– Пей чай, – говорит Эллис.

Я безоговорочно подчиняюсь и наблюдаю поверх края чашки, как Эллис подносит косяк к красным губам, сложенным, словно для поцелуя.

– Ты не спала прошлой ночью? – спрашивает она.

По мне вновь прокатывается волна озноба, будто холодная капля воды стекает по позвоночнику.

– Немного, – признаюсь я. – Я проснулась в три и не смогла вновь уснуть. Ночной кошмар.

Я мысленно скрещиваю пальцы, чтобы она не припомнила вчерашнее и не связала мою бессонницу с теми откровениями. Я хочу, чтобы она считала меня нормальной, не… слабой.

Она раздавливает косяк о чайное блюдце.

– Ну, это ведьмин час, – говорит Эллис, указывая на бабушкины часы. Кажется, она все-таки не смогла починить эту вещь.

Три часа. В это время я проснулась прошлой ночью. В то же время Алекс впервые проникла в мои ночные кошмары здесь, а в Годвин-хаус остановились старинные часы. Потом я прикинула: три было и тогда, когда мы с Алекс покинули вечеринку, когда она погналась за мной на скалы.

– Несчастливое число – три, – задумчиво говорит Эллис. – Ты знаешь, что через три года после убийства Флоры Грейфрайар все участницы Пятерки из Дэллоуэя были мертвы. Ровно три года, день в день.

Конечно я знаю.

– Я вижу, твое исследование здорово продвигается.

Эллис улыбается.

– Не раздражайся так по этому поводу, Фелисити. Вряд ли я начну верить в магию, демонов и все такое просто потому, что читаю о них.

«Ну да, не то что я», – хочется огрызнуться мне – но Эллис ничего такого не имеет в виду. Она не знает.

Эллис Хейли – многогранная натура, но в ней нет преднамеренной жестокости.

Даже если и так, мне приходится делать усилие, чтобы моя реакция не отразилась на лице. Я не хочу, чтобы Эллис поняла, как остро ранят ее слова.

– Несчастливое число, – вместо этого соглашаюсь я.

– Ты закончила с чаем?

– О, да. Спасибо.

– Превосходно. – Эллис достает из сумки книгу и кладет на стол, постукивая кончиками пальцев по корешку. – Передай сюда.

Я не задаю вопросов. И только после того, как я устраиваюсь поудобнее на диване лицом к ней и протягиваю ей чашку с блюдцем через стол, мне в голову приходит мысль, что это странная просьба. В любом случае я здесь, сижу напротив Эллис в коричневом в тонкую полоску блейзере, с остатками чая, остывающими в тонком фарфоре.

– Ты слышала о тассеомантии? – спрашивает Эллис. Теперь я вижу, что книга, которую она вытащила из сумки, называется «Предсказание будущего по чаю». Она, должно быть, взяла ее в оккультном отделе библиотеки.

– Чаинки?

Эллис улыбается кончиками губ; ее помада даже не размазалась. Меня это почему-то раздражает.

– Я подумала, что ты смогла бы. Тебе это близко, со всем твоим интересом к таро и всякому такому.

– Ты выставляешь меня какой-то… – Я не могу закончить предложение, но уверена, мои пылающие щеки говорят больше, чем я пытаюсь выразить словами.

– Нет, мне кажется, это мило, – отвечает Эллис, и от ее слов мне становится еще хуже. – Конечно, я читала об этом для своей книги. Думаю, что опишу Тамсин Пенхалигон как гадалку, поэтому хотела бы узнать о том, как делаются предсказания, сама. Ты не возражаешь?

Я вопросительно вскидываю брови.

– Я смогу прочитать твои чаинки? – уточняет Эллис.

– О. – Каждый раз, когда я гадала себе на картах, будущее было темным и невнятным. Я не уверена, что хочу, чтобы Эллис изучала меня с таким интересом. Но неожиданно для себя говорю:

– Хорошо. – И на губах Эллис появляется вполне оправданная ухмылка.

– Фантастика. Ну же, бери свою чашку… Нет, в другую руку. В левую. Взболтай оставшийся чай три раза слева направо.

– Что дальше?

– Теперь переверни чашку вверх дном на блюдце и оставь в этом положении.

Так я и делаю. В тишине комнаты звяканье фарфора оглушает.

– Не могу поверить, что ты решила изучить гадание на чаинках.

– Писательский подход, помнишь?

Возможно, меня удивляет не то, что Эллис изучила тассеомантию. А то, что она предпочла узнать о ней из этой книги, которую сейчас так внимательно изучает, скользя пальцами по тексту, чтобы не сбиться. Легче представить ее изучающей жизненный опыт, нежели книгу: Эллис в прокуренном лондонском салоне, развалилась на шелковом диване и курит опиум, пока ясновидящая с закрытым вуалью лицом предсказывает ее будущее по кофейной гуще.

Мы сидим так около минуты, прежде чем Эллис разрешает мне трижды повернуть чашку и затем поднять ее.

– В какой стороне юг? – спрашивает она, и когда я говорю ей, велит мне направить туда ручку чашки, потом тянется через стол и подвигает блюдце к себе.

Эллис наклоняется над чашкой, ее взгляд скользит от маленького пучка листьев, собравшихся напротив ручки, к пятнышкам, размазанным по дну. Ее лицо застыло в маске сосредоточенности; хотелось бы мне иметь способность проникнуть в ее голову, пролистать ее мысли, прочитать их так же легко, как она, похоже, читает мои.

– Я должна была придумать вопрос? – Карты таро обычно спрашивают. Я не знаю, нужно ли это для гадания по чаинкам.

– О, я понятия не имею. Предполагаю, что смогу предсказать твою судьбу в целом, если ты не возражаешь.

Я не против. Я определенно предпочту, чтобы она задала общий вопрос и не смогла его интерпретировать, чем сама буду спрашивать что-то конкретное, например: оставит ли меня в покое дух Алекс? Или смогу ли я когда-нибудь снова собрать себя воедино?

