Бум. Звук постепенно затихал, а корабль набрал предельную скорость и шел ровно. Со скал галиот казался водомеркой, скользящей по поверхности моря на длинных паучьих лапках из белого дуба. Мария заморгала, на глаза навернулись жгучие слезы. Она смотрела вслед ненавистному насекомому до тех пор, пока оно не превратилось в крошечную точку на линии горизонта, которая навсегда уносила ее брата неведомо куда.

Я привык к видениям – каждый раз, когда смертные нейроны перенапрягались, стараясь обработать весь мой божественный опыт, я погружался в воспоминания о давно минувшем. На этот раз всё было по-другому. Я оказался не в своем прошлом, а в воспоминаниях Мэг Маккаффри, и видел происходящее ее глазами.

– Николо, – прошептала она, – мой Нико, Нико…

Я очутился в одной из теплиц в те дни, когда растения еще не разрослись так буйно. На металлических полках ровными рядами стояли глиняные горшки с крохотными кактусами, оснащенные цифровым термометром и влагомером. Под потолком размещались шланги для орошения и фитолампы. Было тепло, но не слишком, в воздухе стоял запах свежевскопанной земли.

Бум. Пропал навсегда.

Под ногами хрустел влажный гравий, я следовал за отцом – отцом Мэг, – проверяющим, все ли в порядке с растениями.

Я смотрел на него глазами маленькой девочки, снизу вверх, и видел, как он мне улыбается. Мне – Аполлону – он был уже знаком по другим видениям: это был мужчина средних лет, с темными вьющимися волосами и широким носом, усыпанным веснушками. В прошлый раз я наблюдал за тем, как в Нью-Йорке он вручил Мэг розу – подарок от ее матери, Деметры. Я видел, как он, мертвый, лежал на ступенях библиотеки, его грудь была то ли изрезана ножом, то ли изодрана зубами какого-то животного – в тот день Нерон стал отчимом Мэг.

Глава 2

В сегодняшнем видении мистер Маккаффри, идущий по теплице, выглядел немного моложе, чем в прошлый раз. Прислушавшись к чувствам Мэг, я понял, что ей в то время было около пяти лет – именно в этом возрасте они с отцом оказались в Нью-Йорке. Но на этот раз мистер Маккаффри казался куда счастливей и беззаботней. Глядя на него глазами Мэг, я чувствовал, как ее переполняют радость и умиротворение. Папочка был рядом. Жизнь была прекрасна.

– Бартоломео! Бартоломео! – кричала Мария на бегу.

Зеленые глаза мистера Маккаффри сверкнули. Он взял горшок с малышом-кактусом и опустился на колени рядом с Мэг.

Добежав до башни и поднявшись по лестнице до половины, она увидела его лицо. Лоб и щеки налились фиолетовым и распухли от прилива крови, поскольку убийцы подвесили его вниз головой. Остальная кровь стекла на нижнюю платформу.

– Я назвал его Геркулес, – сказал он, – потому что ему по силам что угодно! – Он согнул руку, напрягая мышцы, и зарычал: – РРРРР! – что очень рассмешило малютку Мэг.

Крик застрял у нее в горле. Мария не издала ни звука и просто перестала дышать. Попятившись, она спустилась с лестницы, оступилась на последней ступеньке, упала, встала и снова побежала. Пронеслась по полям, лихорадочно петляя между камнями, перепрыгивая через канавы и низкие каменные межи, разделявшие наделы крестьян. Она было подумала бежать сразу в Мдину, к властям в Университá[2], но они точно не послушают какую-то девчонку. От матери помощи ждать тоже не приходится. Она зальется слезами, станет заламывать руки, а потом скажет, что ей надо пойти в церковь.

– Ирклис! – повторила она. – Покажи еще растения!

Церковь. Вдруг ей поможет дон Сальваго, священник? Нет, на него тоже нет надежды. Церковь Нико не поможет. Надо найти отца. Он сейчас должен работать на строительстве нового форта, а значит, поблизости будут рыцари, сильные и храбрые мужчины, которые наверняка смогут спасти ее брата. Мысль о гневе отца приводила ее в ужас, но выбора не было.

Мистер Маккаффри вернул Геркулеса на полку, а затем поднял палец словно фокусник.

Мальта – небольшой остров, двадцать на двенадцать миль, почти плоский, с легким уклоном от морских скал на юге и западе в сторону заливов и бухт на севере и востоке. В центре острова возвышалась Мдина – город-крепость с высокими стенами, средневековая столица, где вдали от прочих обитателей острова жила знать Мальты.

– Погляди-ка! – Он сунул руку в карман джинсовой рубашки и протянул Мэг сжатый кулак. – Попробуй разожми.

Мария бежала быстро, но местность была такой каменистой и изрытой глубокими оврагами, что на дорогу ушел почти час. Устав, она начала чаще спотыкаться и падать, но тут же поднималась, движимая ужасом, адреналином и упрямой решимостью. Она добежала до скалистого полуострова, где возвышалась гора Шиберрас, больше напоминавшая холм. На ее склонах паслись козы, пощипывая опунцию. Мария побежала на восток вдоль мыса, разделявшего залив на две бухты. На самом окончании мыса, где еще со времен финикийцев стоял маяк, рыцари строили новый форт под названием Сант-Эльмо.

Мэг попыталась разогнуть его пальцы:

Она посмотрела на противоположный берег бухты – там находилась старая норманнская крепость Сант-Анджело, служившая штаб-квартирой ордена Святого Иоанна. За фортом спрятался рыбацкий город Биргу, где жила Мария, а рядом с ним в глубокой бухте разместились склады, арсеналы и причалы, обслуживающие галерный флот рыцарей. Мария воспрянула духом, увидев там галеру, на которую поднимались рабы. Вот они-то и помогут вернуть Нико!

– Не могу!

И на суше, и на земле рядом с новым фортом бурлила жизнь. Лодки всех размеров подвозили сюда из Биргу людей и провиант. Ослы топали по каменистым дорожкам вокруг бухты и послушно тянули груженые повозки. Рабы и заключенные трудились плечом к плечу с ремесленниками и рабочими с Сицилии. Они копали огромные траншеи, разбивали и расчищали скалы, резали камень, возводили стены, добывали песок и гравий, чтобы заваливать пустоты между внутренними и внешними стенами. Скрипели лебедки, молотки стучали по долотам. Мужчины выкрикивали приказания на дюжине разных языков.

