Потрясенная Калипсо рассеянно кивнула:

– Совсем небольшого.

– Важно другое, – крикнул Лео. – Никакой я не маленький! Нечего тут устраивать сцену типа «Поздоровайся с моим маленьким другом»![46] – Он поднял руки, несмотря на то, что германец крепко держал его за шею. – И вообще, ребята, не волнуйтесь. У меня все под контролем.

– Лео, – спокойно сказал я, – двухметровый варвар приставил к твоей голове арбалет.

– Ага, я знаю, – ответил он. – Это тоже часть плана.

На слове «план» он красноречиво мне подмигнул. Либо у Лео и правда был план (вряд ли, так как, сколько я его знаю, он всегда больше полагался на блеф, шутки и импровизацию), либо он думал, что план есть у меня. Как ни прискорбно, второй вариант был более вероятен. Я, наверное, говорил, что люди часто совершают эту ошибку. То, что я бог, не значит, что я должен решать все проблемы!

Коммод поднял вверх два пальца:

– Альбатрикс, если полубог снова заговорит, позволяю тебе застрелить его.

Варвар, соглашаясь, крякнул. Лео захлопнул рот. По его глазам было видно, что даже под угрозой смерти он едва сдерживается, чтобы не отпустить ответную шуточку.

– Итак, – проговорил Коммод. – Перед тем как Лестер прервал нас, я потребовал Трон Мнемозины. Где он?

Слава богам!.. Если трон спрятан, значит, у Мэг есть шанс на исцеление. Эта новость придала мне решимости.

– Ты хочешь сказать, – поинтересовался я, – что твои воины окружили это место, ворвались внутрь и не смогли даже отыскать какой-то стул? И все, с чем ты остался, – пара безмозглых германцев да горстка заложников? Что ж ты за император такой? То ли дело твой отец, Марк Аврелий – вот кто был настоящим императором!

Лицо его помрачнело. Глаза потемнели. Я вспомнил, как однажды, когда мы были у него в военном шатре, неловкий слуга пролил вино на одежды моего друга. Глаза Коммода так же потемнели, и он едва не забил юношу насмерть свинцовым кубком. Тогда я был богом и посчитал этот эпизод несколько неприятным. Теперь мне довелось испытать на себе, что чувствуют жертвы жестокости Коммода.

– Я не договорил, Лестер, – прорычал он. – Признаю, это проклятое здание доставило больше хлопот, чем я ожидал. Виной всему мой бывший префект Аларик. Он совершенно безответственно подошел к нашей подготовке. Мне пришлось его убить.

– Как неожиданно, – пробормотал Литиерс.

– А большая часть моих воинов просто сбилась с пути, – сказал Коммод. – Они вернутся.

– Сбилась с пути? – я перевел взгляд на Джозефину. – Куда же они подевались?

Она не сводила глаз с Эмми и Джорджи, но в голосе ее зазвучала гордость.

– Станция сказала мне, – ответила она, – что половина его монстров провалилась в огромный спускной желоб с табличкой «СТИРКА». Остальные попали в котельную. А из котельной еще никто никогда не возвращался.

– Не важно!

– А его наемники, – продолжала Джозефина, – оказались в Конференц-центре Индианы. Сейчас они пытаются выбраться с этажа, где проходит выставка товаров для дома и сада.

– Я найду себе новых солдат! – взвизгнул Коммод. Кровь, сочащаяся из свежей раны, капала ему на доспехи и одежду. – А вот ваших друзей заменить будет не так просто. Как и Трон Памяти. Давайте договоримся! Я заберу трон. Убью девчонку и Лестера и сровняю это место с землей. Так было сказано в моем пророчестве, а я никогда не спорю с оракулами! Взамен я отпущу остальных. Вы мне не нужны.

– Джо, – приказным тоном проговорила Эмми.

Возможно, она имела в виду «Не дай ему победить». Или «Не дай Джорджине умереть». Так или иначе, в лице Эмми я прочел то же самое пренебрежение к собственной жизни, как в то мгновение, когда она – юная царевна – бросилась с обрыва. Она была готова принять смерть, но только на своих условиях. Яркий свет ее решительных глаз не потускнел за три тысячи лет.

Свет…

У меня по спине пробежала дрожь. Я вспомнил, о чем Марк Аврелий говорил своему сыну, что потом стало известно благодаря его книге «Размышления»: «…думай о себе так, будто уже умер и прожил свою жизнь. Оставшийся тебе срок проживи достойно. То, что не пропускает свет, порождает тьму».

Коммод ненавидел этот совет. Эти слова тяготили его, казались ему лицемерными и абсурдными. Что значит «будто уже умер»? Коммод намеревался жить вечно. Он бы разогнал тьму ревом толпы и блеском представления.

Но света – сияния – в нем не было.

В отличие от Станции. Марку Аврелию здесь бы понравилось. Эмми и Джозефина жили в соответствии со своей природой и отпущенным им временем, они давали свет всем, кто бы сюда ни пришел. Неудивительно, что Коммод их ненавидел. Неудивительно, что он был помешан на том, чтобы уничтожить эту угрозу своей власти.

Аполлон же был прежде всего богом света.

– Коммод, – я вытянулся во весь свой не-слишком-впечатляющий рост. – Мы можем договориться только вот о чем. Ты отпустишь заложников. Ты уйдешь отсюда ни с чем и никогда не вернешься.

Император расхохотался:

– Это звучало бы устрашающе из уст бога, но никак не прыщавого юнца.

Его германцы, наученные в любой ситуации оставаться бесстрастными, не стали сдерживать презрительных ухмылок. Они меня не боялись. И сейчас это было как никогда кстати.

– Я все-таки Аполлон, – я развел руки в стороны. – Даю тебе последний шанс уйти добровольно.

Во взгляде императора промелькнуло сомнение.

– Что ты мне сделашь – убьешь? В отличие от тебя, Лестер, я бессмертный. Я не могу умереть.

– Мне и не нужно тебя убивать, – я приблизился к столу. – Приглядись ко мне. Разве ты не видишь во мне бога, друг мой?

Коммод зашипел:

– Я вижу в тебе предателя, который удавил меня в моей собственной ванне. Я вижу в тебе того, с позволения сказать, бога, который обещал мне свое благословение, а потом бросил меня! – В его голосе слышалась боль, которую он пытался скрыть за высокомерием и язвительностью. – Я вижу лишь пухлого тинейджера с проблемной кожей. Да и подстричься тебе тоже не помешало бы.

– Друзья, – обратился я к остальным, – отведите глаза. Я предстану в своем истинном божественном облике.

Лео и Эмми быстро сообразили, что делать, и крепко зажмурились. Эмми закрыла рукой лицо Джорджины. Я надеялся, что друзья на моей стороне стола тоже послушаются меня. Мне нужно было, чтобы они верили в меня, несмотря на все мои неудачи, несмотря на то, как я выглядел.

