Молчанов Андрей
Дао
Андрей Молчанов
Дао
Меняя маски, он искал лицо.
1.
Цветной фантом сна. Прозрачно-зыбкий, как ломкий трепет радуги в отмытом стекле небосклона. Сад, молодая трава, бело-розовый снег цветения вишен и слив, мама. Бесконечная нежность глаз ее и рук, устремленных ко мне, а я - что со мной?.. Я полон тревожного, темного чувства, словно блеснуло неподалеку тело змеи. Ощущение утраты, вот что точит меня, оно вспугивает мираж, и сон тает, призрачные нити его ускользают из их сомкнутых пальцев, и вот пробуждение, беленая скука потолка, сизые утренние тени на стенах спальни...
Лицо мамы. Я только что видел его, и вновь забыл, и уже не могу воссоздать мгновение его узнавания - внезапное и пронзительное своей подлинностью, память моя пуста так же, как была пуста вчера, и год, и десять, и сорок лет назад.
О матери знаю не много, почти ничего, и может, поэтому характер и судьба ее кажутся странными, даже загадочными: родилась в Тибете, затем попала в Монголию, где встретилась с отцом - русским офицером, с кем решилась уехать еще дальше, уже окончательно на чужбину, ставшую землей моего рождения.
---------------------------------------------------
* - Категория китайской классической философии, означающая, в частности, смысл человеческой судьбы. Путь. (кит.)
Отец был сирота, а родных матери впоследствии я разыскивал, но безуспешно, а хотелось, безотчетно хотелось увидеть этих людей, пусть до сих пор не пойму, что толкало меня на поиски их: любопытство, голос крови или же стремление найти свои корни?
Да, наверное, стремление изжить в себе чувство выпавшего из цепи звена: трудно познать себя и правильность пути своего, не зная, откуда ты, хотя большинство живет в подобном неведении припеваючи, и, видимо, не без оснований, поскольку терзаться неизвестностью отвлеченного - дело, доходов и выгод не сулящее.
Помню белизну полотняных занавесочек на больничных оконцах, старушечье скорбное лицо без губ и далекий грохочущий сквозняк поезда...
Это была какая-то станция, куда я попал, оглушенный взрывом цистерны с горючим. Я ехал с родителями к месту службы отца, и ночью произошел этот взрыв, пощадивший меня и унесший самое и поныне дорогое - отца и мать.
Мне было тогда три года.
Фотографии отца сохранились, а матери - нет, и облик ее быстро утратился детской памятью, хотя вдруг чудо сегодняшнего сна воскресило его? Но только зачем? Чтобы вновь забыть и вновь, как и прежде, напрасно пытаться припомнить, а после отчаяться? И отупело ворошить вороха былого до той минуты, пока в последнем кадре затертого фильма жизни не увидишь себя таким, каков сейчас, и задаться вопросом: так ли жил, как надо? - и вместо ответа обмереть сердцем в удушье сомнения.
В комнате предрассветная жара - тяжелая и тупая, как чугунная гиря. С усталой покорностью ходят под потолком лопасти вентилятора. Кондиционер дышит едва уловимой прохладцей, хотя включен на полную мощность. Надо вызывать специалиста - здесь, в Гонконге, с наступлением майского пекла, спасение и отрада лишь в той среде обитания, где гудят, жужжат и фыркают, гоняя сжиженный газ по металлическим спиралям, ящики, остуживающие воздух и воду.
Моя религия буддизмм, секта чань. Запретов на достижения техники она не налагает, что мне, человеку верующему в Бога, но не в его земных наместников и в их институты, на руку, поскольку являюсь членом братства, а отступления от \"священных\" предписаний наверняка бы вызвали в тамошней среде ненужные умозрения и толки. А я и без того главный отступник, не следующий официальному вероисповеданию братьев - конфуцианству, на что мне с укоризной указывалось многими, в том числе и обращенными буддистами. Последние, как бы оправдываясь, дружески намекали на некую проформу, не понимая, видимо, что уже этим попирают на новых духовных стезях своих идеи Гаутамы так же, как попирают иезуиты идеи Христа. Однако в итоге затянувшаяся моя игра в раскольничество бесполезна, невыгодна, да и пора бы ее завершить, тем паче, что формальная смена религиозного направления для человека моего мировоззрения - все равно как смена ботинок, лишь бы те не жали.
Глупости обрядов, как и воообще поползновения к набожности, бытующие в братстве, конечно же, раздражают здравый смысл, но главное - на аскетизме конфуцианство не настаивает и допускает компромиссы самые разнообразные. Случаются, правда, недоразумения. Было и так, что одного из старших братьев вдруг потянуло к проповеди некоего изначального смысла триединства Человека, Земли и Неба, якобы отвергающего слияние природы с детьми ее посредством материальных благ современности. Утверждения в душах призывы подобного рода не получили, но наблюдалось известное замешательство... Затем место праведника занял брат с более рациональным складом ума, а тот исчез. Возможно, был обращен лицом к нирване. Не знаю. В братстве я человек маленький. Всего лишь врач. И мой удел - догадки, да и они не в почете. В почете тупое устремление к ничегоневедению.
Кошачий поскреб за дверью, и в спальню входят всепрощение, угодие и смирение, воплощенные в как бы испуганной улыбке и согбенной спине, обтянутой пыльно-вишневым кителем с глухим, из черного бархата воротником. Это Катти - молчаливый шестипалый индус. Эмигрант из южных штатов. Уборщик, официант, прачка. В Сянгане, городе китайском, индусам приходится нелегко, и Катти дорожит своим местом, размеренной жизнью, в чьем однообразии ему, познавшему самое дно нищеты, видится завидная устойчивость, дорожит мной - покладистым хозяином, несложной работой, наконец - смехотворным, но все-таки счетом в банке, куда он ходит, как в храм.
Я, в свою очередь, дорожу Катти - опрятным, исполнительным и порядочным. В последнем убедился, прослушав пленку его доносов на меня моему патрону Чан Ванли, принуждавшему в братстве доносить всех на всякого.
Доносы индуса были искренни и глупы до нелепости, но в дурашливой, заискивающей простоте его слов я узрел лукавое актерство верного и сметливого человека. Доносы угождали своей трепетностью, и смысл их сводился к тому, что в могуществе главы братства я не сомневаюсь в такой же степени, в какой и преклоняюсь перед этим могуществом.
Катти свертывает простыни в узел и зажигает сандаловую палочку. Синеватый дымок струйкой поднимается от нее, дробясь на зыбкие кольца.