– Можешь. Ты очень сильная. Ну-ка постарайся!

– Рррр! – зарычала девочка.

– Я ищу отца! – бросилась Мария в гущу толпы. – Его зовут Лука Борг! Вы не знаете, где он? – кричала она то по-мальтийски, то по-итальянски.

На этот раз ей удалось разжать его руку. На ладони у отца лежало семь шестиугольных семян, каждое размером с монетку. Внутри каждого семечка мерцал огонек, отчего они походили на флотилию крохотных НЛО.

На Мальте можно было услышать не менее дюжины языков.

– Ух ты! – восхитилась Мэг. – Можно я их съем?

Рабочие удивленно смотрели на нее и пожимали плечами. Она металась от одной рабочей площадки к другой и нашла отца только через полчаса.

Отец засмеялся:

– Нет, доченька. Это особенные семечки. Наша семья пыталась создать такие семена, – он тихонько присвистнул, – с очень давних пор. А когда мы их посадим…

– Отец! Отец!

– Что будет? – Мэг слушала отца затаив дыхание.

– Они превратятся в нечто очень необычное, – ответил папа. – Станут даже сильнее, чем Геркулес!

Лука Борг был обладателем бычьей шеи и красного лица, побитого ветрами и тяготами нелегкой жизни. Всю свою жизнь он был здоровяком и отличался крутым нравом. Голод лишил его сил и норова, превратил в обтянутый кожей скелет с загнанным, испуганным взглядом. Во время голода ему пришлось обменять весь свой инструмент на еду. Но и этого оказалось мало. Пока он сидел дома без работы, на его глазах умерли двое младших детей. С тех пор он время от времени устраивался разнорабочим, пока рыцари не начали строить форт Сант-Эльмо. Лука одолжил денег на новые инструменты и наконец снова устроился работать каменщиком.

– Давай посадим их прямо сейчас!

Он обтесывал широким топором блок известняка и явно не обрадовался, увидев дочь.

Отец взъерошил ей волосы:

– Мария? Что ты здесь делаешь? Ты почему не дома?

– Еще рано, Мэг. Они не готовы. Но когда придет время, мне понадобится твоя помощь. Посадим их вместе. Обещаешь помочь?

– Отец, они забрали его! – не успев отдышаться и вытереть грязь с окровавленного лица, прокричала она. – Они забрали Нико!

– Обещаю, – ответила она с искренней серьезностью пятилетнего ребенка.

– Забрали?! Кто? Куда?

– Корсары, отец! Африканцы, торговцы рабами!

Видение изменилось. Мэг, шлепая босыми ногами по полу, зашла в прекрасную гостиную в Аэйталесе, ее отец стоял у изогнутой стеклянной стены и рассматривал ночные огни Палм-Спрингс. Он говорил по телефону, повернувшись спиной к Мэг. В это время ей полагалось спать, но ее что-то разбудило: то ли приснился кошмар, то ли она почувствовала, что папочка расстроен.

– Сейчас? Из нашего дома? – выпрямился он и уже двинулся в сторону города.

– Нет, я не понимаю, – говорил он в телефонную трубку. – Вы не имеете права. Это место… Да, но мои исследования нельзя… Это невозможно!

– Нет, отец! На руинах! Мы искали сокровища!

Мэг тихонько подошла поближе. Ей нравилось в гостиной. Не только потому, что отсюда открывался чудесный вид, но и потому, что было приятно ходить босиком по гладкому паркету – ровному, прохладному и блестящему. Было похоже, будто вместо пола в гостиной настоящий лед, по которому можно плавно скользить. Ей нравились растения, которые росли у папочки на полках, и те, которые помещались в огромных горшках, расставленных по всей комнате: кактусы с разноцветными цветами, деревья Джошуа – настоящие живые колонны, поддерживающие крышу, вросшие в потолок и распластавшие по нему паутину мохнатых веток и зеленых метелок. Мэг была еще слишком мала и не понимала, что обычно деревья Джошуа так не растут. То, что растения переплетаются друг с другом и поддерживают дом, было для нее обычным делом.

– На руинах?! Каких еще руинах?!

А еще Мэг нравился большой круглый колодец посреди комнаты – папочка называл его Цистерной, – он был обнесен решеткой, чтобы никто туда случайно не упал. Благодаря колодцу в доме было прохладно, каждый чувствовал себя здесь в покое и безопасности. Мэг обожала сбегать по спиральному пандусу вниз и сидеть на краю прудика, болтая ногами в холодной воде. Правда, папочка ее все время предупреждал: «Долго в воде не сиди! А то превратишься в растение!»

– На южном побережье, – набрав в легкие воздуха, затараторила Мария, – рядом с башней! Они и меня поймали! Я пыталась помочь Нико, но не смогла! Они забрали его на корабль и уплыли! Отец, я пыталась, правда пыталась, но не смогла помочь ему! Я видела Бартоломео. Они убили его, там повсюду кровь!

Но больше всего она любила большой стол, за которым папочка работал, – ствол мескитового дерева, которое росло прямо из пола, изогнулось и снова вросло в пол. Его дуга, напоминающая кольцо морской змеи, поднявшееся над волнами, была идеальных размеров, чтобы служить настоящим столом. Сверху ствол был гладким и ровным – лучше столешницы и не придумаешь. Три дупла расположились так удобно, что из них вышли отличные полки для мелочей. Прямо из стола росли веточки с листьями, образуя замечательную подставку для компьютерного монитора. Как-то раз Мэг спросила, не было ли дереву больно, когда папочка делал из него стол, но он рассмеялся в ответ:

– Нет, доченька, я бы никогда не обидел дерево. Оно само захотело стать моим столом и поэтому приняло такую форму.

– Матерь Божья! – повысил голос Лука, и его глаза затуманились. – Но что вы делали на южном побережье? Вы же должны были чис… – Осекшись на полуслове, он бросил камень, над которым работал, и ударил дочь наотмашь по лицу.