Коммод усмехнулся:

– Ты вымок и измазался в помете летучих мышей, Лестер. Ты жалкий юнец, которому пришлось погрузиться во тьму. Тьма все еще внутри тебя. Я вижу страх в твоих глазах. Вот твой истинный облик, Аполлон! Ты обманщик!

Аполлон. Он назвал меня по имени.

Я видел тот ужас, который он пытался скрыть, и чувствовал его трепет. Мне вспомнились слова Трофония: Коммод отправлял за пророчествами в пещеру своих слуг, но никогда не спускался туда сам. Как бы ни были нужны ему предсказания, он слишком сильно боялся увидеть то, что Темный оракул мог ему показать, то, на запах чего устремился бы рой призрачных пчел, – самые тайные свои страхи.

Джон Ле Карре

Я прошел по тому пути, на который он так и не отважился ступить, – и выжил.

Шпионское наследие

– Узрите! – сказал я.

© David Cornwell, 2017

Коммод и его воины могли отвернуться. Но они не стали. Они приняли мой вызов с гордостью и презрением.

© С. Таск, перевод на русский язык, 2019

Мое тело раскалилось, клетки воспламенились одна за другой. Как самая мощная в мире лампочка я залил комнату сиянием. Я стал чистым светом.

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

Через микросекунду все прекратилось. И раздались крики. Германцы пятились, стреляя во все стороны из арбалетов. Один болт пролетел мимо головы Лео и воткнулся в диван. Другой ударил в пол, зазвенели осколки плитки.

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Коммод театрально прижал ладони к глазницам и завопил:

* * *

– МОИ ГЛАЗА!

Силы меня покинули. Я схватился за стол, чтобы не упасть.

– Можно смотреть, – сказал я друзьям.

Лео вырвался из лап германца. Он кинулся к Эмми и Джорджине, и они поспешили прочь от Коммода и его воинов, ослепших, шатающихся и воющих – из глазниц у них валил пар.

Люди рождаются как под копирку, а умирают каждый по-своему. Приписывается Мартину Хайдеггеру
Там, где мгновение назад стояли захватчики и заложники, плиточный пол почернел. На кирпичных стенах можно было разглядеть каждую трещинку в сверхвысоком качестве. Обивка ближайших диванов из темно-красной стала розовой. Пурпурные одежды Коммода выцвели и превратились в светло-лиловые.



Я повернулся к друзьям. Их одежда тоже стала на несколько тонов светлее, волосы у лица выгорели, но все они поступили благоразумно и закрыли глаза.

Глава 1

Талия изумленно уставилась на меня:

Я собираюсь правдиво, насколько возможно, изложить свою роль в спецоперации британской контрразведки по введению противника в заблуждение, под кодовым названием «Паданец», в отношении министерства госбезопасности Восточной Германии (Штази) в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов прошлого века, в результате чего погиб лучший британский секретный агент из всех, с кем мне приходилось иметь дело, и невинная женщина, ради которой он пожертвовал собой.

– Что произошло? И почему ты поджарился?

Профессиональный агент подвержен человеческим чувствам, как и все люди. Вопрос лишь в том, как долго он способен их в себе подавлять — в режиме реального времени или, как в моем случае, пятьдесят лет. Всего каких-то пару месяцев назад, мучаясь бессонницей в своем доме на заброшенной ферме в Бретани, под звяканье коровьих колокольчиков и недовольное квохтанье кур, я старательно отгонял от себя осуждающие голоса, периодически врывавшиеся в мой сон. Я был слишком молод, возражал я голосам, слишком невинен, слишком наивен, слишком мелок в табели о рангах. Если вам нужны скальпы, говорил я им, направьте ваши поиски на гроссмейстеров обмана — Джорджа Смайли и его начальника по кличке Хозяин. Это их изощренное хитроумие и высший интеллект привели к триумфу и последующему провалу операции «Паданец». Только сейчас, когда меня призвала к ответу служба, которой я отдал лучшие годы своей жизни, преклонный возраст и замешательство подтолкнули меня обозначить, чего бы мне это ни стоило, светлые и темные стороны моего участия в этом деле.

Я оглядел себя. И правда, моя кожа приобрела цвет кленовой коры. Гипс из листьев и сока сгорел, зато рука полностью восстановилась. На мой взгляд, выглядел я отлично, главное было – снова стать богом, пока меня не настигли последствия в виде какого-нибудь жуткого рака кожи, который я только что заработал. Я запоздало сообразил, какой опасности подверг себя. Мне на самом деле удалось восстановить свою истинную божественную форму. Я превратился в чистый свет. Глупый Аполлон! Удивительный, чудесный, глупый Аполлон! Это смертное тело не рассчитано на такую мощь. Мне повезло, что я тотчас же не сгорел, как старинная лампочка.

Сам факт моей вербовки Секретной службой — Цирком, как мы, младотурки, ее называли в те дни (их принято считать славными), когда она еще располагалась не в гротескной крепости на берегу Темзы, а в претенциозном викторианском особняке из красного кирпича, на изгибе Кембридж-сёркус, — по сей день остается для меня такой же загадкой, как и обстоятельства моего рождения, тем более что эти два события неразрывно связаны.

Коммод застонал. Он схватил первое, что попалось ему под руку – это оказался один из германцев, – и поднял ослепшего варвара над головой:

– Я вас всех уничтожу!

Мой отец, которого я почти не помню, был, по словам матери, гулякой родом из богатой англофранцузской семьи, жившей в одном из центральных графств Великобритании, обладателем неумеренных аппетитов и быстро тающего наследства, но при этом влюбленным во Францию, что многое искупало. В тридцатых он проводил лето в курортном городке Сен-Мало на северном побережье Бретани, где посещал казино и maisons closes[1] и при всяком удобном случае пускал пыль в глаза. Моя мать, единственный ребенок в потомственной семье бретонских фермеров, на тот момент двадцатилетняя, оказалась в этом городке на свадьбе в качестве подружки невесты, дочери преуспевающего торговца скотом. Если верить ее словам. А так как она была единственным источником информации и любила приукрасить факты, выставлявшие ее не в самом благовидном свете, я бы не удивился, узнав, что ее туда привел не столь возвышенный повод.

Он бросил варвара, ориентируясь на голос Талии. В отличие от него, мы зрение не потеряли и легко увернулись, не желая становиться кеглями для боулинга. Германец с такой силой ударился в стену, что взорвался облаком желтой пыли, оставив на кирпичах симпатичный абстрактный рисунок.

После бракосочетания, гласит ее история, она со второй подружкой невесты, пожертвовав бокалом, а то и двумя бокалами шампанского, сбежала с банкета в свадебных нарядах и отправилась прогуляться по оживленному променаду, куда целенаправленно вышел мой будущий отец. Моя мать, в отличие от второй подружки, была хорошенькая и ветреная. Закрутился бурный роман, о чем мать стыдливо умалчивала. Но вторая свадьба не заставила себя долго ждать. В результате появился я. Мой отец, как выяснилось, не был предрасположен к брачным узам и даже в первые годы супружества чаще отсутствовал, чем присутствовал.

