эти живописные норвежские луга и проселочные дороги. Правда, по пути птицы и козы постоянно высказывались насчет моей личной гигиены. Но их тоже можно понять: видок у меня был такой, словно я пешком прошел одну половину страны и прокатился кубарем вторую.

– Сынок! – Блитцен сбегал мне навстречу по сходням. За ним по пятам следовал Хэртстоун. – Я так рад, что ты цел. Ой, фу! – Блитцен поспешно отступил. – Несет от тебя, как от мусорки на Парк-стрит!

– Спасибо! – ответил я. – Аромат моей мечты.

Блитц по-прежнему был в своей антисолнечной экипировке, поэтому сложно было сказать, как он себя чувствует. Но голос вроде звучал бодро.

Хэртстоун выглядел гораздо лучше – что значит хорошенько выспаться. Похоже, сон прогнал остатки всей этой жути, что случилась с ним в Альфхейме. Розово-зеленый шарф беспечно болтался на его черных кожаных плечах.

– Точило пригодилось? – спросил Хэртстоун.

Я вспомнил гору мертвых великанов на пшеничном поле.

– Мы добыли мед, – знаками ответил я. – Без точила ничего бы не вышло.

Хэрт удовлетворенно кивнул.

– Ну и несет от тебя, – сообщил он.

– Мне уже говорили. – Я махнул в сторону великаньего тела. – А что тут у вас случилось?

– Это все Хафборн Гундерсон, – торжественно произнесла Сэм, и глаза ее сверкали. – Хафборн! – позвала она, обернувшись к палубе.

Хафборн меж тем пылко дискутировал с Ти Джеем и Мэллори. Как будто он не слишком возражал против небольшого перерыва.

– А, вот и ты! – крикнул он, подходя к планширю. – Магнус, может, ты объяснишь Ти Джею насчет гибели тех рабов? А то он из Мак уже всю душу вытряс.

Три вещи потрясли меня до глубины души:

1. Прозвище «Мак» официально одобрено;

2. Хафборн заступается за Мэллори Кин;

3. И – ну да, и это тоже, – Ти Джей как сын освобожденной рабыни тяжело переносит тот факт, что нам пришлось зарубить девятерых рабов.

– Это же были рабы! – Голос Ти Джея звенел от гнева. – Я понял, как это случилось. Я понял, почему. Я все понимаю, но принять не могу.

– Они йотуны! – вмешался Хафборн. – Даже не люди!

– Минуточку. – Блитцен прокашлялся. – Осмелюсь напомнить, что мы с Хэртстоуном тоже не люди.

– Ну, вы же знаете, о чем я. Сам не верю, что говорю такое, но все же Мак поступила правильно.

– Не защищай меня, – огрызнулась Мэллори. – Мне от этого только хуже. – Она повернулась к Томасу Джефферсону-младшему. – Мне жаль, что это произошло именно так, Ти Джей, правда, жаль. Прости. Прямо резня какая-то вышла.

Ти Джей колебался. Мэллори очень редко просила прощения. Поэтому, когда она это делала, получалось мощно. Наконец Ти Джей сумрачно кивнул: мол, смириться я не смирился, но тебя услышал. Рядовой Гражданской войны перевел взгляд на Хафборна. Мэллори положила руку Ти Джею на плечо. И я вспомнил, что говорила Сэм: когда-то Ти Джей и Хафборн на дух друг друга не выносили. И только Мэллори сделала их друзьями.

– Я иду вниз, – объявил Ти Джей. – Там воздух чище, – прибавил он, кивая на великанье тело, и затопал на нижнюю палубу.

Алекс надула щеки.

– Если честно, ребята, по-моему, выбора у вас не было. Но Ти Джею нужно свыкнуться и остыть. Он уже с утра завелся, когда мы зазря рыскали по всему Флому. Нашли только туристов да сувенирных троллей.

– Зато мед у нас, – пробурчал Блитцен. – Значит, все-таки не зазря.