Это тоже не показалось пятилетней Мэг странным: обращаться к дереву как к человеку было для нее в порядке вещей.

Но сегодня Мэг стало неуютно в гостиной. Ей не нравилось, что папочкин голос дрожал. Подойдя к столу, она обнаружила, что вместо привычных пакетиков с семенами, рисунков и цветов на нем лежит стопка бумаг – напечатанные на принтере письма, толстые пачки скрепленных документов, конверты, – и все они были желтого, как одуванчик, цвета.

Пощечина сбила ее с ног, на глаза навернулись слезы, но Мария взяла себя в руки и встала, потирая щеку и твердо решив не плакать от боли.

Читать Мэг не умела, но письма ей не понравились. Было в них что-то важное, властное и злое. Желтый цвет резал глаз. Совсем не такой славный цвет, как у настоящих одуванчиков.

– Прости меня, отец! Я знаю, что была не права, но мы должны помочь ему! Мы должны остановить их!

– Вы не понимаете, – говорил папочка в трубку. – Это работа всей моей жизни, но дело даже не в этом. Мы шли к этому веками. Тысячелетиями… Мне без разницы, кажется вам это безумием или нет. Вы не можете просто…

Лука собрал инструмент и поспешил на вершину холма. Капумастру, мастер с Родоса, склонился над столом из тонких каменных плит и рассматривал чертежи, аккуратно делая пометки в книге и давая указания подручным. Сосредоточившись на работе, он не заметил появления Луки. Каменщик неуверенно остановился, крутя молоток в больших руках, откашлялся. Мастер взглянул на него, недовольный тем, что его отвлекают от важного дела, и спросил:

Он обернулся и замер, увидев Мэг у стола. Лицо его исказилось: сначала на нем отразилась злость, затем страх и беспокойство, но в конце концов он вымученно улыбнулся и сунул телефон в карман.

– Привет, солнышко, – проговорил он срывающимся голосом. – Тебе не спится? Мне тоже.

– Что случилось? Что надо?

Он подошел к столу, сгреб с него одуванчиковые бумаги и, засунув их в дупло, протянул Мэг руку:

Лука сдернул шапку и второпях объяснил, что случилось. И хотя Лука был намного выше мастера, он явно боялся его и говорил извиняющимся тоном.

– Сходим в теплицы?

Видение снова изменилось.

– Значит, забрали его? – перебил мастер, даже не дослушав. – Увезли?

Это было смутное, обрывочное воспоминание: Мэг была одета в свой любимый наряд – зеленое платье и желтые легинсы. Эта одежда ей очень нравилась: ведь папочка говорил, что в таком виде она похожа на их друзей из теплицы – такая же подрастающая симпатяшка. Спотыкаясь в темноте, она бежала за папочкой к машине, в рюкзаке у нее лежало только любимое одеяло, потому что папочка велел ей собираться скорее. Им пришлось взять только то, что можно унести с собой.

– Да, мастер, – кивнул Лука.

Пройдя половину пути, Мэг остановилась, заметив, что в теплицах горит свет.

– Мэг, – сказал папа голосом, хрипящим, как гравий у них под ногами. – Пойдем, доченька.

– Значит, все кончено. Теперь его уже не спасти. Тут ничего не поделаешь. Ты понапрасну тратишь свое и мое время. Первый день вышел на работу, и уже от тебя одни неприятности! Мне надо строить форт! Живо за работу!

– Но как же Ирклис? – спросила она. – И остальные?

– Мастер, прошу вас, я должен сообщить, – неуверенно сказал он.

– Мы не сможем взять их с собой, – ответил папочка, стараясь сдержать слезы.

– Прекрасно, сообщи. Вон там, на пристани, ходит брат из ордена. И пошевеливайся, иначе можешь не возвращаться! Пока просто лишаю тебя платы за этот день. А теперь оставь меня в покое. Я занят важными делами.

Мэг раньше не видела, как отец плачет. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

На пристани разгружали корабль под надзором брата из ордена Святого Иоанна. Он еще не был рыцарем, а только солдатом. Однако его, словно плащом, окутывало высокомерие, свойственное членам ордена, как будто он был самим великим магистром. Когда Лука и Мария подошли к нему, он о чем-то совещался с капитаном корабля и не обратил на крестьян внимания.

– А волшебные семена? – не унималась она. – Мы посадим их там… куда едем?

– Прошу прощения, глубокоуважаемый… – робко окликнул его Лука, но рыцарь величественным взмахом руки приказал ему убираться.

Сама мысль о том, чтобы уехать куда-то, казалась ей дикой. Аэйталес был ее домом, другого она не знала.

Мария беспокойно переминалась с ноги на ногу. Она не понимала, что за удивительные метаморфозы происходят с ее отцом, когда он говорит с властями предержащими. Дома он вел себя как настоящий лев, а тут сразу превращался в ягненка. Мария сама была настоящей львицей и не собиралась дожидаться конца разговоров о грузе.

– Нет, Мэг, – казалось, папочка едва может говорить. – Они могут вырасти только здесь. А теперь…

– Синьор, выслушайте нас! – резко сказала она по-итальянски. – Вы тратите время впустую! Вы должны кое-что сделать!

Он оглянулся и посмотрел на дом, который поддерживали массивные каменные колонны. В окнах горел золотой свет. Но что-то было не так. По холму скользили тени: люди в темной одежде или существа, похожие на людей, окружали дом. Над головой тоже мелькали, закрывая крыльями звезды, мрачные тени.

– Тише! – попытался утихомирить ее Лука.

Папочка схватил ее за руку:

– Нет времени, доченька. Нам нужно бежать. И поскорее.

Кроме отца, Мария не боялась никого, да и то она боялась порки, а не слов и понимала, что отец не станет бить ее на глазах у рыцаря, поэтому как ни в чем не бывало продолжила:

Последнее воспоминание Мэг об Аэйталесе было таким: она сидела на заднем сиденье в машине отца, прижав лицо и ладони к стеклу, и не отрываясь смотрела на освещенные окна. Не успели они спуститься с холма, как их дом взорвался и исчез в огне.