– Мне не нужны глаза, чтобы убить вас! – Коммод рубанул мечом, отхватив кусок обеденного стола.

– Коммод, – предупредил я, – уходи из города и никогда не возвращайся. Или потеряешь больше, чем зрение.

Но дальше история делает героический разворот. Война, как мы знаем, меняет жизнь, и моего отца она изменила в мгновение ока. Не успели ее объявить, как он уже стучался в двери британского военного ведомства и предлагал свои услуги всем подряд. По словам матери, он задался целью в одиночку спасти Францию. А может, то была попытка сбежать из семьи, но мать ни разу не позволила мне высказать при ней столь еретическое предположение. Британцы недавно организовали спецподразделение, получившее лично от Уинстона Черчилля славное задание «сделать все, чтобы Европа заполыхала». В прибрежных городках Юго-Западной Бретани вовсю орудовали немецкие субмарины, причем активнее всего — в нашем родном Лорьяне, где раньше находилась французская морская база. Мой отец пять раз парашютировался на бретонской равнине, вступал в контакт с разрозненными группами Сопротивления, вносил свой вклад в общее побоище и встретил жестокую смерть в тюрьме Ренна от рук гестапо, навсегда оставшись недостижимым для его сына идеалом беззаветного служения родине. Другим его наследием стала неуместная вера в британское публичное школьное образование: мало того что он сам проучился кое-как, так еще и меня обрек на ту же участь.

Он бросился на меня. Я отступил в сторону. Талия выпустила стрелу, но Коммод двигался слишком быстро. Стрела поразила второго германца, который, крякнув от неожиданности, упал на колени и рассыпался в прах.

Мои ранние годы прошли как в раю. Мать кашеварила и лепетала со мной, дед был строгим, но добрым, ферма процветала. Дома мы говорили по-бретонски. В католической начальной школе в нашей деревне красивая молодая монашенка, прожившая шесть месяцев в Хаддерсфилде в качестве au-pair, учила меня азам английского и, в соответствии с общегосударственным законом, французскому. Во время школьных каникул я бегал босиком по окрестным полям и скалам, собирал гречиху для материнских блинчиков, ухаживал за старой свиноматкой Фадеттой и принимал участие в озорных деревенских играх.

Коммод споткнулся о стул и упал, уткнувшись лицом в ковер. Позвольте прояснить: нельзя радоваться мучениям слепого, но это был тот редкий случай, когда я не мог удержаться. Если кто и заслужил проехаться лицом по полу, так это император Коммод.

Будущее не означало для меня ничего, пока оно вдруг не нарисовалось.

– Уходи, – повторил я. – И никогда не возвращайся. Твое правление в Индианаполисе окончено.

В Дувре пышнотелая Мерфи, кузина моего покойного отца, приняла меня из рук матери и привезла в свой дом в Илинге. Мне было восемь лет. В окно поезда я впервые увидел аэростаты заграждения. За ужином мистер Мерфи сказал, что через несколько месяцев все закончится, а миссис Мерфи утверждала обратное, и оба говорили по-английски медленно и повторяли фразы, чтобы я их понял. На следующий день миссис Мерфи повезла меня в Селфридж, где купила мне школьную форму, не забыв при этом сохранить чеки. А через день она меня провожала на платформе вокзала Паддингтон, а я махал ей на прощание новенькой школьной фуражкой.

– Это Коммодианаполис!

Англизация, навязанная мне отцом, не требует особых пояснений. Шла война. Школам приходилось как-то справляться в этих условиях. Из Пьера я превратился в Питера. Над моим жалким английским потешались сверстники, а над моим бретонским акцентом — обеспокоенные преподаватели французского языка. Нашу деревеньку Ле-Дёз-Эглиз[2], как я случайно узнал, захватили немцы. Редкие письма от матери приходили в коричневых конвертах с английскими почтовыми марками и лондонским штемпелем. Лишь спустя много лет я осознал, через сколько отважных рук они должны были пройти. Праздники проходили то в лагерях для мальчиков, то у приемных родителей. Из начальной школы в краснокирпичном здании я перекочевал в гранитно-серую публичную школу, но ничего не поменялось: тот же маргарин, те же наставительные беседы о патриотизме и британской империи, то же спорадическое насилие, беззаботная жестокость и неудовлетворенное, безадресное сексуальное желание. Однажды вечером, весной сорок четвертого, незадолго до высадки морского десанта в Нормандии, меня вызвал в кабинет директор школы и сообщил, что мой отец погиб смертью храбрых и что я должен им гордиться. Из соображений безопасности никаких подробностей.

Мне было шестнадцать, когда после особенно нудного летнего семестра я, недоделанный английский недоросль, вернулся в Бретань. Мой дед умер. Мать делила ложе с новым спутником, которого звали месье Эмиль. Мне он не нравился. Одна половина тушки Фадетты досталась немцам, другая участникам Сопротивления. Не зная, куда деваться от подросткового раздрая, и подогреваемый сыновьим долгом, я сбежал на поезде в Марсель и, прибавив себе год, попытался записаться во французский Иностранный легион. Моя эскапада закончилась тем, что офицер в ответ на просьбы матери, объяснявшей, что я француз, а никакой не иностранец, отправил меня обратно в плен, на этот раз в лондонский пригород Шордич, где якобы сводный брат моего покойного отца по имени Маркус возглавлял торговую компанию, занимавшуюся импортом драгоценных мехов и ковров из Советского Союза, который он называл Россией, — и этот человек взялся обучить меня новому ремеслу.

Он с трудом встал на ноги. На доспехах у него появилось несколько новых царапин. Рана на лице не становилась красивее. Маленький человечек, сплетенный из ершиков для чистки трубок – вероятно, поделка Джорджины, – запутался в густой бороде императора и висел там, как альпинист.

Дядя Маркус на всю жизнь остался для меня загадкой. Я по сей день не знаю, последовало ли это предложение от моих будущих начальников. Вопросы о том, как погиб мой отец, он встречал неодобрительным покачиванием головы — это относилось не к отцу, а к неуместности подобных вопросов. Порой я спрашиваю себя, можно ли родиться скрытным, как кто-то рождается богатым, или рослым, или музыкальным. Маркус не был подлым, прижимистым или недобрым. Просто скрытным. Родом из Центральной Европы, по фамилии Коллинз, он быстро шпарил по-английски, но с акцентом, а на каком языке говорила его мать, я так и не узнал. Меня он называл Пьером. У него была подружка Долли, хозяйка шляпного магазина в Уоппинге, которая увозила его со склада по пятницам в конце рабочего дня. Мне не было известно, ни куда они уезжают на выходные, ни женаты ли они или, может быть, у каждого своя семья. Я знал, что у Долли есть какой-то Берни, но кто он — муж, сын или брат, — оставалось только гадать. Долли тоже родилась скрытной.

