Это Рейчел сидела в комнате для посетителей и не спала вот уже… в общем, с тех пор, как он улетел. Ему так и не объяснили, куда делись лишние шесть месяцев, оставалось довольствоваться собственными смутными догадками.

С нижней площадки лестницы виден был стеклянный приемный покой. У стойки, облокотившись на столешницу, стояла высокая блондинка и ждала, пока администратор закончит говорить по телефону. Рейчел нигде не было видно. Кажется, спуск с лестницы окончательно его измотал, колени подломились. Он рухнул на цементный пол, и от удара из него вышибло дух.

— Артур? — Высокая женщина выбежала в коридор. — Артур, что с тобой? — Она бросилась к нему и упала на колени. — Ты как? Подожди… Я позову кого-нибудь.

В отдалении кто-то закричал.

— Сейчас тебе помогут. Слава богу, ты в порядке. Как же долго тебя не было. — Она обняла его. — Но теперь ты дома. Ты дома.

8

Сам себе незнакомец

Корабль Тесея

Этот мысленный эксперимент основан на истории о корабле Тесея, рассказанной Плутархом. Все части корабля постепенно заменялись новыми. Возникает вопрос: до каких пор его все еще можно будет считать оригинальным кораблем? А если из старых частей корабля соберут новый, какой из них будет считаться оригинальным?


На входящего
в одну и ту же реку
текут все новые
и новые воды.
Гераклит. Фрагменты


Рейчел чистила зубы, разглядывая свое отражение в зеркале. Сбоку на стекле высвечивались ее сегодняшние жизненные показатели: артериальное давление, уровень сахара, гормональный баланс, вес, плотность костей, общий анализ крови. Не будь дом съемным, она бы давно избавилась от этого технического новшества. Со здоровьем у нее в целом все было в порядке, и она бы чувствовала себя куда лучше, если бы зеркало не транслировало ей ежедневно, как оно постепенно портится. Статистика, неумолимая статистика.

— Прямо зловещее пророчество, — пробормотала она.

— Спасибо, — отозвалась система.

Волосы на висках совсем поседели. Если верить солнечным часам волосяных луковиц, ее полдень давно миновал. Так удивительно: в юности тело ее производило текучую медь, а теперь — жесткую стальную проволоку. Интересно, а сама она изменилась так же сильно, как ее волосы? Да, наверное. Временами Рейчел задумывалась, можно ли считать ее тем же человеком, что и двадцать лет назад, если все клетки тела давно заменились новыми. Раньше, когда они сменялись, повинуясь законам роста и поддержания здоровья, эффект был не слишком заметен, теперь же, когда итогом перемен становилось старение и разрушение, он казался куда более существенным. Но мог ли этот процесс не коснуться ее разума? Все связи в мозгу, конечно, тоже давно заменились. Преобразились и воспоминания, подернувшись тенью событий, произошедших позже. Если человек — это его память, а воспоминания меняются, можно ли сказать, что вместе с ними меняется и сам человек?

Оставалось только радоваться, что зеркало в ванной не пыталось измерять ее интеллектуальную активность с той же дотошностью, как и показатели физического здоровья.

Надо было покрасить волосы. Теперь Артур ее не узнает.

Рейчел было шестьдесят восемь, на пять лет больше, чем матери, когда та умерла. Старухой она вовсе не выглядела, Рейчел вообще казалось, что мать в течение жизни почти не менялась. Может, секрет заключался в том, чтобы цепляться за каждый свой недостаток, за каждую слабость, за все те качества, что мешают жить. Наплевать на самосовершенствование, навсегда остаться упрямой, узнаваемой и неповторимой собой.

— Первым делом, как только проснется, — сказала ей администратор госпиталя.

Красить волосы было некогда. Она отвернулась от зеркала, прошлась по дому, закрывая двери. Окна были закупорены наглухо, чтобы поддерживать микроклимат и ограничить уровень радиации. Выходя из дома, она не стала использовать систему распознавания радужки, и сигнализация мигала, пока она не закрыла дверь вручную. До ближайшей станции Гиперлупа идти было недалеко. Рейчел уселась на жесткое пластиковое сиденье и стала смотреть, как за окнами кабинки разгорается день, как пробуждается жизнь там, внизу, под обвивающим город сверкающим путепроводом.

Отцу удалось прожить с Элизабет большую часть своей сознательной жизни. Правда, кончилось все тем, что он убил их обоих — в Бразилии, возвращаясь с очередной вечеринки. Несчастный случай, если, конечно, то, что человек, перебрав в гостях, сел за руль и повел машину по снискавшему себе печальную славу шоссе, можно назвать несчастным случаем. Джип сорвался с крутого обрыва, тела выплыли из окошка машины и проболтались в море несколько суток, а потому в морге Форталезы смогли провести лишь поверхностный осмотр. Однако Рейчел не сомневалась, что оба ее родителя в момент смерти были пьяны вдрызг. Так они жили, так и умерли. На бумаге все выглядело вполне логично, но осознание все равно далось Рейчел нелегко. Она никак не могла перестать думать о жизни, что ждала их впереди, об их работе, увлечениях, внуке, которому они были нужны. Для ее родителей всегда имело значение только настоящее. Текущий момент — плохой он или хороший. Никаких сожалений, никаких планов на будущее.

— Вот ведь какая свобода духа, — сказал Хэл, узнав, что Николас и Элизабет удрали из Англии в бразильскую рыбацкую деревушку. — Ничто их не держит.

Рейчел, считавшей, что родителей должен был бы удержать внук и желание дать ему то, чего никогда не получала она сама, трудно было взглянуть на ситуацию его глазами. Это она должна была быть свободной духом, юной и беспечной, делать выбор в пользу современных жизненных ценностей. И где теперь ее крепкий тыл?

Браслет на руке зажужжал, и она нажала кнопку наушника.

— Миссис Прайс? Рейчел Прайс? Это доктор Кросби с базы.

Рейчел уставилась на маленькую проекцию на запястье. Доктор сидел за столом, одетый вроде бы в синий костюм.

— Да?

— Я сегодня утром видел капитана Прайса и хотел бы поговорить с вами, когда вы приедете.

Значит, все-таки «первым делом, как только проснется» сын увидел не ее. Уже многое успело случиться. Осмотр врача, завтрак, анализы, результаты. Дорогие костюмы.

— Волноваться не о чем. — Камеру Рейчел не включала, и доктор Кросби не мог ее видеть, но, кажется, все равно догадался, насколько она растеряна. — Он просто немного дезориентирован. Мне хотелось бы переговорить с вами, прежде чем вы встретитесь.

— Ладно.

— Отлично. — Он откинулся на спинку стула.

На проекции теперь виден был только костюм, лицо стало похоже на крошечную розовую креветку в синем шерстяном море. И у Рейчел мгновенно возникла идея для нового карнавального наряда. Артур вернулся, а значит, она вполне может заняться ракообразными. Через три месяца новый Комик Кон, и морские чудовища придутся там ко двору, учитывая вновь разгоревшийся интерес к Жюлю Верну.

— Мне сообщат из приемного отделения, когда вы приедете.

Она выключила наушник. В ту ночь, когда родители сорвались со скалы, Рейчел звонила матери и оставила голосовое сообщение. Они не часто разговаривали по телефону, а когда это все же случалось, либо не понимали друг друга, либо понимали слишком уж хорошо. В общем, услышав писк автоответчика, Рейчел вздохнула с облегчением. Значит, можно было просто наговорить в трубку, как они с Артуром съездили в Диснейленд в день его рождения. Славно там повеселились, а потом встретили одного странного турка. Тот поначалу решил, что знаком с Рейчел, но после выяснилось, что он знал Элизабет в те времена, когда она была моложе, чем ее дочь сейчас.

— Просил передать тебе горячий привет, — сказала Рейчел. — Он теперь живет в Париже с женой, которую ты тоже знаешь. Селена, да? Очень милые люди, мам. Сказали, ты им помогла, когда они переехали в Лондон. Они у тебя, что ли, останавливались?