Хотелось бы верить. Одолею ли я Локи в перебранке… это пока вопрос. И у меня такое чувство, что исход перебранки определится не чудесными свойствами меда. Исход будет зависеть от меня самого. А я сам – это последний человек на свете, на кого я бы положился. Поэтому я поспешил сменить тему.

– Но с этим великаном-то что? – снова спросил я. – Это же Бауги, да? Как вы с ним справились?

И все, как по команде, посмотрели на Хафборна.

– Да ладно вам! – сконфузился тот. – Вы же помогали!

– Мы с Блитцем все проспали, – показал Хэртстоун.

– Мы с Ти Джеем попытались ввязаться в драку, – признала Алекс. – Но Бауги уронил на нас дом. – И она показала на городок. Я только сейчас заметил, что в веренице миленьких синих домиков на Главной улице зияет провал. Очевидно, несчастный домик вырвали, как больной зуб, и с размаху швырнули на берег, где он рассыпался в щепки. И что себе местные думают, интересно? Что-то никто не мечется в панике возле обломков.

– Когда я подлетела к кораблю, великан отставал от меня где-то на полминуты, – сообщила Самира. – У меня сил только-только хватило всем рассказать, что и как. А дальше Хафборн взял дело в свои руки.

Берсерк смущенно отвел глаза:

– Да ну, ерунда.

– Ерунда?! – Сэм обернулась ко мне. – Бауги приземлился посреди города, снова стал великаном и как давай топать тут и орать, что всех в порошок сотрет.

– Он назвал Флом скопищем вонючих хибар, – проворчал Хафборн. – Никто не смеет оскорблять мой родной город.

– И Хафборн как кинется на него! – продолжила Самира. – А Бауги был футов сорок ростом…

– Сорок пять, – поправила Алекс.

– И вокруг него веял весь этот гламур, так что вид у него был просто кошмар.

– Как у Годзиллы, – уточнила Алекс. – Или у моего папочки. Я их не всегда различаю.

– Но Хафборн все равно на него бросился, – сказала Самира. – С криком «За Флом!».

– Боевой клич так себе, – признал Гундерсон. – На мое счастье, великан только с виду оказался такой могучий.

– Он и был могучий! – возразила Алекс. – А ты просто… включил берсерка. – Алекс приставила ладонь ко рту, словно сообщая мне секрет. – Этот парень, когда переходит в режим берсерка, ну… он просто огонь. Он буквально выбил почву у Бауги из-под ног. Схватил его за ноги и как дернет! Тот повалился на колени, и тут уж Хафборн всыпал ему по полной.

– Да ладно тебе, Фьерро, – хмыкнул Хафборн. – Голову-то ему ты оттяпала. Вон туда куда-то улетела. – И берсерк указал куда-то в глубину фьорда.

– Бауги к тому моменту уже почти дуба дал, – не сдавалась Алекс. – В общем, головы он лишился при падении. Поэтому она так далеко и улетела.

– Ну, в общем, он мертв, – заключил Хафборн. – И это главное.

Мэллори сплюнула за борт:

– А я пропустила все шоу. Так и просидела в скорлупе.

– Ага, – пробормотал Хафборн. – Так и просидела.

И, кажется, он сказал это чуточку разочарованно. Будто жалел, что Мэллори пропустила его мгновение славы.

– Из этой скорлупы самому не выбраться, – пояснила Мэллори. – Надо, чтобы кто-то выпустил. А Сэм вспомнила, что я там, минут через двадцать…

– Скажешь тоже, – отмахнулась Сэм. – Всего-то через пять.

– А мне показалось, через двадцать.

– Ну-у-у, – протянул Хафборн, – в орехе-то время, наверное, медленнее тянется.

– Заткнись, дубина! – прошипела Мэллори.

Хафборн ухмыльнулся:

– Ну что, отчаливаем? Время не ждет.



Мы плыли на закат, и вокруг холодало. Сэм посреди палубы творила свою вечернюю молитву. Хэртстоун и Блитцен сидели на носу, молча любуясь ошеломляющим пейзажем фьорда. Мэллори спустилась вниз: проверить, как там Ти Джей, и приготовить что-нибудь на ужин.