– Ты не победил, Аполлон! – прорычал он. – Ты даже представить себе не можешь, что уготовано твоим друзьям на востоке и на западе! Они умрут. Все до единого!

И я даже задним числом не могу сказать, были ли «Транссибирские меха и роскошные ковры Коллинза» настоящей торговой компанией или прикрытием для встреч разведки. Все попытки это выяснить утыкались в глухую стену. Каждый раз, когда Маркусу предстояла поездка на торговую ярмарку в Киеве, Перми или Иркутске, его все время трясло, а по возвращении он уходил в запой. А еще незадолго до ярмарки появлялся разговорчивый англичанин по имени Джек, который обвораживал секретарш, заглядывал в сортировочную со словами «Привет, Питер! У тебя все хорошо?» (ни разу не назвал меня Пьером), а затем уводил Маркуса куда-то на ланч, вернувшись с которого тот запирался у себя в кабинете.

Лео Вальдес вздохнул:

Джек называл себя посредником в торговле пушниной, но теперь-то я знаю, что в действительности он занимался разведкой. Когда Маркус объявил, что врач больше не разрешает ему ездить по ярмаркам, Джек пригласил меня на ланч вместо него в Клуб путешественников на Пэлл-Мэлл, где задавал разные вопросы: предпочел ли бы я своей нынешней работе службу в Почетном легионе, насколько серьезны мои отношения с девушками, почему я недоучился в публичной школе, где был капитаном команды боксеров, и не подумываю ли я сделать что-то полезное для своей страны, под каковой он подразумевал Англию, и если я по малолетству не успел поучаствовать в войне, то вот он мой шанс. За весь ланч он лишь раз упомянул моего отца, причем настолько вскользь, как будто вспомнил о нем совершенно случайно:

– Ладно, ребята. Было весело, но давайте я уже расплавлю ему лицо, хорошо?

– Постой, – сказал Литиерс.

— Кстати, о твоем покойном папе. Только это сугубо между нами, договорились?

Воин подошел к своему бывшему повелителю:

— Да.

– Коммод, уходи, пока можешь.

— Он был очень отважным парнем и чертовски здорово послужил своей стране. Обеим странам. На этом остановимся?

— Как скажете.

– Я создал тебя, парень, – проговорил император. – Я спас тебя от забвения. Я стал тебе вторым отцом. Дал тебе цель в жизни!

— Давай выпьем за него.

— Давайте.

– Второй отец оказался еще хуже первого, – ответил Лит. – А я нашел новую цель.

И мы молча выпили.

В элегантном загородном особнячке в графстве Гэмпшир Джек, его коллега Сэнди и на удивление расторопная девушка Эмили, в которую я сразу влюбился, прочли мне краткий курс, как забирать корреспонденцию из секретного почтового ящика в Киеве, устроенного между расшатанных кирпичей в стене старого табачного киоска, копия которого стояла у них в оранжерее. Как выглядит условный знак, что к нему можно безопасно подойти, — в данном случае потрепанная зеленая ленточка, привязанная к перилам. Как дать понять, что я забрал корреспонденцию, — надо бросить пустую пачку от русских сигарет в урну рядом с крытой автобусной остановкой.

Коммод кинулся на него, бешено размахивая мечом.

— Когда будешь подавать на советскую визу, Питер, лучше предъяви свой французский паспорт, а не британский, — беззаботно бросил Джек и напомнил мне, что у дяди Маркуса есть филиал в Париже. — И, кстати, к Эмили не подкатываться, — добавил он, на случай если у меня вдруг возникнут такие мысли, а они уже возникли.

Лит отразил удар и направился к мастерской Джозефины:

* * *

– Сюда, Новый Геркулес!

Это стало моей первой ходкой, моим первым заданием от Цирка, как выяснилось позже, и тогда я впервые увидел себя бойцом секретного фронта по образу и подобию покойного отца. Другие ходки в следующие два года уже не перечислю, а их было полдюжины, не меньше — Ленинград, Гданьск, София, позже Лейпциг и Дрезден, — и все небогатые на события, если не считать загрузку и разгрузку корреспонденции.

Коммод заглотил наживку и бросился на голос Лита.

Уикенды в другом загородном доме с таким же красивым садом добавили трюков в мой репертуар: например, скрытое наблюдение за противником или «случайное» столкновение в толпе с незнакомцем и незаметная передача важного материала. В какой-то паузе между этими шалостями, на конспиративной квартире в южной части Одли-стрит, прошла тихая церемония: мне вернули отцовские боевые медали, французскую и английскую, с приложенными указами о награждении. Почему только сейчас? Я мог поинтересоваться, но к тому времени научился не задавать лишних вопросов.

И когда начались мои посещения Восточной Германии, однажды воскресным утром, в Западном Сассексе, в мою жизнь вошел полноватый, очкастый, вечно озабоченный Джордж Смайли, а все началось с моего отчета о выполненном задании, который принимал уже не Джек, а суровый тип чешского происхождения и примерно моего возраста, назвавшийся Джимом; фамилия же его (когда ему было разрешено таковую иметь) оказалась Придо. Упоминаю я о нем потому, что в моей дальнейшей карьере он сыграл немаловажную роль.

Лит пригнулся и хлопнул императора по заду плоской стороной клинка:

Во время моего отчета Смайли помалкивал, только сидел и слушал да изредка поглядывал на меня, как сова, сквозь очки в толстой оправе. Но когда все закончилось, он мне предложил пройтись по саду, который казался нескончаемым и переходил в парк. Мы разговаривали, присаживались на скамейку, снова куда-то шли и опять садились, продолжая беседу. Ваша матушка жива-здорова? Спасибо, Джордж. Ноги не слушаются, а так в порядке. А медали отца вы храните? Моя мать, ответил я, протирает их каждое воскресенье, что было правдой. Я умолчал о том, что она иногда вешает их на меня и плачет. А вот о моих девушках он, в отличие от Джека, не спрашивал. Видимо, из соображений безопасности не задавал лишних вопросов.

– Мимо, ваше величество.

Вспоминая сегодня этот разговор, я не могу отделаться от ощущения, что он мне себя предлагал в качестве приемного отца, каковым и стал со временем. Хотя, возможно, он это так не воспринимал. Однако факт остается фактом: когда он задал мне решающий вопрос, я почувствовал себя дома, хотя мой дом находился в Бретани, по ту сторону Ла-Манша.

Коммод наткнулся на сварочный пост Джозефины, затем напоролся спиной на циркулярную пилу, которая, к счастью для него, в тот момент не работала.

Литиерс встал возле гигантского окна-розетки. Я разгадал его план, когда он крикнул:

— Мы тут подумали, — сказал он отрешенно, — не захотите ли вы перевести наши отношения на регулярную основу? Люди, работавшие на нас на стороне, не всегда одинаково комфортно ощущают себя внутри коллектива. Но вы, как нам кажется, впишетесь. Платим мы не очень много, и карьеры, бывает, прерываются. Зато мы считаем это по-настоящему важным делом. Главное, чтобы человека больше волновала цель, а не средства.