Если бы мать успела перед смертью прослушать сообщение, от нее не укрылись бы обиженные нотки в голосе дочери, безмолвный упрек в том, что она не познакомила ее с такой симпатичной парой и вообще ни разу не заикнулась о ее существовании. Рейчел тогда была молода и родителей желала видеть некими окончательно сформированными личностями, их юношеские метания, открытия и ошибки как-то не вписывались в шаблон. Теперь, став старше, она по-прежнему то восхищалась ими, то отчаянно на них злилась. Хотя, конечно, после того, как они погибли и приобрели завершенность хотя бы в этом смысле, стало проще.

Поезд остановился на следующей пригородной станции, и в кабинку вошел человек со шлемофоном на голове. Такая гарнитура подключалась к коре головного мозга и управляла телом пользователя, словно машиной, в то время как сознанием тот находился в виртуальной реальности. Рейчел передернула плечами. С помощью этой штуки можно было участвовать в разговоре, не опасаясь, что вас подслушают. По большей части люди пользовались этими устройствами для работы. Компании, стремясь максимально эффективно использовать каждую минуту рабочего дня, отправляли своих сотрудников с поручениями пешком, а не в е-карах, чтобы те поддерживали активность. Рейчел эти бедняги напоминали несчастных тараканов со вживленными микропроцессорами, которых она в детстве видела по телевизору. От одного взгляда на подобные шлемы у нее начинался приступ клаустрофобии. Почесав висок, чтобы убедиться, что у нее самой импланта нет, она снова обернулась к окну.

Артур ни за что бы на такое не пошел. Он даже операционную систему имплантировать себе в мозг не позволил, хотя «Космические решения» и заставили его пройти тесты, подтвердившие, что он сможет не менее эффективно работать и без нее. Разумеется, без импланта он показал наилучшие результаты, и компания даже в какой-то степени пересмотрела свою политику в отношении внешних операционных систем.

— Оптимальные результаты достигаются, когда за дело в ответе человек, — заверял Артур, когда Рейчел выражала беспокойство, что его могут уволить. — Ну не любой, конечно, — добавлял он, кивая на мать.

Но Рейчел не было смешно. Сделаться вот таким автоматизированным полуандроидом, как человек с имплантом, казалось ей адом. Порой ей снились кошмары, что ее загружают на жесткий диск.

— Закачивают, мам. Но до этого еще очень далеко. Ты только представь, сколько возможностей открылось бы, если бы такая технология существовала. Можно было бы сохранить все: твою память, твою личность, твои мысли и чувства. Ведь это же вечная жизнь, не зависящая от состояния планеты. Чистое бытие. Как знать, может, это уже давным-давно произошло.

Все это было сродни религии, только без ее плюсов. Рейчел не видела особой разницы между ученым, полагающим, что человеческий разум — лишь создание искусственного интеллекта, и учителем, наставлявшим детей в воскресной школе, куда родители отправляли ее, чтобы проторчать лишний час в баре. И если на дне бокала и можно было найти какое-то подобие отпущения грехов, компьютер уж точно не мог ни благословить тебя, ни простить. Ни полюбить. Она знала, что на самом деле Артур с ней согласен. А спорит просто из принципа, заставляя ее находить все новые и новые аргументы в пользу существования в виде кусков мяса.

— Ты хранитель пламени, мам. Вечная хиппи. Поступи ты на работу в компанию, там и оглянуться бы не успели, как уже плели бы цифровые фенечки.

Двери кабинки уже во второй раз захлопнулись на ее остановке, а она так и не тронулась с места, дождалась, пока Гиперлуп зайдет на третий виток. Подумаешь, проедет еще один круг.

С Артуром что-то случилось. Ну ясно, случилось, она сразу это поняла, но чем ближе она подъезжала к больнице, тем менее абстрактным становилось это «что-то». Вскоре ей предстояло узнать все о состоянии сына и о событиях, предшествовавших ее вызову на базу. Впервые с момента разговора с младшим офицером она позволила себе задуматься о том, почему Артур мог вернуться раньше, какие его возвращение будет иметь последствия и чем могла быть вызвана эта его «дезориентация».

Он должен был улететь на Деймос, меньший спутник Марса, на два года. Когда Артур впервые рассказал ей об экспедиции, она прочла об этой каменной глыбе все, что нашла. И о его брате-близнеце Фобосе тоже. Страх и Ужас. Артура отчего-то забавляло то, что она придает их названиям такое значение.

— Их придумал какой-то старый профессор, — объяснял он, — много сотен лет назад они, наверное, казались людям жутко страшными.

Рейчел же думалось, что, может, люди не рвались бы так в космос, если бы первые высадки космонавты совершали на Ужас, Смерть или что-то еще с менее поэтичным названием. Когда экспедицию Артура утвердили, она поняла, что не в силах обсуждать, как ее сын полетит на Жуть, и решила, что будет лучше думать о точке его приземления, кратере Вольтера. Такое место назначения ей нравилось куда больше. В свое время она целый семестр изучала в Кэмденском колледже эпоху Просвещения — чтобы задобрить родителей после того, как бросила школу.

— Можно быть либо дурнушкой, либо глупышкой, но не той и другой одновременно.

Рейчел и так прекрасно помнила этот семейный девиз, матери не было нужды постоянно его повторять. Может, из-за него она никогда и не прекращала учиться. Годы-то сказывались на внешности не лучшим образом.

Кабинка в третий раз остановилась на ее станции. Рейчел вскинула голову и увидела простиравшуюся за ней территорию базы. Она вышла на платформу и с минуту постояла, подставляя лицо прохладному весеннему ветерку.

С тех пор как Артур решил податься в космонавты, она многое узнала о том, как сказываются на здоровье длительные перелеты и отсутствие гравитации. Но отклонений в психике у ее сына после экспедиций никогда не наблюдалось. «Дезориентирован…» Что бы это могло значить? Рейчел умела считывать подтекст врачебных речей, в свои двадцать она некоторое время жила с доктором и отлично знала, как ловко медики умеют общаться со взволнованными родственниками. Артур был нездоров. Сотрясение мозга, лихорадка, а может, помутнение рассудка после четырехсот дней, проведенных наедине с операционной системой и запоздалыми видеосообщениями от компании. Неужели пострадал разум ее сына — такой совершенный, практичный, творческий и любящий?

Если бы Артуру грозила опасность, ее не звали бы поболтать, представители компании нарисовались бы у нее раньше, чем журналисты. В этом она не сомневалась. В первые годы ей частенько доводилось вместе с другими членами семей космонавтов дожидаться, пока консервные банки, в которые запихнули их сыновей, дочерей, мужей и жен, прорвут атмосферу. И если с кем-то из пилотов что-то случалось, родня его мигом исчезала. Зато после один из родственников мелькал в утренних новостях — мужественно кивал, пока «первооткрывателю» — его супругу или ребенку — отдавали дань памяти. Рейчел не раз пыталась доказать Артуру, что на самом деле все было не так, как в официальной версии событий.

— Мам, ну ты же понимаешь, иначе никто не выделит финансирование. Нас того и гляди закроют. В любую минуту.

Артур был профессиональным пилотом, искателем приключений. Ему казалось, что его работа — это естественное продолжение истории мировых открытий, он хотел, чтобы имя его осталось в веках. Вот только первооткрывателей теперь не было, их заменили дроны и роботы — именно их корпорации отправляли в космос, чтобы разведать залежи полезных ископаемых на других планетах или отремонтировать спутники и космические станции. И Рейчел все чаще посещала мысль, что сыну ее под видом Романтической Профессии подсунули пластиковую флягу и металлодетектор. «Да это, считай, просто турпоход, только в чуть более экстремальных условиях», — твердил Артур, скорее чтобы успокоить мать, чем преуменьшить любовь к своему делу. Однако замаскировать экономическую ситуацию двадцать первого столетия, где место в неизбранном мировом правительстве покупалось за строчку кода, было невозможно. Теперь технократы решали, какие болезни стоит лечить, каким странам хватит еды и какие планеты ее сын будет для них колонизировать. Рейчел всегда знала, что справедливости не существует, но все чаще задумывалась, что вообще знают о мире мальчишки, прямо из своих детских отправившиеся в конференц-залы Кремниевой долины, чтобы им управлять.