Я приду сюда вечером, когда дым выветрится и останется лишь неуловимый аромат в прохладе выстуженного кондиционером воздуха... Ах да... Я указываю Катти на неисправный агрегат и, когда он кивает понятливо, выхожу, плотно прикрыв за собой дверь.
Давящая тишина утра. Молчат цикады. Затаились попугаи в сумрачной глубине оплетенных ползучей лианой ветвей, склонившихся за ограду. Пальмы увешаны гроздьями зеленых кокосов, и листья их, как гигантские перья, обвисшие в этот мутный час рассвета, прикрывают плоды, словно спящих птенцов. Оранжевые лепестки облетают с плоской кроны \"пламени леса\", осыпая газон, падая в голубую гитару бассейна, на розовые дорожки сада, сливаясь с ними в своем одноцветье, как дождь с морем.
Майкл Коллинз
Вода нестерпимо холодна, но, когда я выныриваю из бассейна, закостенев в напряжении мышц, чтобы унять испуганный бой сердца, и глотаю теплый, настоянный на ночном дыхании цветов воздух, меня охватывает дурманом пронзительно-умиротворенное чувство жизни.
Потерянные души
А потом стою на скользкой мраморной плите, глядя, как невидимый ластик вытирает сонное, белесое небо, еще хранящее в себе ночь, до ясной голубизны, как синие тени гор обрастают плотью камня и продергивает горизонт огненная нитка восхода.
Глава 1
- Доброе утро, сэр, - хрипло звучит голос в тишине за спиной.
Я еле киваю, не оборачиваясь. Это Хьюи. Сторож виллы, мой телохранитель, шофер и соглядатай за всеми, кто подчинен мне, да и за мной также, в чем никакого секрета нет, ибо деньги ему выплачиваются в офисе Чан Ванли, куда я посылаю и счета за Хьюи, включающие расходы на еду, разбитую посуду, одежду, поврежденные машины и галлоны виски.
Был Хэллоуин, канун Дня всех святых, и я вернулся домой за полночь. Лучи фар осветили двор. Дом был облеплен туалетной бумагой. Я вылез из машины и увидел, что на моем газоне дети выжгли хлоркой слово «СВИНЬЯ». В воздухе веяло химической чистотой. Ко всему такому я давно привык. Если ты блюститель закона в этом городишке, то будешь мишенью для всяких проказ, станешь жертвой ребяческих обрядов, испытаешь на себе первые вспышки бунтарства. Такое вот место. После развода это стало особенно ощутимым. Ребята знали: если машины нет на месте, значит, в доме пусто, а мой пес Макс не в счет.
Для своих сорока лет Хьюи выглядит неплохо, несмотря на курение, нерегулярное питание и хронический алкоголизм. Алкоголь - компонент, участвующий наравне с кислородом и водой в процессах обмена этого на диво могучего организма. Компонент дорогой, и прежде всего последствиями: повыпив, Хьюи непременно влипает в историю, связанную с полицией, а значит, и с определенной затратой на откуп от нее, благодаря чему его долг хозяину исчисляется десятью тысячами гонконгских долларов. А так как долгу предначертано расти и расти, Хьюи - раб нашего шефа навек. Но и не будь долга, мало бы что изменилось. Попавший в братство пребывает в нем, по крайней мере, до следующего перерождения.
Было слышно, как Макс лает в своей подвальной одиночке. Я спустился и вывел собаку наверх, в жилую часть дома.
На Хьюи шорты, пляжные шлепанцы и зеркальные очки - с ними он неразлучен, и на моей памяти очки покидали его лицо раза два, и то в обстоятельствах крайних, как-то: драка и столкновение автомобиля с тележкой продавца рыбы. Тогда мне довелось увидеть глаза Хьюи: две ясно светящиеся выбеленной голубизной прорези со сплющенными и кажущимися потому вертикаьными, как у змеи, зрачками.
В эту ночь, согласно поверью, мертвецы ходят среди живых, и весь вчерашний вечер пестрые и шумные ватаги бродили от дома к дому, требуя выкуп. Я следил за представлением этой нечисти из полицейской машины. Ребята нарядились кто во что горазд. Там были привидения в цепях и оковах, ведьмы в бородавках, черти с раздвоенными хвостами, скелеты с косами, колдуны, маги и невесты-вампирши; попадались и обычные киногерои — Супермен, Человек-паук, Бэтмен, Невероятный Халк. Время от времени я включал сирену и мигалку — просто чтобы внести свой вклад в фантасмагорию вечера.
Литая мускулатура тела гориллы, однако безволосого, странно сочетается с рыхлым небритым лицом и бесформенной картофелиной носа в синих пороховых пятнах.
Преступления этой ночи исчерпались тем, что компания ребят привязала гирлянду хлопушек к хвосту кошки, да еще паренек-неудачник, чтобы обратить на себя внимание, заявил, будто нашел в яблоке бритву.
- Мистер Тао... - Хрипота препятствует вежливой интонации, и Хьюи кашляет. - Я нуждаюсь в незначительной сумме... Двадцать долларов...
Макса пошатывало, когда он подошел и облизал мне руку. Уходя на дежурство, я скормил ему транквилизатор, потому что он лает без передышки, — не хотел, чтобы ребята допекали его в мое отсутствие. Он немножко порычал на меня, будто злился. Я рассказал ему про кошку. При слове «кошка» он насторожил уши (ему хватает звука моего голоса, чтобы насторожиться) и повернулся к окну — мол, не бродит ли она поблизости. Приятно ощущать такую преданность, пусть даже собачью. Цепляешься за любые подачки.
- Твой долг лично мне - пятьсот. - Лицо мое непроницаемо. - Полагаю, на этой цифре благоразумно ос- тановиться.
Я открыл холодильник. По кухне разлился запах мясного рулета. Я сдобрил рулет кетчупом, как любит Макс, и накормил пса. Потом выпил стакан молока — просто чтобы убить время. Мое отражение уставилось на меня из окна, как взгляд, устремленный в воспоминание о прошлом.
- Я все верну, мистер Тао...
Шел третий год после развода, совершенно меня оглушившего. Джанин, моя жена, забрала нашего сына. Я еще не научился жить в полном безмолвии дома. Я тосковал по своему малышу. Таково свойство праздников. Кому-то они приносят радость, кому-то — сожаления.
Это звучит мне вслед. Я иду завтракать. Меня ждет серебряный поднос, укрытый плотной голубой салфеткой, горячей от скрытого по ней чайника, поджаристый, из тостера хлеб, джем, сыр, салат из побегов бамбука, куанцзы* и два мандарина с кожурой, рыхлой и пористой, как лицо Хьюи.