– Я здесь, Коммод!

Император заревел и бросился в атаку. Лит отошел в сторону. Коммод мчался прямо в окно. Может, он и остановился бы, но в последний момент Калипсо щелкнула пальцами, словно хотела столкнуть что-то с невидимого стола. Поток ветра ударил Коммода в спину. Новый Геркулес, бог-император Рима, пробил стекло, когда стрелка часов показала шесть, и рухнул в пустоту.

Глава 2

Мое фермерское хозяйство в Ле-Дёз-Эглиз состоит из прямостоящего, ничем не примечательного гранитного manoir[3] XIX века, обветшалого коровника с каменным крестом на коньке крыши, развалин фортификационных сооружений забытых войн, старого каменного колодца, ныне не используемого (а когда-то бойцы Сопротивления прятали там от нацистских оккупантов оружие), такой же старой выносной печи, допотопного пресса для изготовления сидра и пятидесяти гектаров равнодушного пастбища, спускающегося к морским скалам и побережью. Эта ферма принадлежала семье на протяжении четырех поколений. Я — пятое. Ни достойным, ни выгодным приобретением ее не назовешь. Из окна гостиной я вижу справа узловатый шпиль церкви XIX века, а слева — белую одинокую часовню, крытую соломой. Между ними расположилась деревня с соответствующим названием. В Ле-Дёз-Эглиз, как и во всей Бретани, ты или католик, или неверующий. Я — неверующий.

40

Чтобы добраться до нашей фермы из Лорьяна, надо проехать около получаса вдоль южного побережья по дороге, которую зимой обступают худосочные тополя, мимо останков выстроенной Гитлером «Атлантической стены»; разобрать ее не представляется возможным, поэтому она быстро приобретает статус современного Стоунхенджа. Через тридцать километров ты начинаешь выглядывать слева пиццерию с гордым названием «Одиссей», а вскоре, уже справа, появится зловонное кладбище старых автомобилей, где пьяный бродяга, по ошибке получивший при рождении имя Оноре[4] (мать рекомендовала мне всячески его избегать), но больше известный среди местных как Вонючий Карлик, приторговывает антикварными вещицами, использованными покрышками и навозом. После облезлого знака с надписью «Делассю» (семейная фамилия моей матери) ты сворачиваешь на разбитую колею и, попадая в выбоины, бьешь по тормозам либо на полной скорости ловко лавируешь между ними, как это делал почтальон месье Дени. Так он и поступил в то солнечное утро ранней осени — к негодованию кур во дворе и величайшему безразличию Возлюбленной, моей любимой ирландской сеттерши, слишком занятой своим недавним пометом, чтобы обращать внимание на мелкие человеческие слабости.

Эй, Шекспир Йоу, не тычь мне в лицо Пятистопным ямбом!
А что до меня, то когда месье Дени, он же Генерал по причине высокого роста и некоторого сходства с президентом де Голлем, вышел из желтого фургона и стал подниматься на наше крыльцо, мне хватило одного взгляда, чтобы понять: письмо, которое он сжимает в своей узловатой руке, — это весточка мне из Цирка.

Все подбежали к окну и выглянули наружу. Императора нигде не было. Наши друзья на площади смотрели на нас с недоумением.

* * *

– Могли бы и предупредить! – крикнул Джейми.

Поначалу это меня не встревожило, скорее позабавило. Есть в британской секретной службе вещи неизменные. Например, крайняя озабоченность внешним видом почтовой корреспонденции. Чтобы она выглядела не слишком официально или формально — для прикрытия это не годится. Конверт не должен быть прозрачным, предпочтительно линованный. Белый цвет бросается в глаза, поэтому лучше цветной, но без игривых оттенков. Тусклый синий либо серый — вот это приемлемо. В данном случае конверт был светло-серого цвета.

Всех своих врагов он уже испепелил. И теперь они с Хантер Ковальски стояли, целые и невредимые, окруженные мозаикой из осколков стекла.

– Где Коммод? – спросил я.

Второй вопрос: адрес мы печатаем или пишем от руки? В поисках ответа сосредоточьтесь, как полагается, на адресате, в данном случае на мне: Питер Гиллем, бывший сотрудник, отпущенный на волю и испытывающий за это благодарность. Давно живет во французской глубинке. Встречи ветеранов не посещает. Официально не женат. Получает полную пенсию, а значит, уязвим. Вывод: в далекой бретонской деревне, где иностранец большая редкость, отпечатанный полуофициальный адрес на сером конверте с британской маркой может вызвать у местных жителей ненужный интерес, а посему пишем адрес от руки. Теперь задачка потруднее. Контора, или как там сейчас Цирк себя называет, не может пройти мимо вопросов безопасности, даже если речь идет о частной переписке. Добавить, для дополнительного веса, «персонально»? Или так: «Персонально. Вручить непосредственно адресату»? Нет, слишком тяжеловесно. Останемся в границах частной переписки. Тогда так: «Лично».

Хантер пожала плечами:

– Мы его не видели.

Артиллерийский квартал, 1
Лондон SE14
Дорогой Гиллем,
Мы незнакомы, поэтому позвольте представиться. Я менеджер по деловым связям в фирме, где Вы когда-то работали, и отвечаю за текущие и за прошлые события. Дело, в котором Вы когда-то сыграли существенную роль, неожиданно всплыло, и у меня нет иного выбора, кроме как попросить Вас приехать в Лондон как можно скорее, чтобы помочь нам подготовить ответ.
Я уполномочен предложить Вам покрытие дорожных расходов (эконом-классом) и проживания в Лондоне из расчета 130 фунтов в день на весь необходимый период.
Телефона для связи мы Вам предложить не можем, но Вы имеете полное право позвонить Тане по номеру, указанному выше, за счет вызываемого или, если у Вас есть имейл, написать на электронный адрес, приведенный ниже. Не желая причинить Вам какие-либо неудобства, должен тем не менее подчеркнуть, что дело весьма срочное. В заключение позвольте мне Вам напомнить параграф 14 договора о расторжении взаимного сотрудничества.
Искренне Ваш,
А. Баттерфилд
(ЮС ГС)
P. S. Пожалуйста, не забудьте взять паспорт для предъявления в приемной. А. Б.


– В смысле?! – возмутился я. – Он только что вылетел из этого окна.

Аббревиатура расшифровывалась следующим образом: юридический советник главы службы. Параграф 14 звучал так: «Пожизненная обязанность явки по требованию Цирка». А сам оборот «позвольте мне Вам напомнить» как бы говорил: не забывай, кто выплачивает тебе пенсию. Имейла у меня нет. И почему письмо без даты: ради пущей безопасности?

– Нет, – вмешался Лео. – Он вы-Лит-ел из этого окна. Правда ведь? Неплохо сражаешься, чувак.