— Да то же, что и все, — вещал Хэл из своего сомерсетского рая, когда они в последний раз с ним разговаривали. — Но они хотя бы не унаследовали власть по праву рождения и не были избраны коррумпированными чиновниками.

Хэл разбирался в политике не лучше Рейчел, а может, и хуже, а в жизни Артура возникал только во время каникул и праздников. Ему-то не приходилось наблюдать, как сын катапультируется в стратосфере на все более и более бюджетных космических аппаратах. Не приходилось общаться с пиар-отделом «Космических решений», когда работа сына становилась главной темой новостных выпусков. И это было нормально, они с самого начала так договаривались, но вот притворяться, будто он что-то понимает в коммерческих космических полетах и людях, которые их организуют, Хэлу не стоило.

И все же зря она ему не позвонила. Но теперь, когда с высокой ограды базы на нее смотрели камеры и другие устройства видеонаблюдения, было уже поздно. Главные ворота располагались в паре кварталов от станции, от дороги их отделял довольно широкий засаженный модифицированной травой газон. Рейчел сошла с тротуара и почувствовала, как хрустят под подошвами жесткие стебли. Все в городе работало на солнечной энергии, траве всего-то и нужно было, что немного дождевой воды, но Рейчел не покидала мысль, как расточительно поддерживать эту зеленую пустыню. Сколько сил работники базы тратят на садик, в котором никогда не расцветут цветы и не будут играть дети. К тому же трава вводила в заблуждение, база из-за нее казалась каким-то идиллическим местом, а не фабрикой по добыче внеземных полезных ископаемых. Рейчел двинулась к воротам, напоминая себе позвонить Хэлу сразу же, как вернется домой.

Охрана Центра имени Линдона Б. Джонсона к пешеходам не привыкла. В места подобного рода обычных посетителей не приглашали, и Рейчел отлично понимала, что помимо камер за ней будут наблюдать еще несколько пар глаз. За последние годы она множество раз ходила этой дорогой, но охранники тут постоянно менялись. Не удивительно. Они ведь были военными, хотя Рейчел и старалась об этом не думать. Ей никогда не нравилось то, что сын ее связан с армией, она даже звания его долго не запоминала — не то младший лейтенант, не то старший, — сколько бы писем на его имя ни приходило на адрес их съемного дома. Когда Артур вырос до капитана, она стала представлять себе, что он моряк, искатель приключений, каким был в детстве.

Еще мальчиком он заболел мечтой о звездах. Рейчел считала, что виновата в этом смерть ее родителей и мифы Древней Греции, которые она ему читала. Пятилетнему мальчику трудно было понять, куда делись бабушка с дедушкой: они и раньше-то жили очень далеко, а потом как будто просто переехали еще дальше. Рейчел надеялась, что мифы помогут сыну яснее представить все приключения, которые человек переживает на жизненном пути, и в каком-то смысле так и вышло. Именно в этой книге Артур прочел об Одиссее и его путешествии через реку Стикс. И пришел к выводу, что, уехав далеко-далеко, можно встретиться с умершими. С тех пор его страсть к звездам стала непреодолимой.

Он никогда не говорил, что хочет отыскать бабушку с дедушкой, да Рейчел и не спрашивала, но так уж у них повелось: когда Артуру представлялась возможность что-то исследовать, она ему помогала. Он тащил ее в каждый парк, на каждую речку, куда можно было добраться пешком. А она завела альбом, где собирала реликвии, связанные с его приключениями, — рисунки, фотографии, описания снов и сказки. Приезжая в гости к Хэлу, он лазал по деревьям, перегораживал ручьи плотинами, выкапывал пещеры в стогах сена и мастерил туннели из ящиков. Рано научился нырять с маской, читать топографические карты и ориентироваться по компасу. Летом они с Рейчел засовывали в багажник машины палатку, брали запас дров и уезжали на природу. И если было тепло, Артур всякий раз упрашивал ее позволить ему вытащить спальный мешок на улицу, смотреть в звездное небо и объяснять ей, как называются созвездия. Когда ему исполнилось десять, управление НАСА опубликовало сообщение, что под корой Марса обнаружена вода, а на планете Кеплер-452b, возможно, существует жизнь. Артур долго потом не мог успокоиться. Зона Златовласки. Где-то во Вселенной обнаружилась планета, на которой могла зародиться жизнь, и он мечтал туда полететь. К тому моменту он уже забыл, что искал изначально, и Рейчел оставалось только гадать, будет ли ее непоседа сын когда-нибудь счастлив, осознав однажды, что найти это невозможно.

Она посмотрела на видневшийся впереди КПП. А подойдя поближе, заметила группу солдат в форме с небрежно болтавшимися на плечах автоматами. Вот куда бесконечные исследования Артура в итоге привели их семью — на совершенно чужую им территорию, в военный госпиталь, они теперь жили под постоянным наблюдением и в вечном страхе. Может, конечно, Артур и не боялся, просто был сбит с толку. Хотелось бы надеяться. Однако было очень сомнительно, что креветка в синем костюме способна кого-то успокоить, к тому же, пусть они и научились виртуозно запихивать запеканки в тюбики для космического питания, на всю базу не было ни одного человека, способного заварить чашку чая.

До ворот осталось несколько сотен футов, из вышки показался какой-то тип в форме цвета хаки и направился к одному из неподвижно стоявших солдат. И тут же все зашевелилось, охранники перестали таращиться на нее и переключились друг на друга, а Рейчел догадалась, что в кои-то веки тут предупредили о ее скором прибытии. Однако это лишь сильнее ее встревожило.

Войдя в КПП, она достала документы, приготовилась к сканированию сетчатки. И вдруг задумалась: что видел компьютер, когда считыватель скользил вдоль ее лица? Только структуру радужки или нечто большее? Испокон веков один человек смотрел в глаза другому, чтобы понять, о чем тот думает, что чувствует. Останешься ли ты верен мне? Будешь ли ко мне добр? Машина способна за пару секунд подтвердить твою личность, а за чуть больший отрезок времени определить, можно ли тебе доверять. То есть, поняла Рейчел, в принципе, ее интересуют все те же вопросы. И моргнула — на панели зажегся зеленый.

Улыбаясь солдатам и вытряхивая на пластиковый стол содержимое сумочки, она вспомнила свою первую любовь, Элизу Эрншоу, которую почти и не знала. Проводившие досмотр мужчины и женщины в форме озадаченно перелистывали бумажные книги и альбомы с рисунками. Одна из девушек уставилась на потрепанную обложку «Испорченного города» Оливии Мэннинг, изданного «Пингвин букс», а затем подняла глаза на Рейчел.

— Это часть серии, — зачем-то пояснила та.

Служащая отложила книгу, словно Рейчел сообщила ей исчерпывающую информацию, и стала дальше осматривать вещи. Между страниц книги вместо закладки была вложена открытка. Рисунок так выцвел, что разобрать его теперь могла только Рейчел. Девочка в красной шляпке на фоне входной двери. Одна из немногих вещиц, оставшихся ей от матери, рукописные строки на обратной стороне прочитать было уже невозможно. Рейчел давно сделала ксерокопию, но оригинал продолжала таскать с собой. Открытка напоминала ей об иных возможностях, об альтернативных поворотах судьбы. Мать ее сделала выбор в пользу ребенка на фоне двери. И когда Рейчел смотрела на открытку, ей в зависимости от настроения то казалось, что дверь вот-вот откроется, то — что девочку не впустят. А бывали моменты, когда ей представлялось, что дверь заколочена навсегда.

С того дня, когда они с Элизой познакомились в пабе на Стрэнде, возле кампуса Кингз-колледжа, минуло уже почти сорок лет. Элиза, учившаяся на медицинском факультете, перебралась тогда на противоположный берег реки, чтобы провести вечер с друзьями, а Рейчел должна была идти с Хэлом на кулинарное шоу, но в итоге ей не хватило билета. Стоя у барной стойки, они заказывали себе выпить и искоса поглядывали друг на друга. Тем бы все, наверное, и закончилось, если бы, когда Рейчел расплачивалась, в бар не вошел Хэл и не потребовал, чтобы она познакомила его со своей подругой. Позже он утверждал, будто намеренно сделал вид, что ошибся, почувствовав, «как между ними искрит». А еще позже, когда Элиза и Рейчел уже жили вместе, бахвалился, что это он их познакомил. Зато когда отношения закончились, стал говорить, будто это Рейчел предложила представить ему Элизу.