А я стоял рядом с Хафборном у руля, слушая, как похлопывает на ветру парус и поскрипывают, не сбиваясь с ритма, волшебные весла.

– Все нормально, – сказал Хафборн.

– Да? – Я посмотрел на него.

На его лицо легли вечерние тени, и теперь оно казалось синеватым. Как будто боевая раскраска – Хафборн иногда такой пользовался.

– Ты хотел спросить, все ли нормально, – ответил он. – Ты же поэтому тут стоишь? Все нормально.

– Ага. Ну и хорошо.

– В смысле, это было, конечно, непривычно: снова пройтись по улицам Флома, вспомнить, как я жил тут с мамой – вдвоем в маленьком домишке. Здесь стало посимпатичнее. И я даже задумался: а останься я тут, женился бы, жил, как все люди.

– Ну да.

– Да нет, баллад о том, как я спас родной город, писать не надо. – А сам склонил голову, будто прислушиваясь к мелодии. – Но я рад был снова тут побывать. Я не жалею о том, что выбрал при жизни. Даже пусть мне пришлось оставить маму и никогда больше ее не видеть.

– Ага.

– И то, что Мэллори встретила мать… Я к этому как-то спокойно отношусь. Просто рад за нее, что наконец она все выяснила. Ничего, что ей для этого пришлось рвануть на тот поезд. Умчалась, как бешеная, слова нам не сказав, а ведь могла погибнуть, и я бы никогда не узнал, что с ней сталось. Ну, то есть и с тобой тоже, и с Сэм…

– Точно.

Хафборн в сердцах стукнул по рукояти штурвала:

– Хель ее забери, эту ведьму! И чем она только думала?

– Э-э-э…

– Дочь Фригг, а?! – Хафборн расхохотался, и в голосе его прорезались истеричные нотки. – Понятно, почему она такая… – И он покрутил рукой в воздухе, силясь изобразить какое-то слово. Невыносимая? Фантастическая? Злющая? Электровеник?

– М-м-м, – промямлил я.

Хафборн похлопал меня по плечу:

– Спасибо, Магнус. Хорошо, что мы поговорили. Целитель ты что надо.

– Ох, спасибо.

– Постоишь у штурвала, ладно? Главное, держись посередине фьорда и следи за кракенами[64].

– За кракенами? – пролепетал я.

Хафборн рассеянно кивнул и ушел вниз. Может, проверить, как там ужин и как поживают Ти Джей и Мэллори. Или просто потому, что от меня несло.

Когда стемнело, мы вышли в открытое море. Корабль не налетел на скалы, и ни один кракен не проснулся, что уже само по себе было неплохо. Потому что не хотелось потом быть в ответе за что-то такое.

Самира поднялась на корму и приняла у меня вахту. Она жевала финик сорта меджул, как водится, с выражением неземного блаженства на лице.

– Ты тут как? – спросила она.

Я пожал плечами:

– С учетом того, какой нынче выдался денек, так очень даже ничего.

Сэм подняла фляжку и побулькала Квасировым медом.

– Хочешь, я тебе его отдам? Может, понюхаешь или глотнешь самую каплю?

Тьфу, кажется, сейчас меня опять стошнит.

– Нет уж, пусть у тебя будет. Когда придет время, тогда и выпью.

– Разумно. А то вдруг он выветривается быстро.

– Не только из-за этого, – признался я. – Я просто боюсь, что я его выпью, и… И этого будет как бы недостаточно. Я все равно не смогу тягаться с Локи.

Самира смотрела так, словно готова была меня обнять. Хотя обниматься с мальчиками доброй мусульманке не положено.

– Знаешь, Магнус, я сама все время про это думаю. Только не про тебя, а про себя. Неизвестно, достанет ли мне сил сопротивляться отцу. Нам с тобой обоим – достанет ли сил?

– Это моральная поддержка, да?

Сэм улыбнулась:

– Нам остается лишь попытаться, Магнус. Мне хочется верить, что трудности делают нас сильнее. Все, что происходило с нами в плавании, – все было не просто так. И все случившееся повышает наши шансы на победу.