– Спасибо, – кивнул Лит.

Катрин в саду, вместе со своей девятилетней дочкой Изабель, играет с парой задиристых козлят, недавно пополнивших наше хозяйство. Хрупкая женщина с широким бретонским лицом и спокойными карими глазами, которые бесстрастно тебя изучают. Стоит ей протянуть руки, как козленок прыгает в ее объятия, а маленькая Изабель, по-своему выражая радость, складывает ладошки и кружится на месте. Катрин, при всей ее мускулистости, следует быть поосторожнее: если на нее прыгнут оба козленка сразу, они просто опрокинут ее на землю. Изабель меня игнорирует. Зрительный контакт ее смущает.

Они стукнулись кулаками, словно забыв, что последние пару дней только и говорили о том, как хотят убить друг друга. Из них бы получились отличные боги-олимпийцы.

В поле за ними глухой Ив, наемный рабочий, согнувшись пополам, срезает кочанную капусту. Правая рука взмахивает ножом, левая швыряет кочан в телегу, а согбенная спина при этом не меняет наклона. За ним наблюдает старая серая кобыла по кличке Артемида, когда-то подобранная Катрин. Пару лет назад мы с ней приняли гуляку страуса, сбежавшего с соседней фермы. Когда она сообщила об этом хозяину, тот сказал: он уже старый, можете оставить его у себя. Страус мирно почил в бозе, и мы ему устроили торжественные похороны.

– Что ж, – сказала Талия. Ей, кстати, очень шло мелирование, появившееся после моей солнечной вспышки. – Нужно прочесать окресности. Если Коммод все еще где-то поблизости… – она посмотрела в сторону Саут-Иллинойс-стрит. – Это кто, Мэг?!

— Ты чего-то хочешь, Пьер? — спросила меня Катрин.

Из-за угла появились три карпои, поддерживающие Мэг, которая скользила по воздуху как по морским (или персиковым) волнам. Я чуть было не выпрыгнул им навстречу. Но вовремя вспомнил, что не могу летать.

— Боюсь, что мне придется уехать на несколько дней, — ответил я.

– Трон Памяти, – сказал я Эмми. – Он нам нужен, срочно!

— В Париж? — Подобную перспективу она явно не одобряет.

Мы встретились с карпои в главном вестибюле. Один из Персиков вытащил Стрелу Додоны из-под сиденья «Мерседеса» и держал ее в зубах, как пиратский аксессуар. Он протянул ее мне. Не будучи уверен, благодарить мне его или проклинать, я все же отправил стрелу обратно в колчан – для сохранности.

— В Лондон, — говорю я. И поскольку даже пенсионеру необходимо прикрытие, добавляю: — Умер один человек.

Из смежной комнаты прибежали Джозефина с Лео, которые притащили мой старый рюкзак – Трон Памяти. Они поставили его на середину все еще тлеющего персидского ковра.

— Которого ты любил?

Персиковые младенцы опустили Мэг на сиденье.

— Уже нет, — ответил я с твердостью, которая меня самого удивила.

– Калипсо, – позвал я. – Блокнот?

– Здесь!

— Тогда не так важно. Сегодня уезжаешь?

Она помахала линованным блокнотиком. Из Калипсо и впрямь получилась бы отличная ученица. Она подготовилась к занятиям!

— Завтра. Улетаю ранним рейсом из Ренна.

Я встал на колени рядом с Мэг. Кожа у нее совсем посинела, дыхание то и дело сбивалось. Я обхватил ее лицо руками и проверил глаза. Зрачки сузились и стали совсем крошечными. Сознание еще теплилось в ней, но таяло с каждой секундой.

Когда-то, стоило бы Цирку только свистнуть, и я бы уже мчался в Ренн. Но времена изменились.

– Держись, Мэг, – взмолился я. – Теперь ты среди друзей. Ты на Троне Мнемозины. Изреки пророчество!

* * *

Мэг резко выпрямилась. Она вцепилась в сиденье, словно сквозь нее пропустили сильный электрический ток.

Если бы вы прожили с мое в шпионском поместье старого Цирка, вам было бы понятно отвращение, которое я испытал, когда в четыре пополудни следующего дня, расплатившись с таксистом, зашагал по бетонной дорожке к новому, шокирующему своим показным величием зданию Службы. Представьте меня на пике моей шпионской деятельности: усталый как собака, я возвращался из какого-то богом забытого провинциального городка империи — советской империи или ее сателлита. Из лондонского аэропорта ты сначала ехал автобусом, а потом подземкой до Кембридж-сёркус, где тебя уже поджидала производственная бригада, чтобы вытянуть все подробности. Ты преодолевал пять грязных ступенек перед викторианским уродцем, который мы называли ГО (Головным офисом), или Конторой, или просто Цирком. И вот ты уже дома.

Все отступили назад и встали вокруг нее неровным кругом. И тут у Мэг изо рта появился черный дым, опускаясь все ниже, он окутал ее ноги.

Забудь о пикировках с бригадой, или отделом проверки, или администрацией. Обычные семейные разборки между полевиками и центровыми. Сидящий в своем закутке вахтер со знанием дела говорит тебе «С возвращением, мистер Гиллем», спрашивает, собираешься ли ты сдавать чемодан, и желает тебе хорошего дня. Ты отвечаешь «Спасибо, Мак» или «Спасибо, Билл», в зависимости от того, кто сегодня дежурит, и показываешь ему свой пропуск. Улыбаешься, сам не зная почему. Перед тобой три старых расшатанных лифта, которые ты ненавидишь с первого дня, — причем два из них застряли наверху, а третий принадлежит лично Хозяину, так что даже не думай на него покушаться. Поскорей бы затеряться в лабиринте из коридоров и тупичков, этом физическом воплощении мира, в котором ты решил обосноваться, с его изъеденными древоточцем лестницами, щербатыми огнетушителями, подозрительными зеркалами и букетом запахов — затхлый сигаретный дым, «Нескафе» и дезодорант.

Затем Мэг заговорила – к счастью, не голосом Трофония, а низким монотонным голосом, достойным самого Дельфийского оракула:

И вот теперь этот кошмар. Добро пожаловать в Шпионленд на Темзе!

Сгорят слова, что память подарила,Едва луна над Дьяволом уснет.Пусть оборотень собирает силы,Иначе Тибр кровью изойдет.

Под присмотром суровых мужчин и женщин в спортивных костюмах я подхожу к пуленепробиваемому стеклу, отделяющему меня от стола на ресепшен, и мой британский паспорт ускользает от меня в металлическом лотке. За стеклом женщина. В мужском электронном голосе, доводящем выделение слов до абсурда, звучит эссекский акцент:

– Нет, – прошептал я. – Нет, нет, нет.

– В чем дело? – спросил Лео.

— Положите все ключи, мобильные телефоны, мелочь, наручные часы, ручки и другие металлические предметы в коробку на столе слева от вас, сохраните белую бирку от вашей коробки, а затем, с обувью в руках, пройдите через дверь с табличкой «Посетители».