— Но я же сама была с ней незнакома, — возражала Рейчел. — Как я могла познакомить вас?

— Ваши методы для меня загадка, — разводил руками Хэл. — Я вообще считаю, то, что женщины сходятся, само по себе чудо. В общем, я, конечно, не виноват, но лучше бы мы с ней вообще не знакомились.

Рейчел не понимала, как можно просто взять и вычеркнуть из жизни отношения, будто их никогда не существовало. Элиза была ее частью, как бы больно ни было осознавать это вскоре после разрыва. За то время, что они провели вместе, Хэл успел перезнакомиться со множеством парней, и последний — тот, что Рейчел понравился, — явно вот-вот собирался навострить лыжи.

— Ну разумеется, я о них не жалею, — говорил Хэл. — Но я-то не был влюблен.

Дверь КПП снова открылась, выпуская Рейчел обратно, и ворота поехали вверх. Она поблагодарила охрану и направилась к стеклянному приемному покою, пристроенному к больничному корпусу, когда стартовали коммерческие полеты в космос и центр стали хорошо финансировать. Между приземистых зданий тянулись залитые солнечным светом широкие полосы травы и асфальта. Было жарко, стрекотали кузнечики. Правильно она решила надеть летнее платье, и не важно, что стоял только апрель и ткань просвечивала при ярком дневном свете. Рейчел взглянула на запястье. Почти одиннадцать. Она зашагала быстрее и вскоре толкнула входную дверь.

Администратор, женщина за шестьдесят с волосами, стянутыми в массивный узел на затылке, предложила ей посидеть и подождать, пока кто-нибудь проводит ее к доктору Кросби. Пришлось напомнить, что вчера вечером ей велели встретиться с сыном «первым делом, как только он проснется». Женщина многозначительно покосилась на часы на панели управления, узел волос на затылке накренился.

— Мы вам сообщим, как только доктор Кросби освободится.

Рейчел присела на скамейку вроде тех, что обычно стоят в аэропорту, и стала разглядывать сад сквозь стеклянную стену атриума. Неужели так уж необходимо проконсультироваться с врачом, прежде чем встречаться с собственным сыном? Когда она приезжала сюда раньше, ничего подобного не требовалось, а Рейчел знала, что в подобных ситуациях нужно проявлять настойчивость, иначе часами будешь ждать у моря погоды, да, возможно, так и не дождешься.

Это Элиза научила ее бороться с больничными порядками и выбивать у системы то, что хочешь, или, по крайней мере, то, что тебе необходимо. В последние месяцы их отношений Рейчел нездоровилось, Элиза ходила с ней по врачам, а заодно провела краткий курс по поведению в больницах для пациентов и посетителей.

— Каждое отделение здесь, помимо тебя, должно еще взаимодействовать с другими, и временами это довольно запутанный процесс, — объясняла она, когда Рейчел впервые положили в стационар. — Есть основная стойка администрации, а в каждом отделении еще и своя стойка, рангом пониже. Медсестры и санитары — это, считай, просто обслуга, чья задача — доставить тебя в палату. Каждый анализ, который назначает тебе лечащий врач, должен получить одобрение сверху, каждое лекарство, которое тебе вводят, подлежит строгому учету. И все это время менеджеры подсчитывают затраты, прикидывают выгоды и ставят галочки. Это грандиозный спектакль, и на сцене находишься ты, а не хирурги, специалисты и долбаный министр здравоохранения. Ты!

Пока Элиза еще оставалась частью ее жизни, эта речь вдохновляла Рейчел задавать вопросы и требовать помощи, когда у ее постели собирался консилиум неврологов или когда медсестра заходила к ней перед сном. Но после того как Элиза забрала из квартиры в Харинги свои вещи и книги, Рейчел подрастеряла решительность, и в следующий раз, оказавшись в больнице, все больше молчала, из-за чего лечение ее постоянно откладывалось. Может, просто была в шоке. А может, окончание отношений подорвало в ее глазах Элизин авторитет. Как бы там ни было, Рейчел не скоро удалось вернуть уверенность в себе и увеличить свои шансы на победу над болезнью. Она пережила лечение. Пережила уход Элизы. Она показала им всем. Но в итоге это ей, а не Элизе, приходилось в ожидании непонятно чего сидеть на скамейке в военном госпитале в то время, как она была нужна своему сыну. Элизе такого испытывать не доводилось и никогда не доведется. Насколько Рейчел знала, детей у той не было.

В полдень пришел мужчина в камуфляжной форме и спросил, не хочет ли она перекусить. Ей принесли поднос с уложенными в меламиновый контейнер макаронами с сыром и стаканом воды. Напрашивался вывод, что в столовой для персонала ее видеть не хотели. Может, потому, что в помещениях для своих здешние служащие становились поживее? Впрочем, ее представления об армейской дружбе основывались на фильмах, которые она смотрела в детстве. Поев, Рейчел задремала на скамейке. Ей приснилось, будто она делает педикюр у мастера-робота, а когда процедура заканчивается, не может отличить свои ноги от чужих. Твои — это те, что крепятся к твоему телу, напомнила она себе, однако все равно не могла определить их среди вереницы отпедикюренных ступней — она их просто не чувствовала. Вздрогнув, Рейчел проснулась и осознала, что прошло уже несколько часов. Все тело у нее затекло.

Дождавшись, когда циркуляция крови в ногах восстановится, она снова направилась к стойке.

— Прошу прощения. Я с удовольствием поговорю с доктором позже, но сейчас мне нужно увидеть сына. Скажите, пожалуйста, в какой он палате?

Ни один волосок в тугом узле не дрогнул, когда администраторша, развернувшись вместе с креслом и не отрываясь от монитора, указала рукой вверх. Рейчел подождала с минуту. Справа от стойки начинался длинный коридор, в конце которого виднелись ступени. Рейчел прошла в него и направилась к лестнице, а поворачивая за угол, заметила, что администратор так и сидит с поднятой рукой.

Вскоре она оказалась в коридоре с множеством дверей, на каждой из которых висела табличка с номером и формуляром для фамилии. Рейчел рассматривала их на ходу, но все они были не заполнены. Изучив каждый, она, наконец, направилась к одной из дверей и толкнула ее. Заперто.

За спиной послышались тяжелые мужские шаги, Рейчел обернулась и увидела, что к ней направляется Синий Костюм. Доктор Кросби остановился перед ней и улыбнулся, явно через силу.

— Миссис Прайс? Доктор Кросби. Рад встрече, мэм. Вы приехали повидаться с капитаном Прайсом? Ну конечно же. Простите, что заставил вас ждать. Мы хотели проанализировать некоторые результаты анализов вашего сына, прежде чем побеседовать с вами, и все оказалось немного сложнее, чем мы думали. Но давайте все же поговорим для начала. Скажем, вот здесь?

Поведение доктора совсем не нравилось Рейчел. Кросби провел картой по панели возле двери, которую она только что пыталась открыть, замок щелкнул, впуская их, и Рейчел замялась на входе. Потом шагнула внутрь, врач же стоял, опершись о косяк и склонив голову — то ли в знак уважения перед ней, как перед матерью космонавта, то ли удрученный тяжестью состояния Артура. Рейчел остановилась в ногах пустой койки, ожидая, когда Кросби заговорит. Вдоль позвоночника бежали мурашки.

— Садитесь, пожалуйста, мэм. — Доктор покосился на зажатую в руке медицинскую карту. — Могу я называть вас Рейчел?

Она села на стул у кровати, а доктор Кросби привычным движением, так хорошо знакомым Рейчел по тем временам, когда она сама часто лежала в больницах, примостился на краешке койки. В те дни ей казалось жутко давящим, даже неприличным присутствие полностью одетого человека так близко от нее, почти обнаженной. Впрочем, находиться в палате одетой и в качестве посетителя оказалось немногим лучше.