– Вы должны немедленно выслушать нас!

К удивлению Луки Борга и капитана корабля, рыцарь с веселым видом повернулся, чтобы узнать, чего хочет этот властный ребенок.



Я схватил ртом воздух и резко вернулся в реальность. Мэг отпустила мою руку.

– Должен выслушать вас, молодой хозяин? – с усмешкой спросил он.

Я изумленно смотрел на нее, но перед глазами еще все плыло, и я испугался, как бы не свалиться в земляничную пропасть.

– Мэг, как тебе…

– Да, – кивнула Мария.

Не отрывая глаз от мозоли на руке, Мэг ответила:

– Не знаю. Просто захотелось.

Разговаривать придется ей. Рыцарь, как и большинство его собратьев, по-мальтийски не говорил, а Мария, в отличие от отца, знала итальянский, потому что на нем дома говорила мать. Рыцарь выслушал ее историю с бóльшим интересом, чем капумастру, и обрушил на нее целый шквал вопросов. На что был похож флаг на галере? Сколько весел? Одна мачта или две? Какой формы паруса? Потом рыцарь послал пажа в замок, чтобы предупредить остальных, и приказал Марии и Луке следовать за ним.

Как обычно – в этом вся Мэг. Но воспоминания, в которые она меня погрузила, были такими мучительными и яркими, что у меня заныло в груди, словно я получил разряд от дефибриллятора.

– Вас расспросят поподробнее.

Мария побежала за пажом, но, заметив, что отец колеблется, обернулась:

Как Мэг удалось показать мне свое прошлое? Да, сатиры могут устанавливать эмпатическую связь со своими близкими друзьями. Такая связь была у Гроувера Ундервуда с Перси Джексоном, и поэтому, как утверждал сатир, ему порой непонятно, с чего до смерти хотелось блинчиков с черникой. Может, у Мэг появилась подобная способность из-за того, что она была моей повелительницей?

– Отец? Ты идешь?

Этого я не знал.

Лука Борг понимал, что сына спасать уже поздно, а вот работу еще пока спасти можно, а значит, обеспечить пропитанием оставшихся членов семьи.

Зато я знал, что Мэг страдала гораздо больше, чем показывала. Ужасы в ее жизни начались еще до смерти отца. Они начались здесь. Эти руины – все, что осталось от ее мирной жизни.

– Зачем? Николо не вернуть. Я не смогу поплыть за ним. Я даже не смогу говорить с этими людьми. Ты все видела, вот и расскажи им. Потом придешь и расскажешь, что они решили. – С этими словами Лука взвалил на плечи свой инструмент и побрел обратно на холм.

Мне захотелось ее обнять. И уж поверьте, такое желание возникало у меня не часто. За подобный порыв можно было получить локтем по ребрам или эфесом меча по носу.

– Ты… – я на мгновение замолчал. – Ты с самого начала помнила обо всем этом? Тебе известно, над чем здесь работал твой отец?

Паж отвел Марию в форт Сант-Анджело. У ворот он передал ее другому пажу, который провел Марию во двор и приказал ждать, а сам поспешил в замок. Вскоре она повторила всю историю другому рыцарю, энергичному испанцу в полудоспехе. Через пять минут из Биргу выдвинулся патрульный отряд. Марии они казались сияющими грозными ангелами, которые обязательно найдут способ спасти ее брата. Она ждала, сидя на скамейке и болтая ногами, еще не достававшими до земли. Прошел час, другой. Рыцари приходили и уходили, не обращая на нее внимания. Они никогда не замечали мальтийцев, это Мария знала, потому что рыцари в открытую презирали местных жителей. Она ждала, смотрела, кусала губу. Через два часа патруль вернулся. Застывшее в трупном оцепенении тело корсара было перекинуто через круп одной лошади, тело Бартоломео болталось на другой.

Она равнодушно пожала плечами, а затем взяла пригоршню песка и принялась сыпать его в колодец словно семена.

Мужчины ушли внутрь, и все затихло. Она подумала, что они собираются идти на галеру, но никому до нее не было дела. Наконец снова появился испанский рыцарь:

– Филлип, – сказала Мэг, будто только сейчас вспомнила это имя. – Моего папу звали Филлип Маккаффри.

– Иди домой, дитя. Теперь уже ничего не поделаешь.

Это имя напомнило мне о македонском царе, отце Александра. Он был искусным воином, но при этом ужасным занудой. Не интересовался ни музыкой, ни поэзией, ни даже стрельбой из лука. У него на уме были одни фаланги. Скукотища.

– Вы что, не пошлете в погоню корабль? – пораженно прошептала Мария.

– Филлип Маккаффри был замечательным отцом, – проговорил я, стараясь скрыть звучащую в голосе горечь. Моего отца трудно было назвать замечательным.

– От него пахло мульчей, – вспомнила Мэг. – По-хорошему.

– Догнать их можно разве что на галере с крыльями. И даже если бы она была у меня, куда бы я ее отправил? Где их искать? Может, они тебе сказали?

Понятия не имею, чем отличается хороший запах мульчи от плохого, но я вежливо кивнул.

– Но вы должны хотя бы попытаться!

Я посмотрел на теплицы – они едва виднелись на фоне красно-черного ночного неба. Филлип Маккаффри, похоже, был талантливым человеком. Возможно, ботаником? Смертный, которого благословила богиня Деметра. Как бы иначе он сумел создать Аэйталес – место, пропитанное природной силой? Что же он делал и что имел в виду, когда сказал, что его семья работает над этим уже тысячи лет? Люди редко измеряют время тысячелетиями. Для них знать имена прабабки и прадеда уже большая удача.

Но самое главное: что случилось с Аэйталесом? И почему? Кто выгнал Маккаффри из дома и заставил их бежать на восток, в Нью-Йорк? К сожалению, ответ у меня был только на последний вопрос.

– У великого магистра есть дела поважнее, дитя, он не будет посылать галеру из-за такой ерунды.

– Это сделал Калигула, – сказал я, указав на руины на холме. – Вот что имел в виду Инцитат, когда говорил, что император принял меры.

– Ерунды?! Это мой брат! – Мария едва сдерживала слезы.