Я посмотрел на Калипсо, которая лихорадочно записывала слова оракула.

Мне возвращают паспорт. Сначала меня досматривает веселая девочка на вид лет четырнадцати, которая обстукивает все тело этакой ракеткой для пинг-понга, потом меня просвечивают в своего рода стеклянном гробе, поставленном на попа. Провожая меня к непомеченному лифту, после того как я снова надел и зашнуровал ботинки — почему-то эта процедура показалась мне гораздо унизительнее, чем требование их снимать, — веселая девушка спрашивает, хорошо ли я провел день. Плохо. И ночь тоже, если ей это интересно, хотя, похоже, нет. По милости А. Баттерфилда я провел бессонную ночь, какой у меня не было уже лет десять, но ей этого не скажешь. Я полевой специалист, или, по крайней мере, был таковым. Моя естественная среда обитания — открытые пространства для ведения слежки. И вот сейчас, так сказать, в зрелом возрасте, я выяснил, что письмо из новоявленного Цирка («Дорогой Джон»), свалившееся как снег на голову и потребовавшее немедленного приезда в Лондон, обрекает душу на беспокойные ночные скитания.

– Нам нужен блокнот побольше.

Кажется, мы поднялись на верхний этаж, но нигде этому нет подтверждения. В мире, где я когда-то жил, самые большие секреты прятали на верхнем этаже. У моей юной сопровождающей на шее висит целый арсенал ленточек с пластиковыми карточками. Она открывает дверь без опознавательных знаков, я вхожу, и она ее за мной закрывает. Я пробую ручку — не поддается. В жизни меня несколько раз запирали, но это всегда были противники. Окон нет, а на стенах наивные рисунки цветов и домов. Постарались дети А. Баттерфилда? Или это граффити бывших заключенных?

– Зачем? – удивилась Джозефина. – Ведь пророчество уже сказано…

Мэг вздохнула и продолжила:

И куда пропали все звуки? Чем дольше я вслушиваюсь, тем безнадежнее тишина. Ни веселого перестука пишущих машинок, ни звонящих телефонов, ни дребезга колес изношенной передвижной картотеки, едущей по деревянным половицам наподобие тележки молочника, ни зычного мужского рыка «Кончай там насвистывать, черт побери!». Где-то между Кембридж-сёркус и набережной перекрыли звук как таковой.

На юг пусть солнце устремит свой ходСквозь путаницу к смерти и огню,Владельца белого коня найдет —Загадка волю обретет свою.

Присаживаюсь на стул из стали и кожи. Листаю потрепанный экземпляр «Частного сыщика» и пытаюсь понять, кто из нас потерял чувство юмора. Встаю, снова пробую дверную ручку и сажусь уже на другой стул. Я уже пришел к выводу, что А. Баттерфилд пристально изучает язык моих телодвижений. Что ж, в добрый час, потому что к моменту, когда распахивается дверь и короткостриженая проворная женщина сорока с лишним лет, в деловом костюме, переступив порог, бесстрастным голосом горничной, проводящей санобработку в номере, обращается ко мне: «Здравствуйте, Питер. Я Лора. Пройдемте со мной?», — я успел провернуть в голове все проколы и провалы, со мной так или иначе связанные на протяжении всей моей карьеры лицензированного мошенничества.

Я уже несколько столетий не слышал пророчеств в такой форме, но она была мне хорошо знакома. Больше всего на свете мне хотелось прервать декламацию и положить конец страданиям Мэг, но я ничего не мог поделать.

Она задрожала и изрекла третью строфу:

Мы печатаем шаг по пустому коридору и заходим в стерильный белый кабинет с герметичными окнами. Свеженький очкастенький выпускник английской публичной школы неопределенного возраста, в рубашке и подтяжках, вскакивает из-за стола и хватает мою руку.

Смелее, Лестер, в западный дворец;Деметры чадо корни обретет.Укажет козлоногий удалецТот путь, где вражья обувь лишь пройдет.

— Питер! Господи! Как же молодо вы выглядите! Тридцать пять от силы! Добрались нормально? Кофе? Чай? Точно не хотите? Как же здорово, что вы приехали. Для нас это такая поддержка. С Лорой вы знакомы? Ну конечно. Простите, что заставил вас ждать. Звонило начальство. Разобрались. Да вы садитесь.

И жуткой кульминацией стал четвертый дистих:

Доверительно заглядывая в глаза, будто бы желая сойтись поближе, он подводит меня к неудобному стулу с высокой спинкой и подлокотниками, рассчитанными на долгие беседы. Сам снова садится за стол, заваленный старыми на вид делами, — тут тебе все национальные флаги. Поставив локти, обтянутые рукавами рубашки, куда-то между папок, он подпирает подбородок сжатыми кулачками.

— Кстати, меня зовут Кролик, — объявляет он. — Это глупое имя преследует меня с детства, никак не могу от него избавиться. Может, я и здесь-то из-за него оказался. Попробуй распустить хвост в Высоком суде, когда тебя все окликают «Эй, Кролик!».

Известны три и Тибр перед тобой —Тогда лишь, Аполлон, танцуй и пой.

Это его обычный треп? Так тридцатилетний юрисконсульт секретной службы теперь разговаривает? То забегая вперед, то одной ногой залезая в прошлое. Я не очень-то разбираюсь в разговорном английском сегодняшнего дня, но, судя по реакции Лоры, занимающей место рядом со мной, похоже, что так. Вид у нее свирепый, она словно готова нанести удар. На среднем пальце правой руки кольцо с печаткой. Отцовское? Или кодовый сигнал о сексуальных предпочтениях? Давненько я не был в Англии.

Кролик поддерживает светский разговор. Его дети без ума от Бретани. Обе девочки. Лора пока была только в Нормандии. С кем ездила, не признается.

Темный дым рассеялся. Я бросился вперед и успел подхватить Мэг. Теперь она дышала ровнее, кожа ее была не такой холодной. Слава Мойрам! Пророчество покинуло ее.

— Ой, вы же, Питер, у нас бретонец! — вскрикивает он ни с того ни с сего. — Мы должны вас называть Пьер!

Можно Питер, говорю я.

Первым заговорил Лео:

— Короче, Питер, если без обиняков, нам предстоит разобрать серьезную юридическую заваруху, — продолжает Кролик уже медленнее и громче, заметив среди седых завитков мое новое слуховое устройство. — Пока это еще не кризис, но фаза активная и, я бы сказал, тревожная. И нам очень нужна ваша помощь.

– Что это было? Четыре пророчества по цене одного? Строчек было немерено.

В ответ я говорю, что буду рад помочь чем могу, Кролик, и как приятно сознавать, что ты еще можешь быть чем-то полезен после стольких лет не у дел.