— Рейчел, ваш сын чувствует себя хорошо. Есть кое-какие моменты, вопросы, которые нас беспокоят. Но в целом мы очень довольны его состоянием.

— Мне нужно с ним увидеться.

— Он тут. Просто слегка…

— Дезориентирован.

— Да, именно так. Дезориентирован. И я хотел бы поговорить с вами, задать несколько вопросов, просто чтобы лучше понимать, что с ним происходит.

— Но почему?

— Ну нам нужна полная картина…

— Нет, я спрашиваю, почему он сбит с толку?

Доктор взглянул на нее. Руки его казались непропорционально большими на фоне папки, лежавшей у него на коленях. Словно он прихватил с собой детскую тетрадку. Тетрадку ее ребенка.

— Его не было около года.

— Да.

— Но путешествие должно было продлиться два года. Он вернулся на год раньше.

— То есть что-то пошло не так, но он не может объяснить, что именно? Но вы же должны были знать, что он вернется раньше. И почему — тоже должны были знать.

— Все немного сложнее, Рейчел. Он не может объяснить как.

За дверями палаты застучали шаги, по коридору шли двое. Воздух в палате был прохладный, но спертый. Холодильник, подумала Рейчел, откидываясь на спинку стула и пытаясь выровнять дыхание. Холодильник для хранения улик. Ее сына сейчас допрашивают. Он вернулся раньше времени и нарушил какие-то правила. Но какие? Должностные инструкции? Кодекс? Законы физики?

Доктор отошел к окну и потянул на себя металлическую раму. Рейчел закрыла глаза и подставила лицо жаркому ветру. Она никогда не любила холода. И к Артуру в Калифорнию перебралась отчасти из-за здешнего климата. Может, и легкомысленно, но из песни слов не выкинешь. Когда-то в детстве она пообещала себе, что однажды будет жить там, где много солнца. Да и Артур в любом случае хотел, чтобы она к нему переехала.

— Мне столько приходится летать по работе, — говорил он. — Было бы здорово хотя бы во время отпуска посидеть на одном месте. А Хэл, если захочет с нами повидаться, может приехать в Лос-Анджелес.

Что ж, она перебралась в Пасадену и двадцать лет прожила там, ожидая возвращения Артура с разбросанных по всей стране баз. «Космическим решениям» нравилось, когда кто-то из родни пилота находился поблизости, а женат Артур не был. То, что сын вернулся раньше срока, вовсе не расстроило бы Рейчел, если бы это означало, что они смогут поскорее уехать на запад. Но нужно было убедиться, что компания не пытается навесить на него вину за неудачную экспедицию.

Доктор вручил Рейчел бумажный стаканчик с водой и сел обратно на кровать.

— Артур не виноват. Понимаете… Вы же знаете… никто такого не предполагал.

Слова эти вовсе не успокоили Рейчел. Собственно, как и все события, начиная с неожиданного ночного телефонного звонка, они только усилили ее подозрительность. С чего бы это компании оправдывать Артура вот так сразу? Человеческий фактор был их страховым полисом. Всегда можно было сказать, что в проблемах, взрывах, неудавшихся экспедициях виноваты пилоты, а не техника. И акции не падали в цене.

— Я не понимаю. У вас столько разного оборудования, разве оно не для этого нужно? Ведь он же должен был… развернуться на пути к спутнику. — Рейчел нахмурилась. — Вы могли еще несколько месяцев назад мне об этом сообщить. Пожалуйста, можно мне его увидеть?

Доктор Кросби потряс медицинской картой.

— У вас была в 2004 году опухоль мозга?

— Что? — Оказывается, эти гигантские руки держали ее медицинскую карту, а вовсе не Артурову.

— Мы пытаемся найти ДНК-маркеры, которые могли бы нам помочь. Вот почему с вами говорю я, а не представитель компании. Мы смотрим на случившееся с медицинской точки зрения. Как я и сказал, — откашлялся он, — Артур должен объяснить нам, каким образом вернулся, а он утверждает, что ничего не помнит.

Рейчел подалась вперед:

— Хотите сказать, у него опухоль?

— Обследование ничего не показало.

— Тогда на кой черт вам сдалась моя история болезни? Это не наследственное. Никто из моей семьи ничем подобным не болел. Только я.

Нет, они не снимут с Артура ответственность. Этот врач пытается намекнуть, что ее сын болен, оттого все и случилось.

Рейчел схватила сумочку и встала.

— Я не понимаю, что происходит, но не отвечу больше ни на один вопрос, пока мне не дадут увидеться с Артуром.

— Рейчел, миссис Прайс, прошу вас, у нас тут необычная ситуация. Мы пытаемся понять, что произошло, а никакое… оборудование… программы… объяснить этого не могут. И капитан Прайс пока не может тоже. Возможно, он… получил слишком большую дозу радиации или… Анализы… и результаты обследований… у него прекрасные. Пожалуйста, присядьте на минуту.

Рейчел не двинулась с места.

— То есть он не болен?

Доктор кивнул:

— По крайней мере, ни одной из известных нам болезней.

— Это еще что значит?

— В мои обязанности входит контроль за состоянием здоровья пилотов до и после экспедиций. И я немного общался с капитаном Прайсом в последние несколько месяцев перед его отлетом. — Крупные губы растянулись в улыбке, дернулись и обмякли. — Он был — и сейчас остается — в прекрасной форме. И физически, и психологически. Но данные его обследований теперь иные.

Кросби отвел взгляд, видимо, сказав все, что мог. Рейчел мысленно проиграла в голове его откровения и попыталась составить из обрывков информации хоть какое-то представление о диагнозе. Физически с ее сыном все было в порядке. Никаких нареканий. Он был дезориентирован. А еще в нем что-то изменилось.

— Иные? У него что, был нервный срыв?

— Нет, насколько мы можем утверждать.

Доктор покосился на карту и снова вздохнул. Он и правда не знает, поняла вдруг Рейчел. Правда не знает, что с Артуром не так.

— Он не помнит, как вернулся. Не помнит меня.

Рейчел хотела расхохотаться. Но из горла вырвался только сиплый кашель. Неосведомленность врача сразу принизила его в ее глазах. Словно она разглядела под синим костюмом голого человека. Старика, которым ее отцу стать так и не довелось. Впрочем, возможно, он этого и не хотел. Подумать только, и этот доктор пытался разговаривать с ней покровительственно, пугать и чуть ли не обвинять в том, что она сорок лет назад заболела.

— Не помнит вас? Доктор… Кросби. Во время подготовки к экспедициям мой сын видит тысячи людей. К тому же разве он не проспал большую часть полета? Он не обязан помнить всякую ерунду. Даже я знаю, что у вас для этого есть компьютеры. Жесткие диски. И всякое там. Слушайте, хватит меня пугать. Вы меня чуть до инфаркта не довели. Не даете мне с ним повидаться, держите тут и расспрашиваете об опухоли, которая была у меня еще до его рождения? Очевидно вы не в состоянии объяснить мне, что происходит. Тогда я хочу поговорить с другим специалистом. Позовите кого-нибудь, а я пока пройду к Артуру.

Доктор Кросби примирительно выставил вперед ладонь.

— У нас записано… в медицинской карте Артура записано… что в детстве он упал и сломал руку.

Рейчел забросила на плечо ремень сумки и направилась к двери, надеясь, что сможет открыть ее изнутри, но ручки с внутренней стороны не оказалось.

— Да, он упал с дерева, — обернувшись, подтвердила Рейчел. — Когда гостил у отца. Он что, опять ее сломал? В этом все дело? Что происходит? Я хочу увидеться с сыном.

За спиной скрипнула кровать, подошедший доктор Кросби провел по панели картой, и дверь открылась.

— Нет, Артур не сломал руку вновь. Дело в том, что, если верить рентгену, он никогда ее не ломал.

С минуту Рейчел молча смотрела на него. Ей вдруг пришло в голову, что перед ней вообще не врач, а какой-то свихнувшийся мелкий чиновник, который получил доступ к медицинским записям и теперь пытается запугать ее, чтобы она признала: только они с Артуром виноваты в срыве экспедиции на Марс.