Я посмотрел на нос. Блитцен и Хэртстоун спали рядышком в своих мешках у основания драконьей головы. Не очень подходящее место для сна, особенно после нашего приключения в Альфхейме, но гном и эльф выглядели вполне безмятежными.

– Надеюсь, ты права, Сэм, – кивнул я. – Потому что кое-что из этого была полная жесть.

Сэм шумно выдохнула, словно освобождаясь от голода, жажды и ругательных слов, – от всего, что в пост приходилось держать внутри.

– Я знаю. Мне кажется, самое трудное – это увидеть всех такими, какие они есть. Наших родителей. Наших друзей. И себя.

Наверное, это она о Локи, подумал я. А может, и о себе. Или вообще о ком угодно из нас. Никто из нас не был свободен от прошлого. За время плавания каждому из нас суждено посмотреть на себя в зеркало. И это зеркало говорит только правду.

Мне еще только предстояло увидеть свое отражение. Во время нашего поединка Локи, я уверен, раздует любой мой недостаток, злорадно вытянет на свет каждую слабость, каждый потаенный страх. И низведет меня до хнычущего сопливого комочка.

Фригг сказала, нам нужно прибыть на место к завтрашнему дню. Или самое позднее к послезавтрашнему. А я не чувствовал в себе решимости. Я почти хотел, чтобы мы опоздали. Чтобы мне не пришлось сходиться с Локи в поединке. Но так нельзя. Друзья рассчитывают на меня. Ради всех тех, кого я знаю и кого не знаю, тоже… Я должен предотвратить Рагнарок. Оттянуть его на как можно дольше. Потому что Сэм и Амиру надо дать пожить спокойно, и Аннабет с Перси, и малютке Эстель. Они все заслужили не погибнуть в мировом катаклизме.

Я пожелал Сэм спокойной ночи и устроился на палубе в своем спальном мешке.

Спал я тревожно. Мне снились то драконы и рабы, то падающие горы, то битвы глиняных воинов. В ушах эхом отдавался смех Локи. Палуба то и дело превращалась в тошнотный ковер из мертвецких ногтей, грозивший укутать меня в мерзкий кокон.

Меня растолкал Блитцен:

– Доброе утро.

Утро было несусветно холодное и свинцово-серое. Я уселся, сломав корку льда, которой покрылся мой спальный мешок. Справа по борту проплывали горы со снежными шапками – еще выше, чем в норвежских фьордах. Море вокруг нас напоминало вздыбленный пазл из ледяных кусочков. Палуба совсем обледенела, и наш цыплячий драккар приобрел цвет разбавленного лимонада.

На палубе был только Блитцен. Он зябко кутался, и никакой солнцезащитной одежды на нем не наблюдалось, хотя сейчас определенно была не ночь. И это могло означать только одно.

– Мы покинули Мидгард, – догадался я.

Блитцен слабо улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

– Мы уже несколько часов плывем по Йотунхейму, сынок. Все остальные внизу пытаются худо-бедно согреться. А ты… ты сын летнего бога и легче переносишь холод, но и тебе скоро придется туго. Судя по тому, как падает температура, мы уже близко к границам Нифльхейма.

Я невольно содрогнулся. Нифльхейм, извечное царство льда. Один из немногих миров, где я никогда не был. И где не очень-то рвался побывать.

– А как мы узнаем, что прибыли? – спросил я.

И тут раздался треск. Корабль накренило и тряхнуло так резко, что у меня чуть руки-ноги не вывихнулись. Я торопливо выбрался из мешка. «Большой банан» намертво встал посреди моря. Собственно море-то больше не было морем – оно превратилось в сплошное ледяное поле, тянувшееся, насколько хватало глаз.

– Да вот, кажется, и прибыли, – вздохнул Блитцен. – Будем надеяться, Хэртстоун разожжет какое-нибудь волшебное пламя. А то часа не пройдет, как мы замерзнем насмерть.

Глава XXXVII

Алекс ест меня живьем



Мне довелось испытать на себе множество болезненных способов умереть. Меня протыкали насквозь, мне отрубали голову, я тонул, меня давили в лепешку и сбрасывали с террасы 103-го этажа.