Мэг с каменным лицом посмотрела на меня:

– Мы это выясним. Завтра. Ты, я, Гроувер. Отыщем этих ребят – Пайпер и Джейсона.

Все, абсолютно все, от капумастру и рыцаря на пристани до этого человека, приводили ее в ярость. Высокомерные господа не понимали, как это важно, им было все равно!

Стрела завибрировала у меня в колчане, хотя я не был уверен, Стрела это или просто я дрожу.

– Я должна поговорить с великим магистром! – не сдавалась она.

– А если Пайпер и Джейсон не знают ничего полезного?

– Иди домой! – повторил рыцарь, теряя терпение. – Жискар, убери отсюда этого мальчишку!

Мэг отряхнула руки от песка:

Паж грубо схватил ее за плечо и потащил к воротам. Ворота с грохотом захлопнулись, и Мария оказалась на улице.

– Они ведь из семерки? Друзья Перси Джексона?

– Вы должны послать корабль! – кричала она, колотя кулаками в ворота. – Слышите меня?

– Ну… да.

– Уходи! – раздался из-за ворот сердитый голос Жискара. – А то я тебе нос отрежу!

– Тогда они должны знать. Они помогут. Мы найдем Калигулу. Обшарим Горящий Лабиринт, освободим Сивиллу, прекратим пожары – в общем, разберемся со всем.

– Черта с два! – вопила Мария. – Я не уйду, пока не встречусь с великим магистром!

Меня поражало, как красноречиво и четко она умеет формулировать наши задачи.

Схватив с земли камень, она начала стучать им по воротам. Паж распахнул ворота и толкнул ее. Мария попыталась удержаться на ногах, но снова упала в грязь, уже который раз за этот день.

Хотя лично меня не прельщала мысль обшаривать Горящий Лабиринт, даже если мы заручимся поддержкой двоих сильных полубогов. В Древнем Риме тоже были сильные полубоги. И многие из них пытались одолеть Калигулу. Все они погибли.

Я все время вспоминал видение, в котором Сивилла просила прощения за дурные вести. С каких пор оракулы стали извиняться?

– Я не хочу делать тебе больно, – прошипел Жискар, – но следующий раз придется!

«Я бы спасла тебя, если б могла. И ее тоже».

Ворота снова захлопнулись. Мария тщетно пыталась найти какой-нибудь другой вход, но крепость была неприступной.

Сивилла настаивала на том, что я должен прийти ей на помощь. Только я мог освободить ее – но при этом я должен попасть в ловушку.

Никогда не любил ловушки. Они напоминают мне о моей давней влюбленности в Бритомартиду. Ох, сколько раз по милости этой богини я оказывался в ямах-ловушках для тигров!

Еле живая от усталости, она снова побрела на пристань. Подошла к рыбаку и пообещала, что будет работать на него бесплатно до конца жизни, если он хотя бы попытается найти Нико. Тот рассмеялся ей в лицо и сплюнул себе под ноги. Мария была поражена тем, насколько все были равнодушны. Никто не собирался ничего делать. Всем было наплевать. Сплошные трусы!

Мэг развернулась:

– Я пойду спать. И тебе советую. – Она спрыгнула на землю и пошла по склону к Цистерне.

Отца она видеть не хотела, да и что проку от ее новостей. Она бесцельно бродила по улочкам Биргу, лабиринт которых почти не изменился со Средневековья. Узкие улочки пересекались под странными углами, за каждым поворотом оказывался еще один поворот. Такой принцип градостроительства защищал города от нападений. Большинство главных улиц выходило на городскую площадь, куда можно было загнать неприятеля и окружить его. Со всех сторон возвышались стены, словно Мария шла по каньону, только с узкими высокими окнами и балконами. В некоторых местах солнце появлялось всего на несколько минут в день, а в некоторые вообще не заходило. Мария даже не заметила, как оказалась на площади, посреди которой возвышалась одинокая башня с часами. Вечерело, тени становились все длиннее. Этот ужасный, долгий день подходил к концу. Она зашла в церковь и постояла посреди нефа, потом зажгла свечку, встала на колени перед алтарем и начала молиться. Заставь их выслушать меня, Господи! Заставь их помочь Нико! Скажи мне, что делать!

Мэг не приказывала мне идти спать, и я еще долго сидел на краю, глядя вниз, в земляничную бездну, и слушая, как хлопают крылья вестников беды.

Через десять минут, выходя из церкви, Мария увидела процессию. Двое рыцарей шли в центре, их окружали пажи, оруженосцы, братья ордена и тяжеловооруженные всадники – всего, наверное, человек двадцать. Процессия ордена следовала в церковь Святого Лаврентия при монастыре на вечернюю молитву. Мария узнала обоих рыцарей. Первый – испанец де Омедес, одноглазый великий магистр суверенного ордена Святого Иоанна. В этом мире выше его был только папа римский. Обычно Мария видела великого магистра только по праздникам, когда он проезжал через город на своем великолепном коне. В такие дни на нем были шлем с пером и серебряные доспехи, покрытые алой мантией с крестом ордена спереди. Сейчас великий магистр был в строгом черном одеянии, а о его высоком положении говорил только восьмиконечный золотой крест на цепочке.

Во втором рыцаре Мария узнала француза по фамилии де ла Валетт. Величественный и красивый, гордый и холодный, суровый мужчина, державшийся с достоинством, которое приобретается лишь теми, кто всю жизнь провел на поле брани.

Именно он приказал снести дом, в котором родилась Мария. Ей тогда было всего девять, но она хорошо помнила, как он вошел в дом, передававшийся в семье Борг из поколения в поколение, зашел как король. Тогда он занимался строительством фортификационных сооружений. Рыцарь сказал отцу, что их дом нужно снести, чтобы вырыть ров для усиления защиты форта Сант-Анджело. Рыцари выплатили Луке Боргу компенсацию за его собственность, но денег оказалось куда меньше, чем стоили дома, и отцу пришлось купить жилище намного меньше, причем в одном из самых бедных районов. Там они жили и по сей день. Дом строили в несколько этапов: первую комнату в буквальном смысле этого слова вырубили в скале. Это была своего рода рукотворная пещера, к которой позднее пристроили остальные комнаты. Наклонные стены крошились, а крыша напоминала решето. Мать Марии сокрушалась, что Лука не пожаловался на несправедливое обращение, но Лука не хотел неприятностей.