Из столовой на втором этаже виднеется двор киники, отделенный от виллы бестящей рябью трехметровой стальной сетки.
---------------------------------------------------
В начале вечера я видел своего малыша в городском торговом центре, где местные власти устроили раздачу подарков. После «тайленоловых» убийств в Чикаго, все еще не раскрытых, прошло два года. Я установил металлодетектор, чтобы проверять все детские сласти. Сам я скрывался за маской Оби-Ван-Кеноби, а малыш, одетый Инопланетянином, вышел вперед и выложил свою сладкую заначку. Я обследовал его лакомства детектором, который выглядел как световой меч. Костюм скрывал меня полностью, и, только увидев в прорезях маски напряженные глаза малыша, я понял, что он меня узнал. Однако Эдди молчал. Он повернулся и посмотрел через плечо. Он не знал, что делать, словно ему грозили неприятности, заговори он со мной. Сегодня не мой день видеться с ним. Эдди казался еще более потерянным, чем инопланетянин, в которого он играл, но я не стал его разоблачать. Проблема была не в нем.
* - Палочки для еды. (Кит.)
Когда он уже отходил, я сказал:
Больные собираются у фонтана - довольно выручной композиции четырех бронзовых драконов, извергающих ввысь из оскаенных морд водяные веера. Сейчас подойдет инструктор и начнет упражнения простейшей йоги: дыхание, промывание носоглотки, асаны - для каждого больного свои; затем прием лекарств, отваров, завтрак, а потом я, главный врач, начну обход.
Клиника невелика - всего сто мест. Профиь сугубо терапевтический, но есть и операционные, отстроенные Чан Ванли для пострадавших братьев с увечьями и ранениями, чье поступление сюда напоминает конвейер.
— Инопланетянин, позвони домой.
Для главы братства клиника - необходимое и доходное предприятие, для меня - мое детище, мой смысл.
Где-то на заднем фоне я увидел свою бывшую жену с ее новым мужем, Сетом Хансеном. Они были одеты упырями, скованными цепью, и каждый тащил в руках по ядру — примерно такими они и представлялись мне в подлинной жизни.
Я сам продумал здесь каждую деталь - от убранства палат до общей архитектуры тибетского храма и одновременно большого дом с остроконечным коньком, полого отходящими от него скатами крыши, белеными стенами и черными ставнями окон. Внутри же лоснящийся серебром пластик стен коридоров, ярко-зеленое ковровое покрытие, кожа и хром строгой мебели, стеклянные двери, телевизоры, масса электроники, видеотека. Для больных это благотворный антураж: архаика внешнего и модерн интерьера, плюс старинные лекарства из трав - горных целебных трав Тибета и Гималаев, вобравших в себя скрытое божественное пламя седой земли и отдающих свою животворную силу, охлажденную чистой водой, больной плоти.
Очередь за «Страшными пакетами» змеилась от входа до Подателя Яств, нашего мэра, церемониймейстера торжеств, одетого как Гомес Аддамс. Чтобы все дети успели пожать руку мэра, нам пришлось держать торговый центр открытым до начала одиннадцатого. На памяти у меня остался только снимок Эдди: мэр вручает ему приз за костюм. Эдди, скрытый маской, высматривает Джанин. Я надеялся, что он высматривает и меня — там, среди зрителей.
Люди за сеткой скучились вокруг инструктора, внимая его наставлениям. На лицах их - безучастие еще владеющего ими сна, его потревоженная истома. Почему человек обыкновенно хмур утром? Ведь с каждым пробуждением мы рождаемся заново и лишь опыт, знания, привычки и болезни отличают нас от новорожденных. И те, кто мудр, извечно почитают благость утра за начало жизни, которой суждено длиться день. День - это маленькая жизнь. Что мы вчерашние для нас сегодняшних? Воспоминание. А подчас и просто чужие люди... И лишь память возвращает нам осознание нашего многодневного бытия. Идея перерождений? Она верна: каждое утро мы встаем другими, но перерождение наше в нас же, а потому порой приходит безжалостное сомнение: а вдруг там, за гранью самого глубокого из снов перерождений нет?; а вдруг, понятие о вечной душе и вечной жизни ее - всего-навсего боль и стремление человека не утратить память о себе прежнем и вот так же неохотно рождаться утро за утром?..
Нет, все-таки это сомнение - от лукавого...
За все мои усилия в этот вечер я был вознагражден бритвенным лезвием в яблоке. Я знал, что это жульничество, потому что был знаком с пареньком, Бобби Джеймсом. Он все время оглядывался на толпу позади себя. Старшие братья Бобби, неудачники, подначили его. Богом клянусь, мне претило участие в этой чуши. Мой малыш бродил по залу, а закон обязывал меня держаться от него подальше.
- Обход, сэр, - кланяется в дверях Катти. - Младшие врачи ждут вас...
Прошло два часа. Если день - жизнь, то она еще впереди, что не сказать о моей жизни вообще. Как таковой.
Вечер завершился допросом Бобби Джеймса: мне пришлось отнестись к розыгрышу как к реальному событию. Работавший с нами Арнольд Фишер, полицейский торгового центра, должен был выяснить, в каких домах Бобби получал выкупы. Парня сфотографировали с яблоком и бритвой. Этот образ станет теперь для нашего городка символом Хэллоуина, одним из знаков покидающего нас наивного простодушия. Меня всегда занимал вопрос, каким образом носители порока проникают в наши души, как они вынюхивают подоплеку наших жизней, предвосхищают наше падение.
2.
- Да, я скрыла от вас, простите... - Истонченная болезнью рука, как бы выпавшая из просторного рукава кимоно, удерживает меня. - Но я надеялась, и вы должны понять... Я думала, там, в Европе, ошиблись... Ведь я прекрасно себя чувствовала, я ничего не замечала... Доктор! Вы же... вы делаете чудеса! Я заплачу, у меня есть деньги! - Она закрывает лицо ладонью и стискивает зубы, глотая истерический всхлип. - Вы знаете лекарства... Восточные лекарства, которые...
- Поймите, - мягко отстраняю я ее растопыренные судорогой отчаяния пальцы, вцепившиеся в мой халат, как в край обрыва. Я не гоню вас из клиники, но онкология - не наш профиль. И ваши врачи в Бельгии окажут вам куда большую помощь, чем мы. К тому же прогноз боезни, уверяю, не из худших...
Макс пускал слюни над своей миской. Черная морда возила миску по полу, мелькал темно-розовый язык. На столе лежал номер «Нэшнл энкуайерер», который я прихватил в супермаркете, с заметкой о нью-йоркском продавце хот-догов, который снял дверцу с микроволновки и за несколько месяцев испек свою руку изнутри кнаружи.