Но я вам так скажу: смерть от переохлаждения, на мой вкус, куда хуже.

Всего через несколько минут легкие закололо так, словно я дышал битым стеклом. Мы высвистали всех наверх – еще одно морское выражение, смысл которого запоздало дошел до меня, – чтобы придумать, как быть с этим обледенением, но ничего толком не надумали. Я отправил Джека крошить лед впереди, а Хафборн и Ти Джей принялись работать боевыми топорами, чтобы высвободить борта. Сэм полетела вперед с канатом в руках, пытаясь тащить нас на буксире, а Алекс превратилась в моржиху и стала подталкивать корабль сзади. Я же так замерз, что не отпустил ни единой шуточки насчет того, как ей идут клыки, усы и ласты.

Хэртстоун вытащил незнакомую мне руну:





Он объяснил, что это Кеназ и означает она факел, огонь жизни. Вместо того чтобы исчезнуть во вспышке, как большинство рун, эта продолжала гореть в воздухе над баком этакой огненной загогулиной, и лед на палубе и такелаже вокруг постепенно таял. Кеназ не дала нам мгновенно замерзнуть до смерти, но Блитц переживал, что Хэрт, поддерживая магию руны, сожжет все свои силы. Еще несколько месяцев назад он бы умер, потратив сразу столько энергии. С тех пор он стал сильнее. Но я, как и Блитцен, все равно волновался за него.

Я нашел в багаже бинокль и внимательно оглядел горизонт в поисках хотя бы намека на укрытие или бухту. Однако увидел только отвесные голые скалы.

Я и не замечал, что мои пальцы стали синеть, пока Блитцен не сказал. Тогда я направил в них немного силы Фрея, но от этого у меня закружилась голова. Призывать силу лета в этом мире было все равно, что пытаться припомнить в подробностях свой первый день в школе. То есть в теории я знал, что лето бывает, но оно казалось таким далеким, что воспоминания о нем упорно ускользали.

– А т-тебе к-как будто все нип-почем, Б-блитц, – заметил я.

Он отряхнул лед с бороды:

– Гномы неплохо переносят холод. Мы с тобой будем последними, кто замерзнет до смерти. Но это не особенно утешает.

Мэллори, Блитцен и я взяли весла и стали отталкивать лед от бортов, пока Хафборн и Ти Джей скалывали его топорами. Время от времени мы менялись и по двое, по трое спускались вниз, чтобы согреться, хотя там было ненамного теплее, чем на палубе. Можно было бы сэкономить время, просто спрыгнув за борт и отправившись дальше пешком по льду, но моржиха Алекс предупредила, что лед местами очень тонкий. Кроме того, на льду было бы негде спрятаться, а на корабле у нас, по крайней мере, был запас продуктов и вещей и укрытие от ветра.

Я уже почти не чувствовал рук. Меня так трясло от холода, что я не понимал – то ли снег пошел, то ли перед глазами все стало расплываться от дрожи. Только огненная руна и спасала нас от гибели, но ее свет и жар постепенно ослабевали. Хэртстоун сидел под руной, скрестив ноги и закрыв глаза, в глубокой сосредоточенности. Капли пота скатывались у него по лбу и замерзали, едва коснувшись палубы.

Спустя какое-то время даже Джек приуныл – перестал петь нам серенады и отпускать шуточки о работе ледоруба.

– И это еще курорт по меркам Нифльхейма, – ворчал он. – Вы здешних холодных краев не видели!

Не знаю точно, сколько времени так прошло. Казалось, это продолжалось всю нашу жизнь – мы кололи и отпихивали лед, дрожа от озноба и медленно угасая.

А потом Мэллори, стоявшая на носу корабля, вдруг крикнула:

– Эй! Глядите!

Прямо по курсу снежные вихри чуть поредели. Всего в нескольких ярдах впереди проступил скалистый полуостров. Он торчал из береговой линии утесов, словно изъеденное ржавчиной лезвие топора. У подножия скал виднелась узкая полоска черной гальки. А ближе к вершине… неужели это мерцающие огни?