12

Процессия двигалась в сторону Марии, впереди шел мальчик со штандартом в руках. Она тут же поняла, что это Жискар, тот самый паж, который толкнул ее в грязь. Заметив Марию, паж помрачнел:

– Снова ты!

– Мне нужно поговорить с великим магистром, – с достоинством сказала она, вытянувшись во весь рост, но даже так она была на две головы ниже пажа.

О Пинто, Пинто! Почто ты желтый аки рвота? Спрячусь сзади
– Прочь с дороги!

О боги-олимпийцы, неужто вам было мало моих страданий?!

Он снова оттолкнул ее, и процессия проследовала мимо, сапоги равнодушно стучали по мостовой.

Путешествия из Палм-Спрингс в Малибу в компании Мэг и Гроувера было уже достаточно. Нам пришлось ехать в обход бушующих пожаров и стоять в утренних пробках в Лос-Анджелесе – и от этого стало еще хуже. Но неужели обязательно было отправлять нас туда на автомобиле Глисона Хеджа – горчичном «Форде Пинто» 1979 года?!

– Великий магистр! – завопила Мария. – Великий магистр!

– Вы что, издеваетесь? – возмутился я, увидев, что мои спутники вместе с Глисоном стоят у авто. – Неужели у кактусов не нашлось машины получше… в смысле не нашлось другой машины?

Она сбежала по склону холма к церкви. Набрав пригоршню камешков, она забралась на спинку скамьи. На площади было много народу, шумно и пыльно. Собаки гоняли кур, подпрыгивая на ухабах, громыхали тележки с овощами. Несколько крестьян, собравшихся посплетничать, неохотно уступили дорогу процессии. Когда рыцари проходили мимо Марии, она бросила в них камень, потом еще один и еще, прежде чем паж заметил ее. Первые два камня пролетели мимо, но третий попал в цель – не в великого магистра, как она намеревалась, а во второго рыцаря, де ла Валетта. Камень ударил его в щеку и оцарапал до крови.

Тренер Хедж сердито посмотрел на меня:

– Трусы! – визжала она. – Рыцари ордена Святого Иоанна – трусы! – крикнула она сначала по-итальянски, потом по-мальтийски, чтобы уж наверняка поняли все.

Сплетничающие тут же затихли, крестьяне обомлели от ее поведения. Паж бросился к ней, стащил со скамейки и приставил кинжал к горлу, но Мария отчаянно вырывалась.

– Слушай, приятель, сказал бы лучше спасибо. Это же классика! Мне эта машина от дедушки досталась. И она в отличном состоянии, так что если разобьете, мало вам не покажется!

– Жискар! – строго окликнул его великий магистр де Омедес. – Оставь паренька в покое! Приведи его ко мне.

– Я знаю его, ваше высочество! – отозвался Жискар. – Он приходил сегодня в Сант-Анджело. Его брата забрали на алжирскую галеру этим утром. Он совсем ума лишился, его следует выпороть!

В последнее время дела с автомобилями у меня шли не очень: солнечная колесница рухнула в пруд в Лагере полукровок; «Приус» Перси Джексона застрял между стволами деревьев в саду на Лонг-Айленде; а еще мне пришлось трястись по улицам Индианаполиса в «Мерседесе», которым управляли три демонических фруктовых духа.

– Будем беречь ее как зеницу ока, – пообещал я.

Тренер Хедж объяснил Гроуверу, как найти дом Маклинов в Малибу.

– Думаю, Маклины еще там, – задумчиво проговорил он. – По крайней мере я на это надеюсь.

– Ты о чем? – спросил Гроувер. – Где же им еще быть?

Хедж закашлялся:

– Короче, удачи! Увидите Пайпер – передавайте привет. Бедняжка…

Сказав это, он побежал вверх по склону.

В «Пинто» пахло нагретым полиэстером и пачулями, и на меня нахлынули воспоминания о том, как мы с Траволтой танцевали диско. (Забавная подробность: на итальянском его фамилия значит «ошарашенный», но, поверьте, он сам всех ошарашивает своим парфюмом.)

Гроувер сел за руль, потому что Глисон только ему согласился доверить ключи. (Грубиян.)

Мэг сидела спереди, закинув ноги в красных кроссовках на приборную панель, и для забавы выращивала бугенвиллею, ростки которой обвивались вокруг ее лодыжек. Похоже, она была в хорошем настроении, несмотря на вчерашнее погружение в трагические события из детства. А вот со мной было все наоборот. Стоило вспомнить обо всем, что она пережила, как на глаза наворачивались слезы.

К счастью, сидя сзади в одиночестве, я мог вдоволь наплакаться.

Мы двигались на запад по магистрали Интерстейт 10[30]. Когда мы проезжали Морено-Валли, я не сразу заметил странность: вокруг все должно было потихоньку зеленеть, но пейзаж оставался бурым, жара стояла изнуряющая, а воздух был сухим и дурно пах, словно пустыня Мохаве забыла, где ее границы, и простиралась теперь до самого Риверсайда. Небо на севере затянула красная дымка, будто полыхал весь лес в национальном парке Сан-Бернардино.

Когда мы доехали до Помоны и застряли в пробке, наш «Пинто» уже трясся и хрипел, как бородавочник, которого хватил тепловой удар.

Гроувер взглянул в зеркало на «БМВ», который почти уперся нам в бампер.

– А «Пинто», случаем, не взрываются, если им кто-нибудь врежется в зад? – спросил он.

– Разве что иногда, – ответил я.

В те времена, когда я управлял солнечной колесницей, поездка в горящем автомобиле была для меня привычным делом. Но после слов Гроувера я постоянно оглядывался назад, мысленно приказывая «БМВ» отвязаться.

А еще мне хотелось нормально позавтракать (а не затолкать в себя холодную вчерашнюю энчиладу). Я бы стер с лица земли целый греческий город, пообещай мне кто-нибудь за это бадью кофе и, скажем, возможность убраться куда подальше от того места, куда мы направлялись.