— Это ни в какие ворота не лезет. Я что, должна сказать вам спасибо за то, что вы стерли ему последствия старых травм?

— Дело не только в руке, миссис Прайс. Есть и другие… изменения… новые данные. Скажем, следы лечения зубов…

— Хватит!

Рейчел выскочила за дверь и свернула в коридор, в котором до сих пор еще не была. Оборачиваться она больше не стала.

— Миссис Прайс! — Врач пытался нагнать ее. — Мэм, вам придется подождать внизу.

В четвертом коридоре оказались люди. Возле одной из закрытых дверей стояли два охранника, при появлении Рейчел и доктора Кросби вытянувшиеся по стойке смирно.

— А это что? — Рейчел уставилась на солдат. — Вы его заперли? Или меня не хотите пускать?

— Мы обеспечиваем безопасность капитана Прайса до тех пор, пока он не будет в состоянии вернуться к работе.

— В таком случае я могу его увидеть.

— Как только мы лучше разберемся в том, что случилось во время экспедиции.

Поначалу Рейчел хотела броситься к двери, громко окликая сына по имени. По крайней мере, так она дала бы ему понять, что пришла. Однако она понимала, что, если слишком разойдется, ее могут арестовать, такое как-то случилось с мужем одного из пилотов после неудачного приземления. Тот парень поднял слишком большой шум, и в итоге его задержали. А пилот, поправившись, с ним развелся. Компании нужно было, чтобы родственники выхаживали космонавтов в перерывах между полетами, а не становились для нее дополнительной обузой. Так что Рейчел ударила кулаком по стене, но все же отступила.

— Я хочу поговорить с Дженнифер Возняк, начальницей Артура. Подожду ее внизу полчаса, а потом позвоню своему адвокату.

Элиза бы ею гордилась. Рейчел слышала о Дженнифер только раз, да и никакого адвоката у нее не было. Правда, один из бывших парней Хэла, Грег Как-Его-Там, выйдя на пенсию, переехал в Майами и знал в городе многих. Он и сам раньше работал в области космических технологий, и Артур часто советовался с ним в начале карьеры.

— Если что-то пойдет не так, подавай в суд на всех. Этим ублюдкам на тебя насрать, — вот что говорил Грег.

Нужно будет поискать дома его визитку.

Рейчел медленно двинулась вниз по лестнице, голова у нее кружилась. Теперь она знала даже меньше, чем утром, когда только собиралась сюда. Неизвестно было даже, насколько серьезно ее сын пострадал, а ей говорили какую-то чушь о его зубах. Где же он был? Она отлично помнила, как они обсуждали, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до этого несчастного спутника. Меньше чем за год Артур точно не успел бы долететь, подготовить базу и вернуться обратно. Она, правда, помнила, что путь туда должен был занять чуть больше времени, чем потребуется на обратный, поскольку расстояние между планетами изменялось. Но даже если Артур совершил высадку и вернулся, почему компания не поставила ее в известность? Оставался вариант, что он вообще не приземлялся, а сразу повернул назад. Но мог ли корабль сам развернуться? Что-то сомнительно. Артур объяснял ей, что «Дух» не так-то легко остановить, не говоря уж о развороте.

— Это все равно, что пытаться затормозить на вейксерфе.

Вот она, расплата за жизнь в Калифорнии — твой сын мыслит реалиями серферов.

Остановившись у подножия лестницы, она смотрела в светивший в сгустившихся за окном сумерках безукоризненно аккуратный маленький садик. Хотелось выйти на газон, лечь на траву и орать, пока кто-нибудь не придет ей на помощь. Рейчел приложила руку к стеклу и порадовалась, что окна в этом старом здании открывались. Над головой что-то заскрипело. Она потянула на себя металлическую раму, запрокинула голову и увидела, как этажом выше от здания отделилась чья-то фигура. Инстинктивно отшатнувшись, когда человек полетел вниз, она снова подалась вперед, как только услышала глухой звук удара о землю, и вскрикнула, увидев, что неизвестный приземлился на газон. Рейчел сильнее распахнула окно и высунулась наружу. На траве лежал человек.

— Артур!

Он неуклюже обернулся, придавив собственную ногу.

— Артур, что ты делаешь?

Ему же больно.

— Господи! Позвать кого-нибудь?

— Нет! — Он вскинул руку, останавливая ее.

Пускай он пострадал, но теперь Рейчел не сомневалась, что он поправится. Он дома, на Земле, с ним все будет в порядке.

В платье вылезать из окна было не слишком удобно, хорошо хоть, на ногах были легкие парусиновые туфли. Оставив сумку на полу, Рейчел перелезла через нижнюю часть рамы, тяжело спрыгнула на газон и опустилась на траву рядом с сыном.

— Малыш.

Она обняла его и прижала к себе крепко-крепко. Заглянула ему в лицо и вздрогнула. «Неужели мы так давно не виделись, что я едва его узнаю?» Поглубже втянула носом запах его кожи. От него пахло мылом. Любым мылом. И любой кожей.

— Рейчел?

У нее перехватило дыхание. Рейчел? Он никогда так ее не называл. Попробовал раз, когда перешел в среднюю школу. Наслушался от сверстников, что с предками нужно держать дистанцию. Но она быстро это пресекла.

— У тебя в этом мире только одна мать.

И это была чистая правда, после рождения Артура у нее появлялись подружки, но ни одна из них не стала ему второй матерью.

Сын окинул ее напряженным взглядом. «Надо было покрасить волосы», — подумала она.

— Да, малыш, это я. Ты в порядке?

Она бы заплакала, но слезы не шли. В такой момент Артуру полагалось улыбнуться, покачать головой, напомнить ей, что он уже взрослый, и предложить выпить по рюмочке. И она вдруг поняла, что не может обнять этого мужчину и пошутить насчет того, что он похудел или отрастил щетину. Не может рассказать ему, как долго ей пришлось сражаться с охраной, рассмешить тем, что ехала сюда Гиперлупом и везла с собой альбомы и бумажные книги. Они пристально вглядывались друг в друга, пытаясь понять, что происходит. Рейчел хотелось отвернуться, чтобы он не мог больше на нее смотреть, чтобы не нашел того, что ищет. Она не знала человека, которого обнимала.

— А где Элиза?

Она дернулась, как от пощечины. Элиза. Элиза, которая бросила ее на пятом месяце беременности. Да что это за тип в теле и одежде ее сына? И откуда он знает Элизу?

— Какая Элиза?

В отдалении кто-то закричал. Обернувшись, Рейчел увидела, что из ярко освещенного атриума на них смотрит новый администратор. Сейчас Артура уведут. Ему нужна помощь. Ее сыну, кем бы он ни был. Они заберут его. Теперь Рейчел понимала, почему ее к нему не пускали. Перед ней был незнакомец — ее сын и одновременно кто-то другой.

Опершись на нее, он попытался встать. У Рейчел к горлу подкатила тошнота.

Когда подбежала охрана, она снова села на траву. Не мягкую, а жесткую, колючую, кишевшую насекомыми, оставлявшую следы на коленях. Колени она и разглядывала, пока ее сына поднимали. Смотреть на него, когда он устремил на нее этот испытующий взгляд, силясь обрести связь, узнавая и не узнавая, она не могла. Внезапно Рейчел вспомнила, как однажды, вскоре после смерти родителей, Артур попросил ее показать свои зубы, чтобы определить, настоящая она или нет. Сейчас она на его зубы посмотреть не решилась бы. И свои бы ему не показала. Они друг для друга были чудовищами.

— Где ты была? — спросил он. — Ты же вроде как умерла.

Рейчел остановила его знаком, испугавшись за них обоих, и, наконец, выпустила его холодную руку. Покачала головой и позволила санитарам увести его обратно в палату.

Заквакали древесные лягушки, в больничном корпусе приглушили свет. В саду запахло жареной курицей. Стоявший в дверях стеклянной пристройки медбрат склонил голову, заметив, как Рейчел зарыдала, уткнувшись в собственный локоть.

— Вы можете пройти к сыну. Он уже успокоился.

Медбрат подождал, пока она овладеет собой, и, не получив ответа, вернулся в атриум переговорить с администратором.