– Тут крест, – говорит Эллис. Она пролистывает книгу о гадании по чаинкам до указателя, ведет пальцем по длинному списку ключевых слов, пока не находит нужное. – Он означает смерть – не удивительно, наверное, учитывая твою историю. Он находится на дне чашки, следовательно, это события, произошедшие в прошлом.

Я немного наклоняюсь вперед, стараясь заглянуть в чашку из-за ниспадающих непослушных волос Эллис. Конечно, я не могу ничего из этого понять.

– Гора, – говорит она. – Это обычно влиятельные друзья. О, очевидно, ты сделаешь еще и успешную карьеру, как славно. Наверное, на этом пути ты и встретишь этих влиятельных друзей? – Она одаривает меня мимолетной улыбкой. – А еще у нас есть нечто, похожее на руку. – Она снова полезла в книгу, перелистывая главы вперед и назад. – Это означает какие-то отношения: либо ты поможешь людям, либо они помогут тебе. Еще это может означать правосудие. Но это совсем разные интерпретации, не так ли?

– Я думаю, у тебя ничего не получилось, – криво улыбнувшись, сообщаю я ей.

Она улыбается и снова склоняется над чашкой.

– Ладно, в последний раз. Это похоже на какую-то птицу… это знак опасной ситуации. Но также это может означать, что за тобой следят злые духи – я не уверена, какие именно. Может быть, призраки Пятерки из Дэллоуэя приходят, чтобы преследовать своего колдовского наследника?

Духи. Или дух, единственный. В этом доме я попыталась не обращать внимания на свое подавленное состояние, но после прошлой ночи… тот отпечаток на окне, сразу после того, как я осознала правду… слишком много совпадений. Я вновь ощущаю тот металлический привкус на моем языке.

Алекс вечно говорила, что я одержима Пятеркой из Дэллоуэя и магией в целом. Говорила, что я противоречу здравому смыслу. Что я сумасшедшая.

Но это совсем не так.

Некоторые вещи слишком мрачные, чтобы их можно было разглядеть или объяснить.

Должно быть, я заметно вздрагиваю, потому что Эллис захлопывает книгу и отодвигает чашку, столкнувшись с моим взглядом через стол.

– Не переживай, – говорю я с натянутой улыбкой, – я не испугалась какого-то намокшего…

Звон разбивающейся керамики такой громкий, что кажется выстрелом. Вскочив на ноги, дрожа, я таращусь в другой конец комнаты, где с каминной полки упал цветок, разбрасывая глиняные осколки и черную землю по паркету.

Это она. Я знала. Она не оставит меня в покое. Ни сейчас, ни впредь. Это она, это она…

Эти слова крутятся в моей голове, пульсируют в мозгу. Эллис отодвигает блюдце и наклоняется ко мне, ее распахнутые глаза серые, как холодная вода в пруду.

– Фелисити, – начинает она, потянувшись ко мне; я отшатываюсь.

– Это она, – задыхаюсь я. Я хочу прижать руку к лицу, но не осмеливаюсь закрыть глаза. Даже здесь, даже при Эллис, Алекс не оставит меня в покое. – Она никогда не будет… Она…

– Поговори со мной, Фелисити.

Я делаю глубокий резкий вдох, заставляю себя отвести взгляд от цветка. Его, должно быть, недавно поливали; темная жижа растекается по полу, пачкая бахрому ковра.

– Что происходит? – Эллис настойчива.

Я сажусь, но меня трясет так сильно, что Эллис, наверное, чувствует это, когда я опираюсь локтем на стол.

– Ничего, – отвечаю я, стараясь успокоиться.

Но Эллис почуяла кровь, мое мягкое подбрюшье обнажилось, и в этом смысле – да во всех смыслах – она акула, и никак иначе:

– Расскажи мне.

Я складываю руки на коленях, пряча их под кофейный столик. Дыхание обжигает мне затылок. Интересно, может ли Эллис видеть позади меня Алекс, чьи костлявые пальцы смыкаются на моем горле?

– Ты подумаешь, что я дура.

Эллис окидывает меня жестким неодобрительным взглядом:

– Никогда бы не подумала, что ты дура.

«Сейчас ты уже это сделала», – говорит голос в моей голове. Потому что слишком поздно. Я закрылась и создала этим для Эллис загадку. Мне придется что-то сказать, иначе она не оставит попытки развязать эти узлы – и если я подставлюсь Эллис во второй раз, боюсь, мне больше не удастся собрать себя воедино.

Я поморщилась:

– Это… – Давай начистоту. Хватит уклоняться, ты в тупике. – Ты веришь в призраков? – спрашиваю я. – Настоящих.

К ее чести, Эллис не смеется.

– Я уверена, что призраки – это всеобщий культурный феномен, – говорит Эллис. – Верю ли в них лично я, непринципиально; многие верят, возможно, они знают что-то, неизвестное мне.

Мне почти смешно. Реакция настолько характерна, это настолько Эллис, что ее я и ожидала.

Несмотря на все, что я прятала от Эллис, она от меня не скрывалась. Она – открытая книга.

– Как академично.

– Такая уж я, – говорит она. – Интеллектуалка широких взглядов.

Эллис по-прежнему смотрит настороженно, но страх уже перестал сжимать мои плечи, они опустились, руки расслабились.

– Не знаю. Может быть, мне все привиделось.

Эллис не отвечает. Она молча ждет, и я продолжаю говорить, чтобы заполнить эту тишину.

– Но… с тех пор, как я вернулась сюда, в Годвин-хаус… я чувствую, что она… Алекс… что она, возможно… – Боже. Нужно перестать увиливать. Необходимо облечь это явление в слова. Мне нужно назвать его, дать ему имя и уничтожить его власть надо мной. – Я считаю, что она меня преследует.

Взгляд Эллис метнулся к чашке, к налипшим чаинкам, сообщившим о смерти и предательстве. О моем, конечно, предательстве по отношению к Алекс.