Мысли уводили меня все дальше от реальности. Не знаю, был ли это сон наяву, навеянный вчерашними видениями, или сознание бунтовало против того, что меня запихнули на заднее сиденье «Пинто», – но из глубин памяти всплыл образ Эритрейской Сивиллы.

Теперь я вспомнил ее имя: Герофила, «подруга героев».

Я увидел залив и родину Сивиллы – город Эритры, на месте которого однажды возникнет Турция. Обдуваемые ветром со всех сторон золотые холмы, поросшие хвойными деревьями, охватывали город полукругом и спускались к синим холодным водам Эгейского моря. В небольшой лощине возле входа в пещеру пастух в шерстяной домотканой одежде стоял на коленях рядом с женой, наядой источника, что бил неподалеку. Наяда должна была вот-вот разрешиться от бремени. Опущу подробности и скажу только вот что: когда роженица, закричав, наконец вытолкнула ребенка из утробы, первым звуком, который издала новорожденная девочка, был не плач, а пение – своим дивным голоском она выводила строки пророчеств.

Естественно, я не мог пройти мимо такого. С этого мгновения Аполлон стал покровителем малышки. Я благославил ее и сделал одним из моих оракулов.

Я вспомнил, как молодая Герофила скиталась по Средиземноморью, желая поделиться своей мудростью. Она пела всякому, кто желал слушать, – царям, героям, жрецам моих храмов. И всем им с трудом удавалось записать строки ее пророческих стихов. Представьте, что вам нужно запомнить сразу все песни из «Гамильтона»[31], не имея возможности перемотать пленку к началу, – и поймете, каково им приходилось.

Просто у Герофилы было слишком много советов. А голос ее так завораживал, что слушателям было трудно уловить каждое слово. Не она решала, что и когда петь. И она никогда не повторяла то, что уже было сказано. Так что нужно было схватывать все на лету.

Она предсказала падение Трои. Предвидела свершения Александра Великого. Она подсказала Энею, где основать колонию, которая однажды станет Римом. Но прислушивались ли римляне ко всем ее советам? Скажем, к таким: «Остерегайтесь императоров», «Не увлекайтесь гладиаторскими боями» или «Тоги – это вовсе не стильно»? Нет. Не прислушивались.

Девятьсот лет Герофила скиталась по земле. Она старалась помочь каждому, но, несмотря на то что я благословлял ее и временами посылал ей букеты, участь провидицы все больше угнетала ее. Все, кого она знала в юности, умерли. Она видела, как рождались и гибли цивилизации. Жрецы и герои слишком часто говорили: «Погоди, что? Повтори, пожалуйста. Сейчас, только карандаш возьму».

Она вернулась в Эритры, к холму своей матери. Источник иссяк столетия назад, вместе с ним исчез и дух ее матери, но Герофила поселилась в пещере неподалеку. Она помогала всем, кто приходил искать ее мудрости, но голос ее отныне изменился.

Никто больше не слышал ее прекрасного пения. Не знаю, в чем было дело: то ли она разуверилась в собственных силах, то ли пророческий дар стал ее проклятием. Герофила говорила сбивчиво, пропуская важные слова, которые слушателям приходилось додумывать. А порой голос и вовсе покидал ее. В отчаянии она выцарапывала строки на сухих листьях, и чтобы уловить смысл пророчества, просителям нужно было самостоятельно расставлять его части в нужном порядке.

В последний раз я видел Герофилу… да, это было в 1509 году н. э. Я уговорил ее выйти из пещеры и в последний раз посетить Рим, где Микеланджело писал ее портрет на потолке Сикстинской капеллы. Вроде бы ее почитали за какое-то давнее смутное пророчество, в котором она предсказала рождение Иисуса из Назарета.

– Ну, не знаю, Майкл, – сказала Герофила, сидя рядом с ним на лесах и рассматривая неоконченный портрет. – Очень красиво, но руки у меня не такие… – она замолчала. – Одиннадцать букв, первая «м».

Микеланджело прижал кисть к губам:

– Мускулистые?

Герофила кивнула.

– Я исправлю это, – пообещал Микеланджело.

А потом Герофила вернулась в свою пещеру навсегда. Признаю, я упустил ее из виду. Я решил, что она исчезла, как и многие древние оракулы. А теперь оказалось, что она здесь. В Южной Калифорнии, в плену у Калигулы.

Все-таки мне стоило и дальше посылать ей букеты.

Я был невнимателен к ней и теперь должен был исправить свои ошибки. Герофила все еще была моим оракулом, как Рейчел Дэр в Лагере полукровок и дух несчастного Трофония в Индианаполисе. Даже если меня ждет ловушка, я не мог оставить ее, закованную в раскаленные кандалы, в комнате, залитой лавой. Мне стало казаться, что, может быть – только может быть, – Зевс был прав, когда отправил меня сюда разбираться со всеми бедами, причиной которых я стал.

Я тут же отмел эту мысль. Нет. Он наказал меня совершенно несправедливо. И все же брр! Что может быть хуже, чем признать правоту отца?!

Гроувер вез нас по северной части Лос-Анджелеса, через пробки, в которых мы ползли с той же скоростью, что и мысли Афины во время мозгового штурма.

Не подумайте, что я предвзято отношусь к Южной Калифорнии. Если забыть о пожарах, буром смоге[32], землетрясениях, угрозе затопления, жутких пробках, здесь есть и кое-что хорошее: музыкальная индустрия, пальмы, пляжи, погожие деньки, симпатичные люди. И все же я понимаю, почему Аид разместил главный вход в Подземный мир именно здесь. Лос-Анджелес притягивает людей, поглощенных желаниями, – сюда стекается множество мечтателей, грезящих о славе. Затем они терпят крах, умирают, а их души исчезают в небытии, затянутые в его воронку, словно вода, стекающая в трубу из раковины.

Видите? Я вполне беспристрастен!