- Но у вас же есть... есть средство...
Именно так я мог бы описать свой брак.
Грустный, пустой разговор... Я веду его не впервые. Их было много и будет еще больше - тех, кого приводит сюда лукавый поводырь веры в сверхестественное, в свою избранность, в вечность осознания себя в этом мире вещей и живого, где живое утрачивается быстрее и незаметнее, чем вещи. И странно то, что люди эти - в большинстве - логичные практики, даже циники, отказываются вспомнить в беде своей ту банальную истину, что всем живым правят деньги, и любой секретный рецепт чудодейственного снадобья был бы куплен, выкраден и продан в расчете на громадный гонорар и славу спасителя миллиона страждущих.
- Господин доктор... - В двери медсестра-китаянка.
Я зевнул и поднялся на ноги. Впереди было несколько дней отгула — запланированный отдых в моей охотничьей хижине. Пора отправляться спать. Но пока Макс справлял нужду в холодном ночном дворе, мне позвонили о пропавшей девочке.
Глаза ее таят настороженность, брезгливость и страх при виде больной, но это там, в зазеркалье глаз; там рождается мысль о неизбежности конца и о счастье его неопределенной отдаленности на день сегодняшний, а так - взгляд ее внимателен, мил и строг одновременно.
Диспетчер, Лойс Гейнс, сказала, что, по ее мнению, тут какая-то путаница, — скорее всего, девочка решила переночевать у подружки, как-никак это Хэллоуин.
- К вам - белый господин...
- Возвращайтесь. - Я дружески стискиваю худенькую кисть, безвольно сминающуюся под моими пальцами. - И продолжайте лечение. Ваши врачи ничуть не хуже, к тому же там друзья, близкие, родина... Вы не будете одиноки, как тут... - Я иду к двери, а за спиной - виснущий стон безысходного плача и суетливый крахмальный шорох спешащей ободрить и утешить медсестры.
Я просто слушал ее.
На улице - царство солнца, и мириады бликов его нежатся на листве, газонах, остекленело застывших струях фонтана, на чугуне решетчатых ворот, на красной, будто накаленной эмали такси, стоящего при въезде в кинику. У такси - высокий бледный человек. С лысинкой, живой порочной чернотой улыбающихся глаз, в белой рубашке свободного покроя с пятнами пота под мышками и в легких, цвета хаки брюках.
— Мне очень жаль беспокоить тебя, Лоренс, но ты оглянуться не успеешь, как снова вернешься в постель, — тараторила она. — Девчонка наверняка спит в чьем-то доме. Просто зашла туда следом за другими детьми, только и всего.
Я иду навстречу этой маске, сочетающей любезность, юмор и безусловное уважение к будущему собеседнику.
Но в ее голосе что-то было не так. И я спросил:
- Робинс, - представляется гость, увеличивая размер улыбки на миллиметр.
Это американец. И дело не столько в бостонском произношении, сколько в диапазоне его улыбчивости. Ритуал улыбки - искусство, в полной мере доступное только янки.
— Сколько ей лет?
- Я от мистера Чан Ванли... - Губы его каменеют, а на влаге фарфоровых зубов мгновенно поселяются солнечные зайчики. Очевидно, он желает выяснить, каковой будет моя реакция, но я бесстрастен не только лицом, но и существом своим, а потому, улыбаясь на какой-то миг уже жалко, он выдавливает: - Последнее время меня беспокоит печень... И мистер Чан Ванли рекомендовал мне проконсультироваться у вас...
Лойс чуть-чуть замешкалась:
Ну что же... Ситуация ясна. Господин Робинс, прибывший решать вопросы, связанные с героином, решает заодно и подлечиться. Последнее обойдется ему недешево.
— Три года.
- Я не признаю новомодных лекарств, - объясняется мне по пути в беседку. - Каждому снадобью, прежде чем оно станет лекарством, должен предшествовать опыт его применения. А опыт это долгие, долгие годы... Вы лечите травами, насколько я в курсе, и опыт вашего метода - столетия, так? О! - Он садится, смущенно хлопая себя по ляжкам. - Я бесцеремонен... Сразу о деле! По вашим обычаям... вы ведь китаец? - следует вначале коснуться погоды...
- Ну, то, что сейчас жарко, очевидно. А если о национальности - я уроженец Тибета. И назвать меня китайцем все равно, что ирландца - англичанином.
— Ты думаешь, трехлетний ребенок мог где-то незаметно остаться на ночь?
- Извините...
Лойс ответила не сразу:
- Не стоит. Это распространенное заблуждение.
Странно... Господина Робинса не должна беспокоить печень. Сердце... да. Толстый кишечник. Нервы. Родился он в начале декабря. Пониженное давление. Но не печень. Я вижу это по его ладоням, по радужной оболочке глаз, по всему его состоянию. В основном он здоров, и здоровье свое бережет как высшую драгоценность, хотя в молодости растрачивался более чем легкомысленно... Так что же его слова? Ложь? Мнительность?
— В этих костюмах и масках кто кого узнает?
- Знаете, - течет светская болтовня, - когда я ехал к вам, мне пришла мысль... Допустим, лекарственные растения из Тибета перевезены к нам, в Америку. В супероранжерею, где учтено все: климат, влажность, состав почвы... По-моему, целительные их свойства убудут... Изменится состав... Тот же тысячелистник, аир, барбарис; они растут повсюду, но...
— Чей это ребенок? — спросил я.
— Я ее не знаю… Какая-то женщина, живет одна, у нее квартира в старом доме на Ист-Пайн.
Я вспоминаю нынешний сон. Вернее, стараюсь постичь то тревожное чувство, которое он поселил во мне. И думаю о тех развилках жизненного пути, где было много стрелок, и последуй я направлению какой-нибудь, отличной от той, что избрал, я бы не сидел сейчас здесь и вообще мог бы стать кем-то другим... Но был бы счастлив, будучи не собой теперяшним?..
Почему-то я уже тогда понял, что эта девочка исчезла вовсе не потому, что осталась где-то переночевать.
Конец пароля.
Я поежился от ночного холода и открыл дверцу машины. Теперь смеркалось рано. Переход на летнее время попросту отнял у нас час дневного света.
Он врывается в мое сознание грубо и явственно, обжигая слух, и я едва не теряю лицо: что это? - совпадение, провокация... Или же - правда?
Пять лет минуло после моей последней встречи со связником, и вот...