– А почему бы и нет? – я продолжаю, понизив голос до шепота. – Призракам не нужен отдых. А она умерла, потому что я… Я бы тоже захотела отомстить.

– Ты думаешь, будто она считает, что ты ее убила, – говорит Эллис.

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю, что думает Алекс.

Но я знаю, что думают все остальные. Я читаю это во взглядах исподтишка, в тайных перешептываниях. Я помню, как Клара изобразила пальцами ножницы на вечеринке в Болейн. Прежде в моем затуманенном сознании была мысль, что они обвиняют меня в том, что я перерезала веревку. Сейчас я знаю – они вообще не поверили в мой рассказ.

Несколько бесконечных мгновений Эллис смотрит на меня, сузив глаза и сжав рот в тонкую линию. Я почти не сомневаюсь, что она откажется от своих вчерашних слов, скажет: «Действительно – ты и есть убийца», пустится в свойственные ей расспросы о том, почему я это сделала и как я себя при этом чувствовала. Как удобно для Эллис иметь настоящую убийцу прямо под боком, готовую наполнить яркими красками образ вымышленного ею психопата.

Но потом…

– Ладно, – говорит Эллис. – Хватит об этом. Ты будешь помогать мне с моим проектом.

– С каким проектом?

– С исследованием для моего романа, – говорит она. – Мне нужно как-то восстановить обстоятельства убийств в Дэллоуэе, поэтому я обдумывала, как бы это спланировать. Если я возьму их смерти в качестве вдохновения, смоделирую современную версию убийств так, как, считаю, они могли бы произойти, – если я пройду весь путь от начала до конца, – тогда я смогу об этом написать. А ты, – она приподнимает бровь, – поможешь мне.

В этот раз я все-таки смеюсь, но смех выходит лающим, похожим на кашель умирающего.

– Почему? – говорю я. – Потому что ты считаешь, я знаю нечто об убийствах людей?

Я ведь солгала ей, в конце концов. Я солгала, и воспоминания об этом все еще висят между нами, как дым, отравляющий наши легкие. Я умудрилась забыть слишком многое о той ночи с Алекс, и Эллис теперь об этом знает.

Что еще она, по ее мнению, знает обо мне?

О чем еще подозревает?

– Нет. – Эллис отодвигает чашку с блюдцем и снова наклоняется над столом, упираясь локтями в столешницу и устроив подбородок на сложенные кисти рук. – Потому что ты знаешь все, что только можно узнать, о Пятерке из Дэллоуэя. Потому что ты провела исследование по ним – ты четко выполнила домашнее задание. Не хочу показаться тебе прагматичной, но я бы хотела извлечь из этого выгоду.

– В нашей школе целая оккультная библиотека, – сообщаю я ей. – Ты могла бы просто пойти туда.

– Дело не только в этом. Ты никого не убивала, Фелисити, у тебя не было злого умысла, и тебя никто не преследует. Призраков не существует, магии – тоже, и ты не убивала Алекс. Я тебе это докажу. Кроме того, – добавляет она, – если ты поможешь мне с работой, может быть, сможешь вернуться к твоей старой теме. Ты так много знаешь о ведьмах Дэллоуэя; это знание не должно пропасть даром. Вся эта литература ужасов заставляет тебя верить в призраков. Реальность есть реальность. Совершенно очевидно, что в последние недели ты далеко отклонилась от нее. Тебе не кажется, что пора бы уже вернуться на твердую почву, заглянуть истории в глаза и назвать ее так, как она и зовется?

– Я не потеряла связь с реальностью, – спорю я, но и сама не верю в это. Я потеряла. Вчера я это и продемонстрировала. Я хочу возразить, что многие люди верят в духов и ведьм и никто не сомневается в их здравомыслии, но подозреваю, что Эллис умудрится извратить мои слова.

– Помоги мне, – говорит Эллис. – Я хочу воспроизвести убийства в Дэллоуэе. Конечно, не по-настоящему – но мы сможем понять, как все произошло. Потому что там не было магии, какими бы невероятными ни казались эти смерти. Возможно, кто-то хотел подставить девушек из Дэллоуэя, чтобы преследовать их, обвиняя в создании собственной организации. Тогда было бы легко убедить людей в том, что пять необычных образованных девушек были ведьмами. Мы пройдем через каждую смерть, одну за другой, и выясним, как они были реализованы без использования магии. Мне будет полезно понять механику всего этого для моей книги.

Нелепое предложение. Я это знаю. Я знаю это. Но Эллис смотрит на меня глазами, горящими каким-то таинственным внутренним светом, длинная прядь черных волос спадает ей на лицо. Все, чего я хочу, – это заправить ее обратно Эллис за ухо – это сильно отвлекает, – но неожиданно для себя говорю:

– Хорошо.

– Хорошо?

– Прекрасно. Я помогу тебе. Мы… – Нервный смешок вырывается из меня; я никогда не была истеричной. – Мы реконструируем убийства в Дэллоуэе, и ты напишешь свою книгу, и тогда мы все будем жить долго и счастливо. Не та концовка, которую ожидаешь от Эллис Хейли.

Эллис закатывает глаза, и у меня мелькает мысль, не являюсь ли я первым человеком, кому удалось заставить Эллис Хейли сделать что-то столь банальное, как закатывание глаз.

– Это будет хорошим завершением для тебя, – говорит она, встает и берет веник, чтобы убрать разбитый горшок. – Доверься мне.

– Даже не знаю, – отвечаю я, но мы обе понимаем, что это мало на что влияет.

Доверяю я Эллис или нет, мне нужно это сделать. Мне необходимо понять, что случилось в ту ночь, когда погибла Алекс. Мне нужно знать, не затаилась ли в моей душе тень Марджери Лемонт, управляющая моими руками и словами. Призрак, вызванный Пятеркой из Дэллоуэя, не успокоился, пока не погубил их всех. Я хочу узнать, не довлеет ли надо мной то же проклятие. Не проклял ли нас с Алекс дух Марджери во время того незавершенного ритуала. Не он ли убил ее.