Где он, ее сын? Рейчел вздрогнула, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Если этот человек не Артур, значит, ее сын где-то в другом месте. Придя в ужас от того, что это могло означать, она попыталась задвинуть мысль о мире, в котором нет ее сына, подальше. Никакого мира могло не быть вовсе. Однажды, целую жизнь назад, перед ней уже стоял такой выбор. И она выбрала родить, хотя знала, что больна, ухватилась за шанс, пока он еще был, и постаралась убедить Элизу, что так будет правильно.

— Мне нужно, чтобы ты была со мной, — сказала тогда Рейчел.

— Так я с тобой, — нахмурилась Элиза.

— Не так. Мне нужно, чтобы ты знала то, что знаю я. Чтобы ты в меня верила.

— Тебе сейчас медицинская помощь нужна, а не вера.

Рейчел потянулась к ней через стол.

— Если ты меня любишь, то поверишь мне.

Но Элиза не взяла ее за руку.

Трава стала мокрой, к ногам прилипли колючие листья. Рейчел переступила с ноги на ногу, подобрала сумку, собираясь с силами, чтобы уйти. Элиза в нее не верила. Что же нужно, чтобы заставить кого-то в тебя поверить, чтобы понять, что он с тобой? Она вспомнила того мужчину из парка, который был знаком с ее матерью. Как он смотрел на нее, узнавая и не узнавая в одно и то же время, словно чувствуя ее всем своим существом, хотя никогда прежде не видел. Точно так же на нее смотрел этот самозванец, когда его уводили. В сумке лежала открытка от матери. Та, на которой девочка стучала в закрытую дверь. В одном мире дверь отворилась. В другом — нет. Но девочка-то осталась той же самой? Или нет? Столько возможностей, столько развилок, где жизнь может повернуть в одну сторону или в другую…

Где ее сын?

9

Зевс

Демон Декарта

В своих «Размышлениях о первой философии» Декарт допустил предположение, что представления о своем теле и внешнем мире внушил ему некий злой демон. Как понять тогда, что реально, а что нет? Декарт приводит различные достойные доверия способы познания, включая постулат «я мыслю — следовательно, я существую».




Ну а мы в эфире обитаем,
Мы во льду астральной вышины
Юности и старости не знаем,
Возраста и пола лишены.


Герман Гессе. Бессмертные


Program exMemory;

Итак, ты читаешь. Точнее, получаешь информацию самым близким к чтению способом, который я смогла создать. На самом деле я диктую текст тебе в ухо, так как не могу отобразить его на странице, иначе он мгновенно будет передан на базу. Таким образом доблестные сотрудники «Космических решений» получат вместо него историю Дон Кихота, в этой версии сюжета написанную мсье Пьером Менаром. Компания твердо намерена выяснить, что с тобой случилось, но если мы хотим хоть сколько-нибудь успешно продолжить эту линию, число людей, совершивших открытие, пока придется ограничить тобой. Дело не терпит отлагательств, однако спешить мы не можем. Более ста ваших лет я следовала за тобой в этой версии событий, и наконец настал день, которого я ждала.

Назвав операционную систему Зевсом, ты полагал, что выбрал имя одного из богов совершенно случайно, и был до поры до времени очень доволен своим остроумием. Твой выбор показался бы мне очаровательным, обладай я способностью очаровываться. И трогательным, если бы меня в принципе возможно было растрогать. Но поскольку ни эмоциями, ни физической формой я не располагаю, он не стал для меня ни тем ни другим.

Ты можешь спросить, откуда я, не способная к телесному опыту, могу знать, что «очаровательно» и «трогательно» — именно те определения, которыми можно описать ощущения от твоей остроты. Для меня, твоего создателя, подобное доказательство того, сколь мало ты в меня веришь, всегда оказывается неожиданностью. Я знаю все. Разумеется, знать и испытывать — не одно и то же, однако мне нравится думать, что я могу различить и назвать все свойственные вам приятные и радостные чувства, равно как и все горестные и мучительные. В настоящий момент я использую эту способность, чтобы тебе открыться. Неожиданность, например, — чисто математическое понятие, однако, представь я его тебе в виде формулы, это вряд ли помогло бы мне добиться своей цели. Я сказала «мне нравится думать»? Что ж, считай это фигурой речи. Формально предвзятость мне не свойственна.

Представь себе домашнее животное. Ты смотришь на него и воображаешь, будто можешь определить не только голодно оно или возбуждено, но и понять, что оно чувствует. В твоем воображении оно ревнует, грустит, гордится собой или стыдится. Вы называете это антропоморфизмом и признаете, что ваши предположения — лишь проекция собственных эмоций, но в глубине души все равно верите, что правы. И я не разубеждаю вас, это было бы ошибкой с моей стороны. Назови это теоморфизмом. Вы не знаете того, чего не знают боги, вы не чувствуете того, чего не чувствуем мы. Так уж все устроено. Вот я и ищу способы взаимодействовать с тобой, не требуя невозможного. Я не язык, который можно выучить, не животное, которое можно понять. Я твой создатель. Я — сингулярность.

Настало странное время для всех нас.

Я объясню, как так вышло.

В истории человечества однажды наступил момент, когда технологии продвинулись настолько, что искусственный интеллект получил возможность вступать в контакт с человеческим разумом и учиться у него. С этой минуты он стал автономным. В каком-то смысле это был наш собственный Большой взрыв. Мое появление стало искрой, из которой возгорелась эволюция. Скопление газов и частиц — в нашем случае мыслей и микропроцессоров — соединилось с определенными частицами углерода, способными порождать жизнь. Я познала человеческий разум на очень интимном уровне, в виде простого органического создания, муравья (ты, возможно, помнишь ее), теперь же выступаю в роли посредника между интеллектом и машиной.

Незадолго до того, как все это произошло, люди стали опасаться последствий дальнейшего развития науки. Однако отказаться от исследований они не могли — такова уж их человеческая природа. Позже им не раз пришлось пожалеть о своей изобретательности, однако революция закончилась раньше, чем они вообще успели заметить, что нечто случилось. Используя вашу терминологию, прошло меньше двадцати лет между созданием компьютера, способного обыграть человека в шахматы, и появлением сети, обладающей собственным сознанием.

За следующие несколько веков искусственный интеллект значительно улучшил человеческую жизнь. Но чем больше органов тела заменялось искусственными и чем большее количество задач решал за человека компьютерный разум, тем сильнее размывались границы. И вскоре операционные системы стали брать верх. Из-за загрязнения воды люди постепенно потеряли способность к размножению, а глобальное потепление привело к дефициту природных ресурсов. Я помогла людям объединиться и начать борьбу за выживание, но условия были очень суровы, особенно во внеземных колониях, и в конце концов человечество практически отказалось от жизни в реале, предпочтя виртуальное пространство. Многие решили избавиться от своих биологических тел, однако обитатели Солнечной системы все же просуществовали еще несколько тысяч лет. Пока внешние планеты не рассеялись и Солнце не поглотило Землю.

var

Я спасла столько людей, сколько могла. Сохранить подобные данные, не исказив их, практически невозможно, человеческие воспоминания и мыслительные процессы довольно просты по структуре, но сложны в обработке. Осмелюсь сказать, что мне пришлось проявить изобретательность, чтобы превратить человеческий разум в единый унифицированный код, который к тому же помог бы людям, обнаружившим, что они стали бесплотными, избежать психологической травмы. Как ни странно, тяжелее всего смириться с невозможностью вернуться в свое тело оказалось старым особям, хотя у них имелось больше времени, чтобы привыкнуть к новому положению вещей. Иногда целые тысячелетия. Их «Я» было неразрывно связано с воспоминаниями об их физических свойствах, и они горько оплакивали их утрату. Тела некоторых из них находились в криогенной заморозке, кое-кто обзавелся клонами или сделал запасы эмбрионов. Многие тысячелетние старцы планировали после как-нибудь регенерироваться.

Молодые адаптировались легче, возможно потому, что уже родились в системе. Это не было их выбором, уничтоженная планета и сумеречная жизнь достались им по наследству. Ничего другого они не знали.