В доме лаял Макс. Оставаясь один, он мучился страхом разлуки и мочился на пол. Я все еще слышал его, когда задним ходом выезжал на улицу. Следовало бы снова отвести пса в подвал, но я этого не сделал. Время от времени ко мне приходили возмущенные соседи, обвиняя меня в дурном обращении с животным. В некотором смысле наш развод хуже всего сказался на Максе — ведь на время моего дежурства он оказывался запертым в подвале.
Робинс с нажимом, отделяя слово от слова, повторяет. И в масляной черноте его глаз стылое выжидание.
Отвечаю. Невнятно, с опаской, будто касаюсь прижатой рогатиной кобры.
Мне не хотелось искать ночью пропавшую девочку. Я ждал звонка диспетчера — мол, произошла ошибка, — но не дождался. Мне иногда кажется, что, если пересказать случившееся как следует, я смогу его изменить и результат окажется совершенно иным.
Пять лет! И в течение их у меня не появлялся ни один связник, и я гадал: отчего, что же случилось? - хотя и знал: конечно же, когда-нибудь кто-то неотвратимо придет и наступит час...
Собеседник одергивает на себе рубашку, как бы стряхивая прежнюю позу, необходимость улыбаться, прежнего себя, и говорит замороженным голосом:
- Печень - предлог...
Я припарковался позади мэрии. Мэр уже сидел там, все еще не переменив костюма, в котором раздавал подарки. Он пил черный кофе. Я увидел его сквозь стекло в кабинете шефа; там же находились сам шеф — он говорил по телефону — и его секретарша — с бигуди в волосах, но без маскарадного костюма, из-за чего она выглядела еще более жалкой.
- И, увы, явно надуманный, - в тон ему отзываюсь я. - Куда лучше было бы сослаться на давление, кишечник... Мне придется доложить шефу о несостоятельности ваших жалоб.
- Докладывайте... Скажите, невроз. Надо лечить...
Мэр что-то громко вещал, а секретарша шефа печатала за ним. Местная газета ждала заявления главы города.
- Вы здесь... это связано с порошком?
- Героин? - морщится Робинс. - Да нет... Бизнес, крупные закупки антиквариата. Но это... не имеет к вам отношения. - Он качает мыском замшевой сандалии. - Однако к вам у меня тоже дело. Вы часто наведываетесь в Тибет?
Когда я вошел, Лойс сообщила, что Арнольд Фишер опрашивает сейчас мать девочки у нее на квартире, поскольку он живет поблизости.
- Два раза в год. Езжу за травами. Но не один. Обычно - с группой, на вертолете через Бирму. Там они получают сырье для порошка. Потом делают крюк, я оплачиваю... Скоро они летят снова, надо что-то доставить туда...
— Мать пьяна… то есть пьяней некуда, — добавила Лойс.
- Вы должны попасть в состав группы! - на выдохе заявляет Робинс и отламывает бледный цветок плюща с лианы, заползшей в беседку. Зачем-то растирает лепестки в пальцах. - Причем попасть туда вместе с еще одним человеком. Со стороны. Оттуда он уйдет на север.
- Но в Тибете мне нечего делать... Сейчас не сезон...
В жестком свете комнаты отдыха, которая превратилась в командный пост, поскольку там стояла кофеварка, мы выработали примерный план поиска. Некоторые члены добровольной пожарной дружины были уже наготове.
- Я понимаю. - Он катает между ладонями серую горошину того, что было цветком, выбрасывает ее на песок аллеи. - Задача не дважды два. Но вы обязаны что-то придумать. Обязаны.
- Ввести в братство человека... вы представляете, что это? Затем... не я назначаю состав группы, я вообще ничто... Там опытные, проверенные профессионалы, у каждого - конкретные функции...
Арнольд Фишер появился примерно к середине совещания и сообщил, что мать потеряла сознание и ее спешно увезли в окружную больницу. Он сказал, что у нее дома были амфетамины и она наглоталась их вместе со спиртным. Пока он говорил, пар от кофе клубился у его подбородка. Из-под формы Фишера выглядывала пижама в голубую полоску.
- У вас же были подобные задания.
- Да, но на более благополучных территориях, в естественных обстоятельствах... Кроме того, в тех случаях от меня требовалось лишь присутствие... Я как наблюдатель убеждался в завершении перехода, и не более...
Из клочков информации, которые он сумел выудить у матери, мы узнали, что малышка обходила дома вместе с соседскими детьми и они привели ее домой в половине девятого. Мать сказала, что уложила девочку спать в самом начале десятого, а затем и сама уснула, — при этом она призналась, что пила весь вечер. Проснулась она от холодного сквозняка. Было без четверти одиннадцать. Дверь была нараспашку. Она держала ее полуоткрытой для ребят, собиравших выкупы, а потом забыла запереть.
- Это необходимо, - чеканит он и встает. - И знаете... дайте мне какие-нибудь таблетки. От мнительности. Да, в самом деле... давление. Вы правы. У меня гипотония. Так, может, имеет смысл подлечиться? Я буду в Гонконге месяц или около того, а клиника - постоянный контакт... Никаких вопросов... Кстати, ваши знакомства и действия контролируются?
Температура на улице была ниже нуля, и действовать требовалось незамедлительно. Шеф очертил участки на карте, и мы ушли, чтобы обыскивать ночь.
- Я в братстве, - говорю я. - Тут контролируется все.
- Ну да, да, - кивает он рассеянно и вдруг оживляется: Между прочим... Я слышал, что с Чан Ванли вы познакомились на почве его какого-то недуга?
- У него импотенция, - отвечаю я. - Улучшение или ухудшение - во власти врачевателя.
Я проехал через старые кварталы, освещенные злобно ухмыляющимися тыквами — свечи в них колебались под холодным ветром. Газоны больше напоминали кладбища: вздыбленные могильные плиты, руки, тянущиеся из-под земли. Кто-то привязал к телеграфному столбу ведьму в натуральную величину верхом на метле — полное ощущение, будто она в бешеном полете наткнулась на столб.
- Вот как? - улыбается Робинс на этот раз чистосердечно.
- И проказа, - добавляю я, видя, как улыбка эта столь же естественно меркнет.
Было два часа. Я водил лучом фонарика по кустам и деревьям, ощупывая сонную тишь глубокой ночи. Я видел переливающееся серебро экранов — телевизоры не выключали до рассвета, и старые ужастики помогали страдающим бессонницей коротать ночь. Время от времени рация в машине с шипеньем сообщала о том, какие кварталы уже обыскали.
- Простите?
Так продолжалось всю ночь, каждый квартал был осмотрен и проверен, помечен на карте в управлении, но по-прежнему — никаких следов исчезнувшего ребенка. Я объехал свою собственную улицу, поравнялся со своим домом, осветил фонарем угрожающее слово «СВИНЬЯ», которое представлялось ребятам воплощением зла и порока.