Что бы ни было причиной осколков горшка на полу и туманного отпечатка ладони на окне, я должна встретиться с этим лицом к лицу.

Мне нужно посмотреть правде в глаза.

Глава 11



Я не говорю Уайатт, что снова изучаю ведьм.

Наверное, потому, что знаю, что она скажет. Я даже представляю себе, как на ее лице проступает разочарование. Я могу предположить, что она решит позвонить моей матери, которая позвонит доктору Ортеге, которая спросит, принимала ли я свои лекарства.

Лучше подождать, доказать, что я здорова – стабильна, – прежде чем я расскажу Уайатт правду.

И еще мне нужно провести исследование, теперь не только для себя, но и для Эллис, если я собираюсь помочь ей писать книгу. Я перечитала свои старые записи десятки раз, но они полны ссылок на первоисточники, на полях нацарапаны вопросы, на которые я намеревалась ответить позже, когда смогу вернуться к собранию оккультных книг.

Выбора нет. Мне необходимо получить доступ к первоисточникам, прежде чем я смогу сделать что-нибудь еще. В прошлом году Уайатт дала мне подписанный бланк допуска, который нужен, чтобы студент мог попасть в оккультную библиотеку. Говорят, это потому, что книги старые и редкие, но на самом деле все из-за того, что администрация опасается, что кто-нибудь еще может оказаться в моей ситуации. Не имею никакого представления, действует ли мой старый допуск, но все равно улыбаюсь библиотекарю за стойкой регистрации, когда передаю его вместе со студенческим удостоверением.

– Добрый вечер, – говорю я и замечаю, что произношу слова более четко – с акцентом моей матери, пропитанным всеми оттенками привилегий и власти. – Мне нужно в отдел оккультной литературы. Фелисити Морроу.

Библиотекарь изучает мой допуск и сканирует удостоверение. Она отрицательно качает головой.

– Боюсь, ваш допуск к работе с этими книгами был отозван, – говорит она, возвращая мне удостоверение.

Ну конечно, отозван.

– Вы уверены? Проверьте еще раз, пожалуйста, – прошу я.

Женщина поворачивает монитор компьютера, чтобы я видела экран, набирает мое имя, и я вижу, как на ярко-красном фоне появляется надпись: ЗАПРЕЩЕНО.

Я точно знаю, что Эллис захаживала в оккультный отдел; в конце концов, где бы еще она взяла книгу по тассеомантии. И все же что-то во мне противится перспективе просить ее пойти за меня. Не хочу давать ей возможность задавать вопросы, на которые я не могу ответить.

Поэтому я возвращаюсь в Годвин-хаус, кладу в сумку сэндвич и бутылку воды, а затем возвращаюсь в библиотеку и заказываю кабинку для работы на пятом этаже – самом пустом этаже, отведенном под школьный отдел энциклопедий. Я занимаюсь тем, что дочитываю новую книгу Ширли Джексон, а после печатаю несколько абзацев для своего эссе по европейской истории.

Постепенно редеют ряды даже тех немногих учениц, что добрались до пятого этажа, последние из них начинают укладываться, когда моргает свет, сигнализируя, что библиотека вот-вот закроется на ночь.

Раньше я была одной из тех непослушных учениц, которые задерживались как можно дольше, чтобы закончить еще одну главу, еще страничку. Библиотекари пройдут мимо в любую минуту, проверяя, все ли ушли домой; в основном я знаю это из опыта. А еще я знаю, что они не будут проверять везде.

Я беру свой сэндвич и усаживаюсь среди стеллажей, поглощаю свой поздний ужин и слушаю эхо, раздающееся от стука каблуков по паркету, когда одна из библиотекарей обходит кабинки для чтения.

Потом следует звук закрывающейся двери, свет гаснет, теперь меня окружает тьма.

Я вытаскиваю фонарик и щелкаю выключателем. Янтарный луч света прорезает мрак узкого тоннеля. Стеллажи теперь кажутся выше, настороженно нависают из темноты, когда я прохожу мимо. Наверное, это было не такой уж и хорошей затеей; кожу на моем затылке покалывает, когда я опускаюсь на лифте в подвал, примыкающий к оккультному отделу. Я боюсь оглянуться, зная, что, если сделаю это, найду там ее, роняющую капли воды на кафельный пол, с глазами, похожими на черные ямы, и острыми зубами.

Я выскакиваю из лифта, как только он останавливается, не дав дверям даже раскрыться полностью. Но становится еще хуже, когда я ныряю под бархатный шнур и протискиваюсь в дверь оккультного отдела. Если Алекс преследует меня, обитает в школе – если Годвин-хаус – это эпицентр ее силы, – то здесь эпицентр их. Пятерки из Дэллоуэя.

Я ловлю себя на том, что смотрю сквозь железную решетку на лежащий том «Молота ведьм» в кожаном переплете, я дышу неглубоко и часто, боясь утонуть в темноте.

Вот в чем моя проблема. Несмотря на свой страх, несмотря на все, что уничтожила моя одержимость, я хочу снова быть здесь. Я тянусь к этим книгам, как мотылек к огню. Я не могу без них.

Раньше я проводила долгие часы в этой комнате, изучая «Истинный гримуар» на листах папируса в переплете из кожи кобры. Я исписала множество страниц заметками из «Книги Парамазды».

Мне бы листать криминальные романы ужасов и видеть кошмары из-за книги «Желтые обои» Шарлотты Гилман. Мне бы проводить день у стеллажей с общей литературой за чтением уютных, успокаивающих книг, потом возвращаться домой к горячему чаю и теплой постели. Мне бы не открывать замок на материалах по делу Годвин, не мыть руки и не усаживаться читать за стол, залитый янтарным светом.

Но собрание оккультной литературы в Дэллоуэе – это единственное место в стране, где я смогла бы найти нужную мне информацию: как избавиться от проклятия, которое мы с Алекс сами на себя навлекли, как завершить ритуал с опозданием на год.

