— И все же я не понимаю, зачем понадобилось ее перевозить, — говорю я, когда Альфи уходит наверх за своими фигурками. — Видео нет, а Мари уже мертва. Мама вполне могла бы остаться во Флинстеде. Ей ведь здесь нравилось.

Майкл вздыхает. Мы обсуждали это так много раз, что он, должно быть, уже сыт по горло, но у него еще хватает терпения пережевывать все снова.

— Это слишком большой риск. Нам неизвестно, кому еще могла рассказать об этом Мари. То, что она не сказала Карен, еще не значит, что она не сообщила кому-то другому. Тем более что Карен теперь все знает, не так ли? И хотя она поклялась никогда не делать это достоянием публики, откуда нам знать, что однажды она не передумает? И ты действительно веришь, что она не захочет поделиться с собственным мужем?

Я знаю, что она обещала не делать этого, но он ее муж. Почему бы ей не довериться ему?

Майкл бросает на меня косой взгляд:

— Вполне вероятно, что Карен уже это сделала.

Я знаю, о чем он думает, — если об этом узнают, нам тоже придется переехать. Либо остаться и пережидать бурю. Терпеть людей, шепчущихся за нашими спинами, репортеров, пытающихся проникнуть в наш дом. Вот это была бы история: «Растерянная дочь обнаруживает, что ее мать — печально известная детоубийца Салли Макгоуэн».

Я беру письмо, присланное мне Карен, — то самое, которое пришло через несколько дней после моего возвращения из больницы и которое я с тех пор читаю и перечитываю. На сей раз я просто смотрю на конверт.

— Карен провела всю жизнь под впечатлением от смерти дяди. Она своими глазами видела, что это сделало с ее бабушкой и матерью, и хочет, чтобы это закончилось. Она не желает, чтобы Хейли росла, зная, что ее бабушка использовала невинного ребенка как пешку для мести. Карен пишет, что если бы ей было известно, что Мари узнала маму, — она смогла бы уговорить ее ничего не предпринимать. Но Мари знала о чувствах Карен по этому поводу, поэтому держала все при себе. Ты читал ее письмо. Ты все знаешь. Она не похожа на свою мать. Она понимает, что моя мама была такой же жертвой в этой истории, как и Робби.

— Беда в том, что некоторых людей никогда в этом не убедишь, — говорит Майкл. — Для них не имеет значения, что Робби сам налетел на нож. В их глазах она была хулиганкой с ножом в руках, и это делает ее виновной.

— Ты тоже так думаешь?

Он качает головой:

— Нет. Она была задирой, потому что насилие — это все, что она когда-либо видела. Возможно, она ненавидела то, что отец делал с ней и с ее мамой, но где-то в глубине души она и любила его. Потому что он был ее отцом, и он не злился каждую минуту каждого дня. Иногда он бывал с ней и мил. И с ее мамой тоже. Вот так семейным насильникам все сходит с рук годами.

Он придвигается ближе и целует меня. Даже не знаю, что бы я делала, если бы Майкл не заботился о нас с Альфи последние пару недель. В моей душе бушует столько эмоций. Большую часть времени я просто сижу на диване, уставившись в экран телевизора. Хуже всего то, что я переживаю это снова и снова. Не только шок от того, что я узнала о маме и о том, кто она такая — то есть кем она была раньше, — но и ужас от того, что случилось потом, когда я думала, будто Альфи в опасности.

Вчера мы с Карен разговаривали по телефону.

«Я сохраню твой секрет, Джо, — пообещала она. — Это продолжалось достаточно долго и должно закончиться прямо сейчас. На нас с тобой. Мама и бабушка разрушили свои жизни, пытаясь отомстить. Я не позволю, чтобы то же самое случилось со мной и Хейли».

Я сказала ей, что очень сожалею о случившемся с ее мамой, что чувствую себя виноватой, но Карен ответила, что я не должна испытывать вины. И добавила, что это лучше той смерти, что ее ожидала. Испытывать боль в течение нескольких месяцев подряд, перед тем как рак возьмет верх.

Самое ужасное, я тоже чувствую себя так, будто потеряла свою маму, поскольку, хотя мы и можем переписываться и говорить по телефону, «Скайпу» или «ФейсТайм», это совсем не то же самое, что жить по соседству. А по поводу нашей новой встречи — есть большая вероятность, что на сей раз маму отправят за границу. Куда-то далеко, очень далеко. И увидеться будет непросто.

Звонит телефон, и Майкл вскакивает, хватая трубку в соседней комнате. Теперь он так яростно защищает меня от любого беспокойства, что я ощущаю себя будто внутри пузыря, изолированной от реального мира и его вторжений. Но это не будет длиться вечно. Рано или поздно мне придется собраться с силами и вернуться к подобию нормальной жизни. Нам всем придется вернуться к нашей новой нормальности.

Через пять минут Майкл возвращается.

— Это звонил Дэйв. Они с Кэрол передают привет и надеются, что болит уже меньше. Он просил передать, что ты можешь не выходить на работу столько, сколько понадобится. — Он снова садится на диван. — Он также рассказал, что Сьюзен Марчант передумала продавать дом. Видимо, муж ее соседки — бухгалтер, и когда они узнали, что она собирается пожертвовать вырученные деньги на благотворительность, он побеседовал с ней, и Сьюзен выяснила, что может просто пожертвовать дом, не проходя через волокиту его продажи, сэкономив на агентских гонорарах и получив большой налоговый вычет в придачу. Дэйв говорил очень раздраженно.