- Но вы же не собираетесь с ним целоваться, как, впрочем, и он с вами, - успокаиваю я. - Затем, на Востоке это достаточно популярная болезнь, и страшатся ее здесь гораздо менее, чем у вас. Вам к тому же сорок шесть...
- Да-а...
Конечно, о злобе и пороке они и понятия не имели — пока.
- А инкубационный период лепры достигает иногда двадцати лет. У вас есть все шансы умереть больным проказой от рака, о проказе не подозревая...
Мне был нужен союзник, кто-то способный отогнать овладевшую мной печаль.
Мы подходим к автомобилю.
- А вы шутник, мистер Тао, - берется он за ручку дверцы. Я позвоню вам... Шутник!
Лаял Макс. Он услышал мою машину. По крайней мере, я надеялся, что он загавкал на ее шум, а не лаял так всю ночь.
Сквозь внезапный озноб, застилающее красной чернотой глаза солнце, хоровод мыслей, я отвечаю про себя и себе, что шутки порой не что иное, как вызов ситуации, когда совсем не до шуток...
И смутно открывается тайная суть сна... Она - в том прошлом, что начиналось от первого прикосновения рук матери до ускользающих мгновений уже настоящего, где я оцепенело смотрю на кирпичного цвета пыль, убегающую от тупо устремленной куда-то машины. И объяснить эту понятную суть невозможно так же, как невозможно вспомнить лицо матери, которое я бы узнал из тысячи лиц.
После ночи поисков, после долгих часов крайней усталости и взбадривания черным кофе в управлении, уже готовый все закончить и отправиться спать, я выпустил Макса и позволил ему трусить рядом с машиной, которую вел на малой скорости. Мы снова оказались на улице, где жила девочка. До ее дома оставалось совсем немного, когда Макс остановился на мостовой, взвизгнул, а потом залаял на что-то в куче листьев у обочины.
3.
Я остановил машину, вылез, медленно опустился на колени у кучи и смел листья. Под ними лежал изогнутый, в перьях, проволочный каркас с двумя сломанными крыльями. Желтоватый свет фонарика выхватил из мрака лицо.
И я не мистер Тао, не доктор Тао, а маленький, темный Катти, служка. И встань передо мною зеркало, там бы обязан был появиться Катти - улыбчиво пресмыкающийся в нише тускло освещенного кабинета, среди строгого блеска эбеновых шкафов, застывших громоздкой стражей у стен; а под опекой их письменный стол, вонзивший медные тигровые лапы ножек в кашмирский ковер; стол, словно готовый прыгнуть, и за ним водящий пилочкой по ногтям иссохший живой божок.
Словно найти спящего ангела, потерявшегося между миром живых и миром мертвых.
Рачьи руки его в коричневых старческих пятнах, а глазные впадины бурого, изжеванного морщинами лица глубоки настолько, что кажутся темными очками. Сейчас он, свистя пленками отбитых легких, снимет халат, и я увижу два глянцевых вишневых пятнышка на его костистой, как у ящера, спине - вестников той болезни, что внушает трепет мистеру Робинсу, а впрочем, может, товарищу Робинсу, и не трепет, а обыкновенное отвращение, кто знает...
А потом я увидел листья, слипшиеся от крови. Я прикоснулся к девочке, она уже окостенела. Она была мертва несколько часов.
Шлепок ладони, и сверк иглы шприца тонет в этой искалеченной старой плоти; упруго скользит в прозрачной пластмассе цилиндрик поршня, отсчитывая деления. Какая продуманная целесообразность, завершенность и даже красота в этом грошовом шприце в сравнении с жалко идущей мурашками кожей мыслящего создания, миллионера, повелителя сотен рабов. Удивительно, вещи в своей простоте прекраснее и надежнее, чем их творцы и хозяева.
Макс потянул носом и заскулил. Потом вздохнул и затих. Я взял его к себе в машину и вызвал подмогу.
Терпение оставляет Чан Ванли; судорога сводит его мышцы в продолговатые желваки, и он стонет - укол в самом деле болезненный.
Было трудно подбирать слова в разговоре с диспетчером. Рация шипела, Лойс что-то говорила мне, но я ее не слышал. Я смотрел на маленький, одиноко стоявший пожарный гидрант, раскрашенный под ополченца времен Войны за независимость.
- Все? - злобно цедит он, когда я бросаю шприц в корзину для бумаг.
- Теперь - пульс...
Я снова вылез из машины и, стоя над кучей листьев, поглядел назад, вдоль улицы. Осмысливая жуткую правду происшедшего, я уставился на следы шин, оставленные автомобилем, когда он сделал зигзаг на мокрых листьях.
Я кладу пальцы на его запястье и на сонную артерию.
В вялой, далекой глубине - шевеление старческой крови, вьющейся совно сквозь вату.
Пульс для меня - не просто биения и секунды, не просто эхо сердца; пульс - посол, знающий десятки секретов, но он лукав, неоткровенен, и разговор с ним как разговор с монахом секты дзен: намек, чей смысл подчас лишь в ритме слова, и пауза, и снова намек.
Глава 2
Чан Ванли застывает, с достоинством блаженствуя. Мои пальцы приятны ему их чутким, настойчивым вниманием. В этот момент между нами - гармония. Ее торжество растет, как басовая нота. Сейчас нас, безумно недвижимых, охватит некий светящийся ореол, а может, это будет сияние до крайности напряженных биополей и, в озарении их, мы канем в иной октант пространства, оставшись в нем навсегда.
Я рушу все.
Тело увезли не сразу. Шеф запросил помощи у коронера и отдела расследования несчастных случаев. Было уже почти девять утра, когда девочку наконец забрали, но остался призрачный абрис, начерченный мелом. Картинка напоминала скорее погрузившегося в зимнюю спячку зверька, нежели останки ребенка после наезда машины.
- Мне надо попасть в Тибет. - Я отстраняю руки. - Запас трав на исходе.
Меня отрядили за кофе и пончиками. Я выложил их на стол, вынесенный на улицу. Один из экспертов подошел к столу и взял кофе. Я слышал, как он сказал репортеру:
- Сейчас... никак, - отрезает Чан Ванли, с неудовольствием поднимая тяжесть набрякших век.
— Смерть была мгновенной.
- Но у вас ухудшение, - предостерегаю озабоченно.
Безыскусное утешение.
- А... в смысле... трав для меня?
- Конечно! И... для клиники заодно...
Эксперт продолжал:
- Хорошо. На следующей неделе... мы поговорим. Как Хьюи? Он запахивается в халат, разминает длинную, тонкую сигарету.