Позвоночник трещит от напряжения, когда я открываю второй том летописей Дэллоуэя, его тяжелый кожаный переплет неохотно опускается на поверхность стола. Его запах не изменился. Как внутри могилы. Заголовок, написанный коричневыми чернилами в каллиграфическом стиле восемнадцатого века вверху первой страницы:

Отчет о судебном разбирательстве по делу Марджери Лемонт, Беатрикс Уокер, Корделии Дарлинг и Тамсин Пенхалигон, обвиняемых в убийстве Флоры Грэйфрайар


Суд состоялся в 1712 году, задолго до появления фотографии, но, как и большинство из нас в Дэллоуэе, обвиняемые девушки были из богатых семей. Здесь, в недрах библиотеки, сохранился портрет Марджери Лемонт; он висит на восточной стене рядом с портретом ее матери, основательницы школы. Когда я поднимаю глаза от книги, Марджери смотрит на меня холодным и непроницаемым взглядом. Художник изобразил ее в пышных бледных шелках, черные волосы волнами ниспадают на плечи, вопреки моде того времени. У нее длинный тонкий нос, губы слегка улыбаются, но именно ее глаза привлекали меня больше всего. Светло-зеленые в нижней части радужки, они темнеют до черного за меридианом зрачков. На фоне этой тьмы поблескивает крошечное пятнышко света.

Говорят, что она донимает школу – и, в частности, Годвин-хаус – вместе с остальными из Дэллоуэйской Пятерки. Конечно, эта легенда – выдумка или же была выдумкой, пока мы с Алекс не сделали ее правдой.

Как свидетельствует этот документ, Флора Грейфрайар была найдена обескровленной в лесу, с рассеченной грудиной, и ее белое платье намокло от крови. Ее тело было последним в серии найденных трупов меньшего размера: зарезанный кролик, обескровленная овца. В судебном разбирательстве нет упоминания о ранении из мушкета, хотя повторяется рассказ о травах и цветах, разбросанных по ее телу.

Я перечитываю свидетельские показания девушек. Сложно представить, что они были живыми, розовощекими и энергичными, когда история их смерти настолько чудовищна.

По сути дела, этой ночью я перечитываю полный отчет о расследовании убийства, хотя читала его уже столько раз, что знаю практически наизусть. Конечно, есть и другие отчеты, но я раз за разом возвращаюсь к этому. Наверное, какая-то часть меня предполагает, что если об этом говорили в зале суда, то, скорее всего, это самая правдоподобная версия событий – хотя я не уверена, что это на самом деле так. Каждый раз, читая, я думаю, что найду какую-нибудь новую деталь: новый намек на заклинания, которые они произносили, какие тайные искусства, требовавшие смерти Флоры, они практиковали – если таковые вообще были. Бесполезно. Девушки заявляют, что они никогда даже не прикасались к Флоре. Они признаются, что проводили спиритический сеанс, такой же, какой я испортила в прошлом году, проводя его с Алекс. Но девушки настаивали, что это было всего лишь забавное развлечение, дружеская шутка, ничего злонамеренного. И что это не имеет отношения к смерти Флоры.

Неважно, что некоторые горожане выступали очевидцами того, как девушки устраивали вакханалии в лесу и, напившись вишневого вина, общались с дьяволом – это был не Салем. И это не был Норфолк, где Грейс Шервуд выжила в испытании водой и была оправдана по обвинению в колдовстве; или не Аннаполис через год после расследования в Дэллоуэе, где Верчу Вайолл также была признана невиновной. Первые лица города были образованны и богаты, далеко не пуритане; они не поверили, что молодые девушки были способны на такую сатанинскую жестокость.

Или, может быть, они просто испугались тогдашней директрисы Дэллоуэя, дочери салемской ведьмы.

Если Марджери избежала своей участи потому, что была дочерью Деливранс Лемонт, это не помогло ей прожить долгую жизнь. И если городские власти были слишком образованными, чтобы поверить в магию, это вовсе не относилось к простым людям, которые, чтобы выжить, полагались на благоприятный урожай и рогатый скот. Если девушки в школе были ведьмами и обратили бы свои дьявольские взоры на поля и фермы, то город бы пропал. В конце концов, обычные работящие люди не имеют возможности жить за счет преподавания и на деньги, полученные в наследство.

По крайней мере, именно это, по словам историков, и произошло с девушками. Возбужденные толпы безумцев жаждали сурового правосудия.

И вот, одна за другой, девушки Пятерки из Дэллоуэя умирают – каждая при мистических обстоятельствах. Ритуальное убийство Флоры Грейфрайар было искуплено их кровью.

Все эти смерти Эллис хочет воспроизвести. Она настаивает, что здесь нет мистических причин, хотя я до сих пор не понимаю, что она считает альтернативой. Также я не понимаю, почему она принимает за чистую монету мнение толпы.

«Я хочу перепроверить версию о психопатии», – сказала Эллис.

Может быть, она считает, что Марджери несет за все это ответственность.

Я тоже в это верю. Согласно более поздним записям, как только закончился суд, она призналась. Она призналась. Анджелин Уилшир, булочница, утверждала, что однажды в воскресенье Марджери Лемонт, покупая хлеб, хвасталась, что принесла Флору в жертву дьяволу. Якобы Марджери сказала, что та была одержима духом, демоном. И если Марджери была виновна в смерти Флоры, то почему бы и не в остальных тоже?

Упоминание демона – это то, что раньше сдерживало мое недоверие.

И еще той ночью мы с Алекс были там, когда призрак Марджери Лемонт вышел из легенды в реальный мир. Я вовлекла ее в наши жизни и удержала здесь против ее воли. Я все еще чувствую ее пальцы, зацепившиеся за нити моей судьбы.

Если Марджери в самом деле была одержима… если девушкам не удалось завершить сеанс, если они заперли духа в нашем мире и он не успокоился, пока все участники не умерли…

Кто скажет, что она не сделала то же самое с нами?