Ой. Мэдди, должно быть, намотала на ус мои слова о том, что Сьюзен не хочет денег, и поговорила с ней. Ну что ж, эта бедная женщина заслуживает той удачи, какую только может получить после всего пережитого. И если Мэдди права и Энн Уилсон действительно повесила те фотографии на витрину магазина Сони Мартинс, то в этом тоже есть своя справедливость.

Я прижимаюсь к Майклу. Ну, насколько я вообще могу прижаться с дурацкой повязкой.

— Майкл, есть одна вещь, о которой я тебя еще не просила.

— Я знаю, и сейчас самое время.

— О чем ты?

— О, прости. — Он ухмыляется. — Я подумал, что ты собираешься сделать мне предложение.

— Нет, идиот! Я хотела сказать, что надеюсь, ты больше не хочешь писать эту книгу.

Майкл смеется в ответ:

— Вероятно, нет, учитывая все обстоятельства. — Он целует меня в губы. — Некоторые истории лучше не рассказывать, верно?



На этот раз море совсем другое. Теплое море. Океан, если уж быть точной. Волны здесь крупнее, достаточно большие, чтобы кататься на доске для серфинга. Иногда я наблюдаю за толпами серфингистов, ожидающих подходящую волну в нужном месте, чтобы пронестись на ее гребне, согнув колени и вытянув руки для равновесия.

Такая грация и красота.

Такая смелость и сила.

Порой я иду в один из тихих заливов, чтобы посидеть и почитать или поплавать, когда мне нужно остыть. Песок — белый, мягкий и горячий — прилипает к моим ногам. Моим ступням шестого размера с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями, которые я совсем недавно начала красить в пастельные тона. Розовые, розовато-лиловые и нежно-голубые.

Здесь достаточно безопасно. Преходящая толпа туристов. Серфингисты и их подружки. Постоянно меняющиеся бармены и обслуживающий персонал. Никто не обращает особого внимания на бледнокожую пожилую женщину с красивыми пальцами ног, которая сидит в большой широкополой шляпе и темных очках, уткнувшись носом в книгу.

Я люблю выбирать себе место с осторожностью. Не слишком близко к воде, но достаточно далеко от кафе, которые тянутся вдоль пляжа, так что меня не беспокоит шум или запах жареного мяса. Мне нравится сидеть рядом с молодыми семьями и, если возможно, с маленькими мальчиками, которые немного похожи на Альфи. Достаточно близко, чтобы наблюдать, как они копают ямки в песке. Достаточно близко, чтобы поймать их пляжные мячи, если ветер подует в мою сторону, и отбросить назад в обмен на одну из их застенчивых мальчишеских улыбок.

По ее словам, они скоро приедут навестить меня, она и Альфи, и, хотя я жажду их видеть, слышать и осязать, иногда я сомневаюсь и думаю, не будет ли это чересчур. Чересчур много для нас. Я думаю, может, лучше оставить все как есть и просто общаться по электронной почте. Мило и анонимно. Хорошо и безопасно. Потому что если я увижу их снова, если дотронусь до них, то никогда не захочу их отпускать, а я должна. Должна. Они ни за что не осядут здесь, а я не могу вернуться. Я никогда не смогу вернуться. Теперь не смогу. За мной охотятся. За мной всегда будут охотиться. Это цена, которую я плачу за свое прошлое. За ту роковую, фатальную секунду, которую я отмотала бы назад, если б могла.

Я закрываю глаза от солнца и снова оказываюсь там. В этой холодной, темной кухне. Пятна плесени на стене. Грязный тряпичный коврик на полу. Только я и Робби Харрис. Все остальные ушли. Все остальные убежали, как и должны были, с криками. Они ждали, что я пойду за ними. Ожидали, что я это сделаю.

Но Робби продолжал ныть. «Позволь мне быть „злодеем“. Дай мне нож!» А потом Робби схватил его, порезав себе пальцы, и начал кричать. Я просто хотела, чтобы он перестал. Я просто хотела, чтобы он заткнулся и постоял минуту спокойно, и я могла бы увидеть, насколько глубока его рана. Я знала, что делать, когда у кого-то идет кровь. Знала, что нужно туго перевязать рану. Я собиралась снять кардиган и воспользоваться им. Но Робби не умолкал. Он не желал стоять спокойно.

Ярость охватила меня, как огонь. Огонь, пылающий в моем сердце.

Так что я позволила Робби получить его. Нож. Я позволила ему получить его.

Выражение признательности

Многие люди помогали мне на пути к изданию этой книги, и я хочу поблагодарить их всех.

Моего мужа, Рашида Кару, за понимание моей потребности писать, постоянную веру в меня и сильное плечо; мою группу писателей (куда входят Дебора Кле, Пола Гайвер, Анита Белли, Джеральд Хорнсби, Кэтрин Рендалл и Джанин Сван) за их острые как бритва навыки критики и ободряющую дружбу; моих преподавателей из «Академии Фабер» — Мэгги Джи и Ричарда Скиннера, а также моих сокурсников (особенно Питера Говарда, Сьюзен де Вилльерс, Ханну Кокс, Ричарда О’Халлорана, Брэндона Чиверса и Ханиф Мельбурн) — за их воодушевление и отзывы о «романах, которые вышли раньше»; моего агента Аманду Престон — за ее мудрость, энергию и творческую проницательность; моих редакторов Сару Адамс и Наташу Барсби, а также остальную чрезвычайно талантливую команду «Transworld» — за их энтузиазм и поддержку «Сплетни».