- Как обычно... - Я равнодушно вскидываю брови. - Пьет.
— Кто-то сейчас спокойно сидит дома и, возможно, даже не подозревает, что убил ребенка.
- Но хоть какая-то польза от него есть?
- Это... нелегкий вопрос.
Он обернулся и увидел, что я слушаю. Репортер тоже меня заметил.
- С ним надо что-то делать. - Чан Ванли пусто смотрит поверх моей головы. В глазах его - эбеновый отсвет шкафов. Видимо, он представляет облик Хьюи. - Мерзавец распускается год от года все больше и больше. Но он не болтлив, у него были заслуги... А Робинс? Он навещал вас?
— Это вы ее нашли? — Свой вопрос репортер адресовал мне.
- Ничего серьезного, - пускаю смешок. - Повышенная настороженность к своей персоне и некоторый интерес к экстравагантности наших методов лечения. Правда, есть неполадки с давлением... Но я исследую его всесторонне, не волнуйтесь. Иглотерапия, отвары!..
- Да. - Веки одобрительно смыкаются. - Пусть он останется доволен. И вами в том числе. Это серьезный и нужный человек. Но! - Чан Ванли откидывается в кресле, тень абажура скрывает его, и видны лишь темные провалы глазных впадин и угроза в них. - Никаких посторонних бесед. Вы врач и только врач!
Я кивнул.
- Но именно так и обстоит дело, - пытаюсь сострить я.
Репортер спросил мое имя и что я думаю об этой трагедии. Я не стал ничего говорить, только назвал время, когда нашел девочку.
- Я очень доволен вами, - звучит в ответ, и маятник спины снова выносит восковое лицо и кисть с сигаретой в конус света. Дым торопливо бежит в нем мелкими тающими волнами. - Вы поставили на ноги моих парней после той последней переделки, в какую они угодили, а я думал, им уже не выкарабкаться... Верные прекрасные парни. А... вот что хотел спросить... У вас какие-то странности в отношении женщин. Или вы... однолюб? Не стоит, право... Пора бы... У меня есть пара милых танцовщиц. Одна вьетнамка... Ею можно любоваться часами. Я пришлю ее...
Эксперт покачал головой. Я был виновен во всем, показывал он своим видом, поскольку не удержал порядок в хаосе минувшей ночи.
- Уверяю вас, что...
- А не надо уверять. Это - подарок старшего брата, и не принять его... Затем. Мне нужен... вернее, нужны морально здоровые люди, неврастеников презираю. И еще. Хьюи - бывший христианин, ваш уборщик... ну тот, индус, - вишнуист...
— Детям сходит с рук только то, что власти им позволяют, — сказал он.
- Я приму обряд посвящения в веру в любой назначенный мне день, - откликаюсь я.
- Далее. Вы читаете лекции в университете, и у вас что-то... какой-то конфликт?
И репортер записал это.
Ход примитивный, но я изображаю замешательство, дабы старая гиена насладилась им, полагая, что устрашила меня показухой своего всеведения.
- О, чисто научные расхождения во мнениях с коллегами. Многие, знаете ли, в отдельных случаях категорически не признают гомеопатию, а поклоняются исключительно скальпелю. Хирургии.
Эксперт оглядел улицу, и мы проследили его взгляд до черных и желтых мусорных мешков, набитых листьями (некоторые лопнули по всей ширине от ударов машин), и оранжевого месива размозженных тыкв — их либо выбросили из машин, либо поставили, точно отрубленные головы, соблазняя старшеклассников прокатиться по ним. Такого рода празднование вошло в обычай, оно стало тем, что олицетворял Хэллоуин: дома, где водится нечисть, костры, озаряющие округу, разрешенное безумие, чучела наших собственных страхов и суеверий, восходящих к темным временам осенних праздников сбора урожая и ритуальных жертвоприношений.
- Мы можем переубедить их... У нас тоже есть скальпели.
Но эту смерть, это жертвоприношение украшали полицейская лента, трепещущая под холодным дождем, да шипящие и дымящие вспышки, одевающие все химической белизной, которая режет глаза. Съемочная площадка, вот как это выглядело.
Лойс вызвала меня по рации. В конце улицы остановился школьный автобус. От меня требовалось зайти в каждый дом на улице, забрать детей и проводить их до автобуса. Лойс сказала:
- Это излишне, благодарю.
— Мать вне опасности.
- Ну... смотрите сами.
Чан Ванли бережно гасит сигарету и берет золотой карандашик. Пухлые шторки век скрывают глаза, голова подается вбок, замирая на вытянутой шее, будто он прислушивается к неразличимому звуку, а лицо внезапно начинает приобретать выражение сладостного, почти безумного восторга.
— Она знает, что девочка умерла?
Чан Ванли уходит во вселенную самого себя.
Наступило молчание, потом Лойс прошептала:
— Нет.
— Почему люди, которые хотят умереть, не могут этого сделать? — спросил я.
Аудиенция закончена.
— С тобой все в порядке, Лоренс?
— Нет.
Я, почтительно пятясь, отступаю к двери - идеально черной, ибо свет не достигает ее, распадаясь вздорно по стенам-шкафам. На ум приходит фраза, почерпнутая, вероятно, из забытой книги: \"Черная дыра\" - выход в иной космос, иной космос...
Я снова вылез из машины под холодную изморось и пошел по домам. В некоторых из них на экранах была видна эта самая улица в прямом эфире. Было жутковато переводить взгляд с телевизора на ту же улицу. А в одном доме я увидел на экране самого себя. Тип с камерой наводил ее прямо на меня.
- Ваша... эта... история, - сообщается мне на прощание из вселенной Чан Ванли, - печальна, но она подала мне... Ладно, идите.
Я велел младшим детям взяться за руки и повел цепь несовершеннолетних каторжан к школьному автобусу. Они были как личинки в своих толстых пальтишках с изображениями любимых телевизионных персонажей — Микки-Мауса, Чудо-Женщины, Супермена. В руках у них были коробки с завтраком, на которых красовались яркие Скуби-Ду и Мой Маленький Пони. Камера следовала за нами.
Молодая репортерша спросила:
Карандашик плавной дугой следует к чистому листу бумаги.
— Как себя чувствуете, ребята?
Господин Чан Ванли - признанный лирический поэт. Изысканный и странный. Печальная история - это Элви.
Один мальчик робко ответил:
4.
— Мне нельзя говорить с чужими.
И может быть, в этих словах отразился весь ужас того, во что мы превратились.