«Как долго ты будешь наказывать меня?» – спрашиваю я чернила, которыми написано имя Марджери.

Но я здесь не поэтому. По крайней мере, это не единственная причина.

Я вытаскиваю записную книжку и нахожу список литературы, сверяя содержание с фолиантом, открытым на столе передо мной. Я делаю записи для Эллис – все, что может иметь отношение к делу, все, что наводит на мысль о вине Марджери, вместе со списком страниц на случай, если она захочет прийти сама.

Закончив записи, я возвращаю судебные протоколы на место, в стеклянный футляр. Нужно уходить. Я сделала то, зачем пришла. Нет нужды просматривать какие-либо другие книги.

Но я не могу перестать смотреть на колдовской том в шкафу возле двери. Это книга в синем переплете, таком старом, что он уже кажется серым, обложка покрыта темными пятнами от вина, посаженными какой-то древней ведьмой во время чтения.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я не должна. Я не могу. Если я снова начну это, никогда не смогу остановиться.

С другой стороны… С другой стороны, было так трудно пробраться сюда. Я не могу быть уверена, что снова выпадет такая возможность. Что, если бы Эллис использовала некоторые заклинания в своей книге? Это может быть полезным.

Увяз коготок – всей птичке пропасть…

Я открываю шкаф и, вытащив книгу заклинаний, быстро несу ее на стол для чтения. Это глупо, но какая-то часть меня считает, что магия не проникнет внутрь, если я не буду соприкасаться с ней долго.

Я смотрю на книгу – во рту пересохло. Это просто книга. В ней нет особенной силы. Она не навредит мне, если я не позволю ей.

Истертая сотнями рук за сотню лет кожа легко гнется, когда я открываю обложку. Толстая пергаментная бумага царапает мои пальцы в перчатках, когда я переворачиваю страницы.

У этой книги не один автор. Почерк весь разный: иногда ровный, устойчивый, иногда неразборчивый. Иногда чернила яркие, черные; в другом месте они бледные, красно-коричневые, линии тонкие настолько, что невозможно разобрать написанного.

Я открываю записную книжку и снимаю колпачок с ручки. Мои руки трясутся – кляксы в конце каждой буквы, неровные поперечные линии, – пока я переписываю заклинание для изгнания злых духов. Но Эллис это может понадобиться.

А я… Я не буду его использовать. Но возьму так, на всякий случай.

Я вновь переворачиваю страницу – и вдруг мне становится нечем дышать. Воздух стал тяжелым, влажным, словно я выкурила целую пачку сигарет за раз.

На обороте – иллюстрация во всю страницу. Молодая женщина стоит на коленях, обнаженная, у ног высокой фигуры с белым, как кость, лицом. Изможденная вытянутая образина с закрученными рогами и черными провалами на месте глаз, острые зазубренные ноздри: череп козла. Это создание протягивает тонкую руку, с которой капает кровь, чтобы нарисовать знак на лбу женщины.

Посвящение.

Члены ковена Марджери и так нечасто говорят об этом, но вне ритуалов и вовсе никогда. Эллис, возможно, даже не знает о том, что есть посвящение. Секреты Дэллоуэя доступны лишь немногим избранным: тем, кого мы посчитали достойными, и тем, кто достаточно силен, чтобы пережить страх. Но за запертыми дверьми, на тайных сходках по двое-трое девушек из каждого дома, некоторые из нас заглядывают во тьму.

Забуду ли я когда-нибудь, как выглядела Алекс той ночью? Нас поставили лицом друг к другу, двух новопосвященных из Годвин-хаус. Алекс была во фланелевых брюках и майке, обнажавшей тонкие ключицы и мускулистые плечи. Она выглядела такой чужеродной в окружении старших девушек в черных балахонах и масках в виде черепа.

Они зажгли свечи и благовония. Читали нараспев на латыни, греческом и арамейском – причудливая малопонятная смесь языков; сейчас меня это поражает, но в то время мне казалось, что тени росли и активизировались, подчиняясь нашей оккультной власти. Это была великолепная бесконечная ночь; она могла бы продолжаться и три часа, и три дня. Когда мой лоб мазали козлиной кровью, она была свежей, растекалась по лицу и застывала на ресницах. Руки были связаны, и я не могла ее вытереть; просто сидела, пока по моим щекам текли алые слезы.

В ту ночь я, наконец, стала одной из них – девушкой из Дэллоуэя, девушкой из Годвина – наследницей тех ведьм, что заложили камни, на которых мы стоим.

В ту ночь я впервые пожалела, что магии не существует.

Я закрываю книгу заклинаний и кладу на место. Кажется, тьма вздыхает за моей спиной, когда я покидаю библиотеку: словно духи наблюдали, ждали, когда я уйду.

Я возвращаюсь в Годвин-хаус в тишине и одиночестве, особенно когда приходится подниматься на холм через лес. Окна в Годвине темные, зашторенные; у меня возникает странное ощущение, что его душу высосали через щели под неровными дверями.

Я не захожу внутрь. Вместо этого пробираюсь на задний двор и плечом открываю шаткую дверь в садовый сарай. Маленькое каменное сооружение погружено в тень, мрак в этом месте сгущается так, что становится почти осязаемым.

Я нахожу маски на прежнем месте – даже если я уезжала на целый год, даже если инициировавшие меня сестры закончили учебу, некоторые вещи никогда не меняются. Я присаживаюсь на утоптанный пол сарая и провожу пальцем по маске, по отверстию для рта; на полу вокруг меня валяются секаторы и совки, прикрывающие память о нашем сообществе.

Меня могли исключить из ковена Марджери, но Эллис – нет.

Когда я возвращаюсь в дом, то вижу, что Эллис обосновалась на кухне. Ее пишущая машинка стоит на столе с видом на лес позади Годвина, черты лица и страница освещены одинокой мерцающей свечой. Эллис оборачивается, когда я вхожу, и свет отбрасывает на ее лицо тени, как от витражных стекол.