Я то и дело поглядывал на небо, надеясь увидеть Лео Вальдеса, летящего на бронзовом драконе Фестусе. И чтобы он тащил за собой огромный баннер с надписью «ВСЁ ПУТЕМ!». Конечно, до новолуния оставалось еще два дня – но вдруг Лео уже успел завершить свою спасательную операцию? Тогда он мог бы приземлиться на автостраде, сообщить нам, что таинственная угроза, нависшая над Лагерем Юпитера, миновала. А затем приказать Фестусу испепелить стоящие впереди машины, чтобы мы двигались побыстрее.

Увы, бронзовый дракон над нами не парил, а если бы он и прилетел, мы вряд ли бы его заметили. Само небо было бронзового цвета.

Мы тухли на Тихоокеанском шоссе уже лет двадцать, и я решил поговорить:

– Гроувер, а ты лично знаком с Пайпер и Джейсоном?

Гроувер покачал головой:

– Это странно, понимаю. Они довольно давно в Южной Калифорнии, да и я тоже. Но из-за пожаров у меня ни на что не хватало времени. У Джейсона и Пайпер были квесты, учеба и другие дела. В общем, как-то не срослось. Но Тренер говорит, что они… милые.

Мне показалось, что вместо «милые» он хотел сказать что-то другое.

– Нам есть о чем беспокоиться? – спросил я.

Гроувер забарабанил пальцами по рулю:

– Ну… они многое пережили. Сначала искали Лео Вальдеса. Потом были другие квесты. А затем начались трудности у мистера Маклина.

Мэг оторвалась от плетения бугенвиллеи:

– У отца Пайпер?

Сатир кивнул:

– Он ведь известный актер. Тристан Маклин – знаете такого?

От радости у меня даже мурашки по спине побежали. Тристан Маклин был невозможно хорош в «Царе Спарты». И в фильме «Джейк Стил 2: Возвращение Стила». Для смертного у него просто обалденный пресс.

– И какие у него трудности? – поинтересовался я.

– Похоже, ты не читаешь светскую хронику, – сказал Гроувер.

Увы, так оно и было. Пока я был смертным, освобождал оракулов и сражался с римскими императорами, страдающими манией величия, у меня совсем не было времени следить за голливудскими слухами.

– Скандальное расставание? – предположил я. – Иск на установление отцовства? Какую-нибудь гадость в «Твиттере» написал?

– Не совсем, – ответил Гроувер. – Давайте просто… посмотрим, как идут дела, когда будем на месте. Может, не все так плохо.

Он сказал это таким тоном, как будто на самом деле думал, что все очень плохо.

В Малибу мы приехали к обеду. От голода и укачивания мой желудок выворачивало наизнанку. Я, который мог целыми днями летать в солнечной «Мазерати», укачался. Это Гроувер виноват. Он все время давил копытом на газ.

Однако наш «Пинто» не взорвался, и мы добрались до дома Маклинов без приключений.

Стоящий поодаль от извилистой дороги особняк на Оро-дель-Мар, 12, вплотную примыкал к скалистым утесам и был обращен окнами к Тихому океану. С улицы можно было разглядеть лишь покрытую белой штукатуркой стену, окружающую дом, кованые ворота и красную глиняную черепицу на крыше.

Это место могло бы сойти за храм уединения и дзенского спокойствия – если бы не припаркованные рядом грузовики с вещами. Ворота были открыты нараспашку. Какие-то крепкие ребята таскали в грузовики диваны, столы и предметы искусства. У ворот из стороны в сторону ходил человек, весьма потрепанный и чем-то ошеломленный, будто только что переживший автокатастрофу, – Тристан Маклин.

Волосы у него были длиннее, чем в кино. Блестящие черные локоны спадали на плечи. Он поправился и уже не был похож на холеного безжалостного убийцу из «Царя Спарты». Его белые джинсы были покрыты пятнами сажи, у черной футболки порвался воротник, а лоферы напоминали пару картофелин, передержанных в духовке.

Было очень странно, что он – настоящая звезда – стоит у своего дома в Малибу, а рядом нет ни охраны, ни личного секретаря, ни восторженных поклонников, ни даже толпы папарацци, готовых на все ради скандального снимка.

– Что с ним случилось? – удивился я.

Мэг, прищурившись, посмотрела на мужчину через лобовое стекло:

– Выглядит вроде нормально.

– Нет, – настаивал я, – он выглядит… как обычный человек.

Гроувер заглушил мотор:

– Пойдем поздороваемся.

Увидев нас, мистер Маклин остановился. Его темно-карие глаза смотрели как-то рассеянно:

– Вы друзья Пайпер?

Я не знал, что сказать. Из меня вырвались какие-то булькающие звуки – в последний раз такое со мной случилось, когда я познакомился с Грейс Келли[33].

– Да, сэр, – ответил Гроувер. – Она дома?

– Дома… – проговорил Тристан Маклин задумчиво, будто это слово показалось ему неприятным и бессмысленным. – Проходите внутрь, – он махнул рукой куда-то в сторону особняка. – Думаю, она… – Он замолчал, увидев, как двое грузчиков несут большую мраморную скульптуру сома. – Идите. Не важно.

Я не понял, к кому он обращался – к нам или к рабочим, но его расстроенный голос встревожил меня даже больше, чем вид.

– Никакой я не «он»! – крикнула Мария, вырываясь из хватки Жискара.

Пройдя по саду, мимо скульптур и сверкающих фонтанов, мы вошли в огромные лакированные двери из дуба и оказались в доме.

На полу сияла терракотовая плитка. На светло-кремовых стенах виднелись бледные участки – еще недавно здесь висели картины. Справа была роскошная кухня, от которой пришла бы в восторг даже Эдезия, римская богиня пиров. Перед нами простиралась огромная комната с тридцатифутовым потолком, который поддерживали кедровые балки, здоровенным камином и раздвижными стеклянными дверями – выходом на террасу с видом на океан.

Паж отпустил ее, она выпрямилась и бесстрашно посмотрела на рыцарей – грязная девчонка, сорняк среди могучих дубов.

К сожалению, комната была пустой – здесь не было ни мебели, ни ковров, ни произведений искусства. Только провода свисали со стены да в углу приютилась метла с совком.

– Меня зовут Мария Борг, – произнесла она с большим достоинством. – И вовсе я не лишилась ума. – Она сердито посмотрела на Жискара.