— Я здесь защищаю интересы службы, — продолжает он, проигнорировав мои слова. — А вы здесь присутствуете в качестве частного лица, так сказать, бывшего члена, уже давно наслаждающегося, не сомневаюсь, счастливой пенсией, но вот чего я не могу гарантировать, так это что ваши интересы и наши интересы будут во всем совпадать. — Глаза превратились в щелки. На лице ухмылочка. — Короче, Питер: при нашем огромном уважении к тому, что вы сделали для Конторы во время оно, есть Контора, есть вы и есть я, юрист-убийца. Как Катрин?

– Это сонет, – сказал я, все еще не желая верить в случившееся. – Да помогут нам боги! Это был шекспировский сонет.

— Хорошо, спасибо. А почему вы спрашиваете?

Она ведь нигде не упоминается. Решил меня пугануть. Дал понять: гонг прозвучал. Контора все видит.

Я-то думал, что лимерик Додоны – это плохо. Но шекспировский сонет с рифмовкой ABAB и сонетным замком, к тому же написанный пятистопным ямбом? Такой ужас мог родиться только в пещере Трофония.

— Мы подумали, что ее, наверно, следовало бы включить в длинный список ваших подруг, — поясняет Кролик. — Такие у нас правила, сами знаете.

— Катрин снимает у меня жилье. Она дочь и внучка предыдущих жильцов. Мы живем под одной крышей. А что касается ваших правил, то я с ней не спал и спать не собираюсь. Я ответил на ваш вопрос?

Я вспомнил, как часто спорил с Уильямом Шекспиром.

— Отлично, спасибо.

Моя первая ложь, умело поданная. А теперь быстро поменять тему.

«Билл, – говорил я. – Никому не понравится такая поэзия! Та-ДА, та-Да, та-ДА, та-Да, та-Да. Ну что это за ритм?!»

— Кажется, мне понадобится адвокат.

— Это преждевременно, к тому же вы не можете его себе позволить. С учетом нынешних цен. В вашем досье сказано: «Женился, потом развелся». И то и другое верно?

Никто не будет говорить вот так!

— Да.

Хм… хотя последнее предложение я сам написал пятистопным ямбом. Какой же он прилипчивый! Брр!

— И все в течение года. Впечатляет.

Талия повесила лук на плечо:

— Я рад.

– Это было одно стихотворение? Но в нем же было несколько частей.

– Да, – сказал я. – В виде сонетов изрекаются самые сложные пророчества со множеством изменчивых частей. И боюсь, ни одна не предрекает нам ничего хорошего.

Мэг захрапела.

– Разберемся с нашей судьбой потом, – решил я. – Мэг нужно отдохнуть…

Это шутка? Или провокация? Я подозреваю второе.

В этот самый момент мое тело не выдержало. Оно и так много вынесло. И теперь взбунтовалось. Я завалился на бок, сверху на меня упала Мэг. Друзья кинулись к нам. Я почувствовал, как мое тело осторожно поднимают вверх, и в моем затуманенном сознании промелькнул вопрос: это Персики несут меня или Зевс призывает обратно на небеса?

— Юношеское недомыслие? — Он высказывает свое предположение все тем же участливым тоном.

— Недопонимание, — отвечаю я. — Еще есть вопросы?

Потом надо мной нависло лицо Джозефины, словно портрет президента с горы Рашмор: это она несла меня по коридору.

Но Кролик так легко не сдается и сразу дает мне это понять.

– Этого в медблок, – сказала она кому-то. – А потом… фу! Ему однозначно пора помыться.

— А чей ребенок? В смысле кто отец? — все тем же бархатным голосом.



Я делаю вид, что задумался.

Несколько часов сна без сновидений, а после – ванна с пеной.

— Знаете, я никогда ее не спрашивал, — отвечаю. И пока он это переваривает, сам перехожу в наступление: — Раз уж мы обсуждаем, кто чем занимается, может, вы мне скажете, что здесь делает Лора?

Это было, конечно, не возвращение на Олимп, но очень близко к тому.

— Лора занимается историей вопроса, — звучно произносит Кролик.

Ближе к вечеру на мне была уже чистая сухая одежда, от которой не несло пометом. Живот был набит медом и свежеиспеченным хлебом. Я бродил по Станции, помогая всем, кому мог. Хорошо было чем-то себя занять. Это отвлекало от мыслей о Темном Пророчестве.

История в образе бесстрастной короткостриженой кареглазой женщины без косметики. Из нас троих улыбаюсь уже только я.

Мэг спокойно отдыхала в гостевой комнате под бдительной охраной Персика, Персика и Еще Одного Персика.

— И что же, Кролик, включает в себя обвинительный список? — бодро спрашиваю я, раз уж мы вступили в рукопашную. — Поджог королевских доков?

Охотницы Артемиды ухаживали за ранеными, которых оказалось так много, что Станции пришлось расширить медблок в два раза. На улице слониха Ливия помогала убрать обломки и разбитые машины с круглой площади. Лео и Джози весь день собирали по кусочкам дракона Фестуса, которого, как они мне поведали, голыми руками разорвал на части сам Коммод. К счастью, Лео отнесся к этому не как к трагедии, а скорее как к досадной неприятности.

— Ну-ну, Питер, «обвинительный список» — это вы уже загнули! — так же бодро отбивается он. — Решение проблем — вот, собственно, и всё. Позвольте вам задать один вопрос, пока мы не перешли к остальной повестке, не возражаете? — И снова глаза-щелки. — Операция «Паданец». Как она готовилась, кто руководил, с чего все пошло не так и каково было ваше участие?

Становится ли легче на душе, когда оправдываются твои худшие ожидания? Только не в моем случае.

– Не, чувак, – отмахнулся он, когда я выразил ему свои соболезнования. – Я быстро соберу его снова. Я внес пару изменений, и теперь он собирается легко, как конструктор лего!

— Вы сказали «паданец», я не ослышался?

— «Паданец», — повторяет он громче на случай, если моя слуховая гарнитура чего-то не уловила.

И он принялся помогать Джозефине, которая пыталась краном снять левую заднюю лапу Фестуса с башни «Юнион-Стейшн».

Не торопись. Помни, ты уже в возрасте. Память нынче уже не та. Держи паузу.

— Паданец… вы не могли бы уточнить, Кролик? Дайте мне подсказку. Когда это было?

Калипсо, поколдовав, призвала духов ветра, которые собрали осколки и восстановили окно-розетку, после чего тут же рухнула без сил.

— Начало шестидесятых. И наши дни.

Сссссара, Джейми и Талия Грейс прочесали близлежащие улицы в поисках Коммода, но император словно растворился в воздухе. Я вспомнил, как когда-то спас спрыгнувших с обрыва Гемифею и Парфенос, превратив их в свет. Мог ли такой квазибог, как Коммод, сделать нечто подобное с самим собой? Как бы то ни было, я подозревал, что мы еще увидим старину Нового Геркулеса.

— Вы сказали «операция»?

— Секретная. Кодовое название «Паданец».