– У меня есть идея, – говорю я ей.

Если Эллис хочет понять ведьм Дэллоуэя, если она хочет подтвердить, что магии не существует, сначала она должна стать одной из нас.

Глава 12



– Отличная идея, – сразу говорит Эллис, когда я рассказываю о ковене Марджери. Конечно, в первую очередь я делюсь с ней тем, как шабаш происходит в современности, среди девушек из нескольких домов Дэллоуэя, – но упоминаю также и о Пятерке ведьм, танцующих обнаженными, молящихся старым богиням вокруг огромных костров и собирающих магические травы. Рассказы об их магии сохранились в школе, несмотря на самые строгие меры, предпринятые администрацией.

И честное слово, меня больше не волнует, что скажет доктор Ортега. Легенда не лжет.

По крайней мере Эллис следует знать о ковене Марджери. Она должна понять, что может быть инициирована.

– Это колдовство, – рассказываю я. – Либо Пятерка из Дэллоуэя верила, что это было оно. Разве это не противоречит всей твоей работе?

Но Эллис по-прежнему расхаживает по тесной кухне, Подошвы ее итальянских кожаных туфель стучат по каменному полу.

– Нисколько. Это ничем не отличается от спиритических сеансов Викторианской эпохи: люди сходили с ума от медиумов, решивших, что могут общаться с умершими. Оккультизм был развлечением, ничего по-настоящему потустороннего. Кто скажет, что девушки из Дэллоуэя не могли развлекаться подобным образом?

– Это был 1711 год, а не 1870-й, – говорю я. – За такое развлечение могли и убить.

Эллис прекращает ходить, поворачивается и улыбается мне, стоя в нескольких футах. Она поднимает руку и проводит ладонью по моему виску, заправляя выбившийся локон за ухо. Я с трудом перевожу дыхание.

– Нет, это отличная идея, – снова говорит Эллис. – Но кого волнуют эти шикарные современные девицы и их игра в ковен? Давай сделаем свой собственный.

От неожиданности я поперхнулась. Эллис хлопает меня по спине, пока я пытаюсь прокашляться.

– Прошу прощения? – наконец могу прохрипеть я.

Я хотела, чтобы Эллис вступила в ковен Марджери. Я хотела, чтобы она завернулась в саван их темных игр – но не тащила меня за собой. Ковен Марджери выглядел безопасным. Они не практиковали настоящее колдовство – их действо было эстетским и претенциозным, глупые игры богатых девиц, которые хотели почувствовать себя могущественными, хотели прикоснуться к краешку тьмы, но и только, ничего настоящего.

– Настоящее колдовство – это совсем другое. Настоящая магия опасна.

Эллис пожимает плечом.

– Давай проведем свой шабаш. Почему бы и нет? Если все делать правильно, то мне следует, как настоящему писателю, заняться тем же самым, чем занимались девушки из Пятерки. Даже если они погибли не из-за колдовства, есть те, кто до сих пор верит, что они занимались магией.

Мои ладони становятся влажными, когда я прижимаю их к лицу и делаю несколько жарких глубоких вдохов. Я прекрасно осознаю свое двуличие: сначала стараюсь заманить ее на шабаш, затем пасую перед той же самой идеей. Но Эллис не понимает – даже если она сможет заигрывать с дьяволом, я не смогу. Не смогу.

– Есть то, с чем играть нельзя, Эллис. Колдовство опасно.

– Колдовства не существует, – отвечает Эллис.

– Ты этого не знаешь.

Она вздыхает:

– Я полагаю, ты из тех, кто предпочитает быть агностиками в отношении божеств или садовых фей. Да, всегда есть вероятность их существования. Но веришь ли ты в это на самом деле?

Я сжимаю зубы так, что челюсти начинают болеть.

– Ты же знаешь, что верю.

– Я тебе уже говорила, я докажу, что при убийствах Дэллоуэйской Пятерки не использовалась магия. Нет там волшебства, и точка. Мы можем провести наш шабаш настолько магически, насколько ты захочешь, но ни один демон не придет к нам из преисподней. И кроме того… возможно, именно так убьют девушек в моей книге. Марджери нужно будет заманить своих жертв подальше от безопасного места. Именно так.

Я думаю, что когда мы будем в лесу, залитом лунным светом, она увидит все по-другому. Кто знает, что скрывается в лесах, какие существа правят бал в холодном мире, раскинувшемся под кронами деревьев?

А может быть, вреда не будет. Быть может, я слишком остро реагирую: вдруг одно только присутствие Эллис послужит щитом, ее рациональный ум будет противостоять безумию. Я провожу остаток ночи в раздумьях: прикидываю, какие заклинания можно попробовать, как адаптировать к современности магию, которая, наверное, действовала триста лет тому назад.

Только к следующему вечеру страх накрывает меня, как соленое море, я застываю в шаге от выхода из своей спальни, уже обувшись, но все еще судорожно сжимая пальто в обеих руках.

Это неправильно. Я обещала, что не буду больше колдовать; все фантазии прошлой ночи о кострах и вакханалиях обнажают свои острые грани, когда спускаются сумерки.

Я боюсь, что, если сделаю это, пути назад не будет. Я навсегда потеряю контроль над собой.

«Но именно поэтому ты должна это сделать», – шепчет внутренний голос, подозрительно похожий на голос Эллис Хейли.

Мне нужно прикоснуться к темноте так, чтобы она меня не поглотила.

Приглашения в виде трех записок, написанных от руки на бумаге, которую Эллис вырвала из корешков нелюбимых книг, мы подсунули в щели под дверями комнат Годвин-хаус:

Встретимся здесь в полночь. Никому не говори, куда идешь. Затем координаты места и подпись Эллис.

Время Эллис указала разное, чтобы, выйдя из дома, ни с кем не пересечься, – каждая обитательница Годвина думает, что она идет одна.