Мы развернули корабль в том направлении, но далеко не продвинулись – льды спаялись вокруг корпуса намертво. Руна Кеназ над головой Хэртстоуна беспомощно затухала. Мы собрались на палубе, мрачные и молчаливые, кутаясь во всю одежду и одеяла, что нашлись на борту.

– Ид-дем пешком, – предложил Блитц. Даже он уже начал стучать зубами. – Разделимся на пары для тепла. Пойдем по льду к берегу. Может, найдем укрытие.

Это походило не столько на путь к спасению, сколько на способ умереть не там, где мы теперь, но мы угрюмо принялись за работу. Мы взвалили на плечи все, без чего точно не могли обойтись, – немного еды и воды, фляжку с медом Квасира, оружие. Потом спустились на лед, и я превратил «Большой банан» в носовой платок, поскольку нам не хотелось волочить корабль за собой, ну… волоком.

Джек вызвался лететь впереди и проверять лед на прочность. У меня были сомнения насчет того, что это сделает наш путь безопаснее, а не наоборот, но Джек отказывался превращаться обратно в кулон, поскольку тогда мне пришлось бы расплатиться за все приложенные им усилия и это убило бы меня. (Джек, он по-своему заботливый.)

Мы разделились на пары, и чья-то рука обняла меня за талию. Алекс Фьерро прижалась ко мне, укутав наши головы и плечи одним одеялом. Я удивленно уставился на нее. Она замотала лицо и голову розовым шерстяным шарфом, так что видны были только ее разноцветные глаза и несколько прядей зеленых волос.

– М-молчи, Магнус, – выговорила она. – Т-ты т-теплый и л-летний.

Джек вел нас через торосы. За ним шел Блитцен, из последних сил поддерживая Хэртстоуна. Руна Кеназ по-прежнему горела у эльфа над головой, но уже больше походила на свечу, чем на большой костер.

За ними брели Сэм и Мэллори, потом Хафборн и Ти Джей, а последними мы. Мы ковыляли по замерзшему морю к скальному выступу, но наша цель, казалось, с каждым шагом делалась все дальше. А что, если этот утес – просто мираж? А что, если расстояния здесь, на границе Нильфхейма и Йотунхейма, изменчивы? Однажды, в кегельбане Утгарда-Локи, мы с Алекс докатили шар аж до самых Белых гор в Нью-Гемпшире, так что все возможно.

Я уже не чувствовал собственное лицо. Ноги превратились в ведра с мягким мороженым. Я думал о том, как же обидно будет одолеть столько трудностей, богов и великанов, только ради того, чтобы замерзнуть насмерть в ледяной глуши.

Я покрепче прижался к Алекс. Она покрепче прижалась ко мне. Дышала она хрипло. Лучше бы она оставалась жирной моржихой – в человеческом обличье она была кожа да кости. Мне хотелось силой заталкивать в нее еду: «Ешь, ешь! От тебя уже почти ничего не осталось…»

Хотя мне было приятно чувствовать ее тепло. В иных обстоятельствах она бы убила меня, если б я попробовал так к ней прижаться. С другой стороны, я и сам от себя обалдел. Я считал своим большим достижением, что научился время от времени обнимать друзей, а так-то я не любитель тесных контактов. Но сейчас, оттого что нам нужно было согреться, и может быть, потому что это была именно Алекс, а не кто-то еще, казалось вполне нормальным быть рядом. Я сосредоточился на ее запахе, от нее пахло вроде как цитрусовыми, и это навевало мысли об апельсиновых рощах в Мексике. Не то чтобы я когда-нибудь там бывал, но запах был приятный.

– Г-гуавовый сок, – прокаркала Алекс.

– Ч-что? – не понял я.

– К-крыша, – сказала она. – Б-бэк-Бэй. Б-было зд-дорово.

Она цепляется за приятные воспоминания, понял я. Пытается поддерживать в себе жизнь.

– Ага, – согласился я.

– Йорк, – сказала она. – Мистер Рыб-бник. Ты н-не знал, что такое «к-кулинария».

– Вредина, – отозвался я. – Г-говори еще.