Элви, любовь моя. Ты снова здесь, рядом, и будь благословенна человеческая память, возвращающая мне тот день, солнечный и холодный день января, когда дюны желто-зеленых волн под рябым от пятен облаков небом тянулись к берегу, и ветер стучал парусами сампанов, и кружии над гранеными столбами небоскребов фантики дельтапланов, и была ты, Элви. Вот же ты, и море в твоих глазах, и бриз задувает спутанные пряди волос на загорелое лицо, и ты поправляешь их тонкой рукой, и пузырятся рукава блузки, надетой на голое тело; вот же ты - стройная беспечная молодость.
Репортерша не унималась:
Она путешествовала.
— Но я ведь не чужая. Это же телевидение!
Простая, веселая девчонка из провинциальной Америки.
Другой, бойкий не по летам мальчуган отрезал: «Без комментариев!» — будто какой-нибудь искушенный политический пройдоха, и репортерша осеклась. Это выглядело так, словно сценарий был известен и мы только ждали нужной реплики.
Заработала деньги и теперь тратила их, познавая мир. Ничего больше. Гонконг был последним пунктом ее вольных странствий. И был я - случайный человек, и была любовь нечаянная, мимолетная, должная окончиться ложью прощания, когда, сознавая бессмыслицу этой лжи, все же возводят усердно и хлопотно карточный ее домик крапленой колодой слов о недолгой разлуке, скорой встрече и уходят, взаимно забыв все, а уж ложь - конечно.
Желтый автобус стоял в конце улицы. Я знал шофера: чревовещатель-любитель, он всегда держал на коленях своего болванчика Лорда Шарики. Ручонки Лорда Шарики лежали на рулевом колесе, голова наклонена набок, лицо расплылось в улыбке, как будто снаружи ничего не произошло. Ребятишки забрались в автобус и с места в карьер принялись рассказывать ему, что случилось.
Но было не так. Потому что не было лжи. Впрочем, неверно. Человек правдив, когда он один, общение рождает неправду. Вот откуда отшельники, избегающие всех, даже подобных себе. Надев и сняв маску, утрачиваешь лицо обретенное, и кончается вечное утро. Опять ждать.
У Лорда Шарики было непробиваемо счастливое лицо, но шофер заставил его глаза выразить огорчение, подвигав ими туда-сюда. Потом закрыл двери, автобус отъехал от обочины и свернул в соседнюю улицу.
В то время глубины еще не открылись во мне. Я был отдельно от мира, я просто фотографировал его в то время.
Пленка памяти. Черно-белые, цветные кадры.
Был ли я весел в то время? Не помню.
Жизнь моя, и доныне мне непонятная, виделась тогда темным, запутанным коридором, чья даль угадывалась не более чем на шаг. Кабинет терапевта, маленькая аптека на торговой улочке, неприятное знакомство с \"налоговым инспектором\" господина Чан Ванли и - ощущение зыбкой временности всего происходящего со мной; ощущение в ту пору еще острое, это сейчас оно часть натуры, алгоритм мышления и даже привычка, что чем-то сродни любимому вечернему коктейлю.
В полутемных коридорах мэрии стояла жутковатая тишина. Дело шло к десяти часам. Полицейское управление было как бы довеском к зданию мэрии — трейлер двойной ширины соединялся с основным строением сходнями вроде трапа, который подают к самолету. Трейлер на колесах. Мы называли его мобильным отделом. Средства на постоянную пристройку испрашивались многократно, но в них неизменно отказывали. Силы правопорядка, если их можно назвать силами, сидели на голодном пайке из-за урезанного бюджета, и нам оставалось только клянчить помощь в управлении шерифа, у которого мы оказались на шее. У нас даже собственной тюрьмы не было.
У человека множество вкусовых ассоциаций.
Вкус мудрости. Нелепо.
Шеф встретил меня в дверях своего кабинета. На стене за его письменным столом красовалась огромная щука с разинутой пастью — благодаря этой рыбине шеф когда-то получил приз. Вероятно, это была самая крупная добыча из тех, что он поймал на рыбалке или исполняя служебный долг. Под щукой на золотой пластинке, вделанной в полированное красное дерево, была выгравирована надпись: «Рыба меня боится».
Но все-таки я познал его, когда, живя заведомо преходящим, открыл, что приходяще все. Банальность в итоге непостижимая. К ней, как к горячему утюгу, прикасаются на мгновение. У некоторых боль ожога забывается быстро, иные же мучаются ею постоянно. Это - мудрые. Кажется, я стал мудр. Но не счастлив, ибо глупец, считающий себя вечным, счастлив в своей суете более.
— Мне крайне неприятно, — сказал шеф, — но не могли бы вы отказаться от отгула? Возможно, вы понадобитесь на денек-другой. Мы вам все возместим, договорились?
Итак, тогда я был попросту молод. А первое испытание молодости - любовь. В ней - суть добра, но не ума. Любящие также верят, что они вечны. И потеря этой веры одним - крах для другого.
Однако и слепая любовь прозревает.
— Конечно.
Был вечер. Первый вечер, когда никуда не хотелось ехать, идти и вообще ничего не хотелось. Комната. Двое.
— Вот что, дайте мне несколько минут, я тут кое-что закончу. Выпейте кофе. Я приду к вам в комнату отдыха. — И он выпроводил меня из кабинета.
Видимо, ей желалось семьи. Или определенности, по крайней мере. Как каждой женщине. Да, конечно. А я в этой внезапной унылости первого, почти семейного вечера лениво и праздно желал продолжения беспечного сна, потому что пробуждение означало предопределение будущего, а как предопределить то, чего нет?
В комнате отдыха сидела Лойс и смотрела телевизор. У ее головы завивалась струйка табачного дыма. Свой завтрак — яичницу с гренками — она отставила в сторону.
Основа бытия текущего была проста: действовать по обстоятельствам. То бишь: спать, вкушать, заниматься чем нравится - значит, медициной, - и ждать... Клиника, вступление в братство ради той же клиники были всего лишь обстоятельствами, хотя они складывались в систему, в жизнь и несли в себе ее смысл. Но Элви... Что я мог сказать ей о многоликости обреченного не иметь лица?
Я просил ее не спешить... Я был уверен - неведомые мои начальники не станут чинить мне преград, но все-таки хотел ответа... потому что это был бы ответ на многое остро волнующее меня и теперь. В частности, как распорядятся мной дальше, на что рассчитывать, имею ли я право выбора и желаний? Просил не спешить... Я не стал бы просить этого, зная свою судьбу наперед, но кто ведает, каким будет его следующий шаг в темноте коридора? Хотя что эти оправдания перед собой, самые бесполезные из оправданий...