Я выдыхаю и заставляю себя открыть дверь. Эллис ждет меня внизу, уже в маске. В тусклом свете она видится худым черным скелетом, с нечеловеческим черепом и дырой вместо рта. Трудно представить, что в глубине этих пустых глазниц существует душа. В ковене Марджери нам говорили, что, когда посвященный надевает маску, его душа покидает тело; ее место занимает дух ведьмы из Дэллоуэя. Одной из Пятерки.

Я прижимаю руку к груди, в мою ладонь стучится сердце. Мое сердце?

Или чье-то иное?

Это ошибка.

Что, если Марджери хочет именно этого? Ее дух мог наблюдать за мной, терпеливо ожидая случая, чтобы сломить мою волю. И она смогла бы овладеть мною, когда я не защищена, уже одной ногой во тьме. Она бы заставила меня плясать под ее дудку. Убивать, пока мертвые не будут довольны. Погибнуть, чтобы ее призрак смог обрести покой.

Может быть, меня никогда и не преследовали призраки. Возможно, всё это время и Марджери, и Алекс знали, что им не придется охотиться на меня.

Они знали, что я приду искать их сама.





Темнота дает ощущение близости, важности. Мы идем сквозь нее словно привидения, молча – мы становимся частью Годвин-хаус, проросшими из неровного пола и темных углов потомками и дочерями ведьм, умерших несколько веков тому назад.

И вот мы уже вне дома, в лесу, заходим по тропе ведьм так далеко, что дом проваливается в раскрытый зев ночи, и тьма под деревьями такая плотная, что даже наше дыхание звучит приглушенно. Где-то рядом ухает сова, предупреждая о нашем приближении. Греки верили, что ведьмы могут превращаться в сов, чтобы преследовать своих жертв. Я постоянно думаю о том, что увидела Эллис в моей чашке: птицу, опасную ситуацию.

– Они не придут, – говорю я, когда мы доходим до поляны. Кажется, что лес, голодный и зубастый, приблизился к нам. Я снимаю маску; я больше не могу чувствовать себя полуслепой и не знать, что происходит вне поля зрения.

– Они придут, – отвечает Эллис.

Я не верю ей, но все равно готовлюсь. В моей сумке есть всё, что нужно, извлеченное из дыры в стенке шкафа: свечи и благовония, флакон с кровью козла, которую я купила в городе у мясника.

Услышав треск ветки, я резко выпрямляюсь, почти готовая увидеть ее, Алекс. Но это всего лишь Каджал, появившаяся из-за деревьев, с грязным пятном на коленке и недовольным выражением лица.

– Морроу, – говорит она. – Что ты здесь делаешь?

Я понимаю, что она замечает Эллис, по тому, как напрягается ее спина, и Каджал рефлекторно отступает на полшага назад. Я оборачиваюсь в тот самый момент, когда Эллис снимает с лица козлиную маску.

– Это я, – говорит она.

– Что за хрень, Эллис!

Эллис вытаскивает из кармана портсигар. Она довольно долго молчит, закуривает и выдыхает дым к звездам, затем говорит:

– Я объясню, когда придут остальные.

Я торчу между ними – Эллис, бледной и невозмутимой, и Каджал, переминающейся с ноги на ногу и явно обдумывающей, не вернуться ли в Годвин. Но нет. Она остается, наблюдая в настороженном молчании, как я заканчиваю строить круг из свечей и черных турмалинов. Может быть, Эллис права – нет никакой опасности от Марджери или ее родственников, – но все равно под защитой кристаллов я чувствую себя лучше.

Клара и Леони появляются в течение следующих пятнадцати минут, Леони идеально причесана, совсем как кандидат в президенты, словно она приехала в лесную чащу на такси, а не тащилась по сучьям и камням. Клара выглядит довольно потрепанной, но не жалуется. Она, наверное, очень рада, что ее вообще позвали.

Эллис стоит рядом со мной, сжимая пальцами мой локоть: бережно, успокаивающе. Не думаю, что она осознает, насколько мне необходима сейчас такая поддержка.

Леони узнает маску Эллис. Я определила это по тому, как она, увидев ее, чуть замялась, но не дрогнула: череп козла пугает меньше, если вы видели его раньше. Возможно, она одна из новеньких членов ковена Марджери, включенная туда, пока я гнила на больничной койке.

Если так, она знает, что я тоже была одной из сестер?

И что была отлучена от ковена?

– Эллис, – медленно, осторожно говорит Леони, – это что?

Эллис, докурив сигарету, уже надела маску обратно, но сейчас отодвигает ее от лица:

– Это маска, Шуйлер. А на что она похожа?

– Где ты взяла ее?

– У меня, – вмешиваюсь я. – Она взяла ее у меня. Я была частью… Эмм… – Я не могу сказать это вслух; пусть даже я была изгнана из ковена Марджери, чувствую, что связана его правилами. Леони не сводит с меня темный пристальный взгляд, твердый и проницательный. – Я дала ее, – говорю я.

– Я подумала, что мы могли бы немного поиграть, – произносит Эллис, наконец-то полностью отбросив маску и улыбаясь нам, своим послушницам, собравшимся для проповеди. – Я полагаю, вы слышали про Пятерку из Дэллоуэя.

Все кивнули.

– Твоя книга о них, – отважилась Клара. – О ведьмах.

– Верно. И вы знаете мой стиль – я методичный писатель. Говорят, что девушки из Дэллоуэя были ведьмами или по меньшей мере они проводили спиритические сеансы и произносили заклинания. Так что я тоже должна.

Клара с обожанием смотрит на Эллис, словно та только что предложила ей свою вечную дружбу за пустячную цену ее души. Леони и Каджал переглянулись.

– Я думаю, это чудесная мысль, – наконец говорю я, потому что эти двое явно не согласны, но слишком нервничают, чтобы прямо возражать Эллис.

– Я тоже, – поддакивает Клара.

Каджал наматывает на палец локон черных волос:

– Полагаю, это будет забавно…