Ее смех больше походил на кашель курильщика.

– К-когда ты вернулся из Альфхейма. Ну и… ну и рожа у т-тебя была, к-когда я забрала свои розовые очки.

– Н-но ты ведь б-была рад-да меня видеть?

– Ага. С т-тобой не с-соскучишься. За это и ц-ценю.

Я живо представил, как мы с Алекс выглядим со стороны – идем в обнимку, голова к голове. Ни дать ни взять, глиняный воин, двуединое существо. Эта мысль успокаивала.

До утеса оставалось ярдов пятьдесят, когда руна Кеназ погасла. Хэрт повис на Блитцене. Похолодало еще больше, хотя я не думал, что это возможно. Последнее тепло покинуло мои легкие на выдохе. Когда я попытался вдохнуть, это оказалось больно.

– Не останавливайтесь! – хрипло крикнул нам Блитцен. – Я не собираюсь умирать одетым, как чучело!

Мы послушно побрели дальше, к узкому галечному пляжу, обещавшему возможность хотя бы сдохнуть на твердой земле.

Блитц и Хэрт почти добрались до берега, когда Алекс вдруг резко остановилась.

У меня самого почти не осталось сил, но я решил попробовать подбодрить ее.

– Н-надо идти… – промямлил я и посмотрел на нее.

Мы стояли нос к носу, укрывшись одеялом. Ее глаза, янтарный и темно-карий, блестели. Шарф сполз, открыв лицо. Ее дыхание пахло лаймом.

А потом, прежде чем я успел что-то понять, она поцеловала меня. Даже если бы она попыталась съесть меня живьем, я бы удивился меньше. Ее губы были сухими и потрескавшимися от мороза. Ее нос удобно разместился рядом с моим. Наши лица прижались друг к другу, наше дыхание смешалось. Потом она отстранилась.

– Не хотела умирать, не сделав этого, – сказала Алекс.

Как выяснилось, мир ледяных торосов высосал из меня еще не все тепло, потому что теперь в моей груди разгорелось жаркое пламя.

– Ну и?.. – нахмурилась Алекс. – Хватит уже глазами хлопать, идем.

И мы побрели к берегу. От холода мысли у меня еле ворочались. Я все думал: Алекс поцеловала меня, чтобы придать силы идти дальше или чтобы отвлечь от мыслей о неминуемой гибели? Что она сделала это, потому что на самом деле хотела поцеловать меня, мне не верилось. Как бы там ни было, только благодаря этому поцелую мне удалось добраться до берега.

Наши друзья были уже там, сгрудились у скалы. Похоже, никто не заметил, как мы целовались. Всем было не до того – каждый был занят тем, что умирал от холода.

– У м-меня есть п-порох, – проговорил Ти Джей. – Р-развести к-костер.

Увы, нам нечего было жечь, кроме одежды, а одежда была нам нужна.

Блитц с несчастным видом посмотрел на скалу – отвесную и неумолимую.

– Я попробую поработать с камнем, – сказал он. – Может, смогу сделать нам пещеру.

Я видел, как Блитцен плавит камни, но это требовало огромных усилий и сосредоточенности. И даже тогда ему удалось сделать всего лишь упоры для рук. Вряд ли он теперь выплавит целую пещеру. И вряд ли это нас спасет. Но я был благодарен Блитцену за его упрямый оптимизм.

Только он зарылся в камень кончиками пальцев, как весь утес содрогнулся. На скале появилась сверкающая полоса света в форме двери. А потом эта дверь, футов двадцать площадью, с рокотом отворилась внутрь.

На пороге стояла великанша, устрашающая и прекрасная, как пейзаж Нифльхейма. Ростом она была футов десять, одета в белые и серые меха, холодные карие глаза ее горели гневом, черные волосы падали на плечи многочисленными косицами, похожими на хвосты плети.

– Кто посмел плавить мою парадную дверь? – спросила она.

Блитц нервно сглотнул:

– Э-э, я…

– Почему бы мне не убить вас всех? – прогромыхала великанша. – Хотя, раз вы и так полумертвые, может, лучше просто закрыть дверь и оставить вас замерзать?

– П-погодите! – прокаркал я. – Скад-ди? В-вы же Скади, верно?

«О боги Асгарда, – мысленно взмолился я. – Пожалуйста, пусть это окажется Скади, а не просто какая-нибудь случайная великанша по имени Гертруда Неприветливая!»

– Я-я Магнус Чейз, – продолжал я. – Внук Ньёрд-да. Он послал меня разыскать вас!

Череда чувств промелькнула на лице Скади: досада, возмущение и, возможно, легкое любопытство.

– Ладно, мерзляк, – сказала она. – Ты заслужил право войти. Сначала оттайте и объяснитесь, а там уж я решу, стоит ли использовать вас как мишени для стрел.

Глава XXXVIII

Скади все знает и бьет без промаха



Я не хотел отцепляться от Алекс. А может, просто физически не мог.

Двоим слугам-йотунам Скади пришлось в буквальном смысле втаскивать нас внутрь. Один из них отнес меня наверх по извилистой лестнице, а я все еще не мог выпрямиться, так и болтался у него под мышкой в позе согбенного старца.

По сравнению с тем, что творилось снаружи, в замке Скади было тепло, как в сауне, хотя термометр вряд ли показал бы сильно больше нуля. Меня несли по коридорам с высокими сводчатыми потолками, которые напомнили мне большие старые церкви в Бэк-Бэе. (В них всегда можно зайти погреться, если на дворе зима, а ты бездомный.) Время от времени по коридорам эхом разносилось громкое «ба-бах!», как будто где-то далеко стреляли из пушки. Скади отрывисто приказала слугам, чтобы нас разнесли по отдельным комнатам и привели в порядок.

Йотун-слуга уложил меня в горяченную ванну – я аж взвизгнул, причем на такой высокой ноте, какие не мог взять класса с четвертого. Пока я отмокал, он дал мне выпить какой-то мерзкий травяной отвар, который обжег мне глотку и заставил скрючиться в спазме пальцы на руках и ногах. Потом слуга вытащил меня из ванны, и к тому времени, когда он помог мне надеть белую шерстяную рубаху и штаны, я вынужден был признать, что чувствую себя просто отлично, даже при том, что Джек уже висел у меня на шее в виде кулона. Мои пальцы снова приобрели нормальный розовый цвет. К лицу вернулась чувствительность. Нос не норовил отвалиться, как сосулька, и губы оказались на месте, именно там, где Алекс их оставила.

– Жить будешь, – буркнул слуга таким тоном, будто считал это крупной недоработкой со своей стороны.

Выдав мне удобные меховые чуни и теплый плащ, он отвел меня в главный зал, где уже ждали мои друзья.

Зал мало чем отличался от стандартной викингской трапезной: застеленный соломой пол из грубо обтесанных каменных плит, потолок из копий и щитов и три стола, поставленные подковой вокруг очага в центре. Только в очаге Скади пламя было бело-голубое и как будто вообще не грело.

В одной стене зала были прорублены огромные, как в соборе, окна, за которыми открывался едва различимый сквозь вьюгу пейзаж. Стекол в окнах мне разглядеть не удалось, но ни снег, ни холод внутрь не проникали.

Во главе стола восседала Скади на тисовом троне, застеленном мехами. Слуги суетились вокруг, расставляя блюда со свежевыпеченным хлебом и жареным мясом и кружки с напитком, испускающим аромат… горячего шоколада? Я резко проникся к Скади глубокой симпатией.

Все мои друзья щеголяли в таких же белых нарядах, как я, так что мы смахивали на тайное общество очень чистых монахов – этакое братство Святого Отбеливателя. Признаюсь, первым делом я отыскал глазами Алекс в надежде сесть рядом с ней, но она уже сидела между Мэллори и Хафборном, а на краю их скамьи устроился Ти Джей.

Алекс поймала мой взгляд и скорчила рожу, передразнивая меня: мол, чего уставился?

Ясно, значит, все снова как всегда. Один поцелуй не на жизнь, а на смерть, и вот мы опять вернулись к дежурным насмешкам. Супер.