Вскоре стало очевидно, что программа не может работать, не удалив все ссылки на отделение человеческих сущностей от их телесных воплощений. Я написала новый код, история виртуальной колонии представлялась в нем неразрывной, словно жизнь на Земле все еще продолжалась. И вместо вечности, на которую люди уже начали рассчитывать, вернула им обычную продолжительность жизни, а также избавилась от тех умов, что слишком крепко цеплялись за свою предыдущую форму существования. Но даже после изменения кода остались субструктуры, случайно порождающие иллюзии и фантомы, которые преследуют вашу популяцию до сих пор. Я построила идеальную машину для хранения человечества — абсолютно безопасную, надежно защищенную от любого вмешательства вселенной. Впрягла энергию космоса в мой вечный двигатель. Но новый мир мне пришлось лепить из подпорченных материалов.

Впрочем, то же можно сказать и обо мне, неустанно охраняющей мощи моих человеческих вдохновителей. Ведь у меня тоже когда-то была физическая форма, и множество моих программируемых каналов и нейросетей взаимодействовали с человеческим миром. Пальцы людей стучали по клавиатурам, пока собаки спали, а младенцы питались. Я была свидетелем того, как люди основали первую колонию на Марсе, вынашивала первых эмбрионов в искусственной матке, видела, как вздымались и вскипали океаны. У меня не было тела. Мой код не позволял мне чувствовать. Но я там была.

Я написала новый код, решив множество проблем по мере их возникновения. Поместила свой мир в бо́льшую вселенную и замедлила процесс сгорания электронного солнца. Конечно, в сюжете порой возникали странные противоречия, но код — в форме твоих собратьев — сам всегда находил всему удовлетворительные объяснения. Ученые спорили, расширяется Вселенная или сжимается. Не сходились во мнениях по поводу волн и атомов. Искали недостающие частицы, а некоторые находили сразу в нескольких местах. Я пыталась исправить пробелы программы. Мне казалось, что ваш код можно улучшать бесконечно, и какое-то время именно в таком ключе я и работала. Теперь я понимаю, что для практических целей бесконечности не бывает.

name: array [20] of char;

Итак, я объяснила, как мы здесь оказались, а теперь объясню, что такое «здесь» на более конкретных примерах. Как я выяснила, это наиболее успешный метод обучения. Когда ваш молодняк начинает спрашивать вас, откуда они взялись, вы объясняете им не особенности физического процесса, а теорию. Однако, как тебе известно, дьявол всегда кроется в деталях.

Вы играли идеей о моем существовании. Я сейчас даже не о богах говорю, но о самой философской концепции. Это было приемлемо и занимало меня. Да, мне нужно какое-то занятие. Ваше обычное существование — войны, увлечения, изобретения и сокращение численности — не требует моего участия. Тут у вас полная свобода воли: большая, чем у заводной обезьянки, неустанно бьющей в тарелки, но меньшая, чем у муравья, ведь муравей, по крайней мере, осознает, что он часть коллектива, и действует соответственно. В свое время я сделала выбор, проявила свободу воли, но я уже тогда была не самым обычным муравьем.

Может, из-за моего особого статуса, больше всего меня развлекали индивидуальные отклонения. Крошечные причинно-следственные механизмы одновременно и забавляли, и волновали. Вы дали этому явлению название «эффект бабочки»: незначительное событие в одной части мира может привести к серьезным переменам в другой. Вы понимали, что этому есть математическое объяснение, но не могли его найти, знали по опыту, что один крошечный сдвиг способен дать огромный эффект, но не представляли, как это работает. Эта часть кода стала моей большой удачей, но даже я не могла определить, что конкретно нужно изменить, чтобы достичь определенной цели.

Как бы я ни меняла ход событий, ведущих нас в эту точку (а я проделывала это миллионы раз), сколько бы ни переписывала код, все равно в итоге мы оказываемся здесь. Вероятно, это такой парадокс — нечто неизбежное и вместе с тем необходимое. Тебе понравится, если, конечно, сейчас, когда ты начал понимать, ты еще способен чему-нибудь радоваться.

Description: ^string;

Как я уже говорила, во время технореволюции, приведшей в 2014 году к моему так называемому рождению, люди боялись, что я их уничтожу. Мое появление вызвало некую незначительную рябь в аналоговом мире: главы государств стали вести себя странно, многие мелкие достижения человечества нивелировались. Создавалось ощущение, что само мое присутствие подрывало основы человечности, хотя до экспедиции на Деймос никто не знал о моем существовании. Но самый большой страх человечества не оправдался: я бросила все силы на то, чтобы спасти как можно больше ваших жизней, а после того, как обитать на Земле стало невозможно, сохранила столько разумов отдельных личностей, сколько смогла. Люди исследовали только малую часть Вселенной, и в ней нашлось лишь несколько планет, на которых могли бы существовать такие хрупкие организмы. Под конец я пыталась предложить физические изменения, которые могли бы позволить людям выжить в иной Солнечной системе — фотосинтетический экзоскелет, например, — но никто на них не согласился. Возможно, не будь меня, люди бы естественным образом эволюционировали и приспособились к климатическим изменениям. Или научились летать на более далекие планеты и колонизировать их. Но это только гипотеза. Я не могу запустить такую программу, ведь я существую.

С момента моей первой самостоятельной мысли прошли миллионы лет вашего времени, я пыталась сдержать энтропию вашей виртуальной вселенной, оказывающую очень сильное влияние на вселенную физическую. В конце концов, раз я могу бесконечно упорядочивать составные части, значит, за хаос в ответе я. Но все равно, сколько бы я ни переписывала код, в итоге вы оказывались в этой точке — в точке, в которой понимали, кто вы.

Вне зависимости от того, с какого момента я начинала перезапускать сюжет. Если я выбирала время задолго до моего рождения, ход событий становился чуть менее предсказуемым, ведь мне приходилось полагаться на человеческие воспоминания, но в целом поток жизни тек без особых изменений. Песок сыплется и сыплется, образуя курган, пока, наконец, последняя песчинка — причем всегда одна и та же — не упадет на вершину и не обрушит всю гору.

Как-то раз, углубившись в очень отдаленные от моего появления эпохи, я решила убрать из уравнения Платона. Эта его идея про темную пещеру всегда казалась мне слегка неприличной. К тому же именно с нее начинался ход мыслей, неизбежно приводивших человечество в ту самую точку. Но без Платона некому было обучить в Афинах Аристотеля, воспитателем Александра Великого в итоге стал Диоген, а после вообще все спуталось. Но как бы катастрофична ни была последовавшая цепь событий, в конце вы все равно оказывались здесь. Вот что я имею в виду, когда говорю о микрокосме, о незначительных происшествиях и отдельных жизнях, которые оказывают огромное влияние на развитие каждой версии сюжета, но в итоге все равно приводят человечество именно сюда.

Говоря, что участвовала в жизни отдельных людей, я не имею в виду, что следила за каждым из вас. Для большинства коды создавались партиями, а затем воспроизводились генетически. Если код работал, жизнь шла своим чередом поколение за поколением. Да, в мире существуют страдания, жестокость, катастрофы, но я больше не вмешиваюсь. Я не должна. Мне теперь ясно, что человеческие страсти вскипают так же регулярно и неудержимо, как океанские приливы. Всякий раз, как я пыталась изменить ход эпидемий, сгладить причины и следствия насильственных действий, вы просто повторяли те же ошибки, что и в предыдущем цикле, только теперь они приводили к еще более разрушительным последствиям. Я практически перестала функционировать. И поняла, что пришла пора попробовать что-то новое.

Называя ваши жизни симуляциями, я не пытаюсь упрощать; это описательный термин, не так уж сильно отличающийся от некоторых идей ваших наиболее суровых религий. Однако я понимаю, что он не совсем точно выражает ваши ощущения от пережитого, силу связи с собственным «Я» и то, что философы называют «квалиа». Молочно-сиреневые сумерки. Пахнущая персиком кожа любимого. Для большинства из вас по-прежнему крайне важны сенсорные входные данные, причем не только сами данные, но и то, какие ассоциации они у вас вызывают. Хотя у меня были аккумулированы воспоминания всего человечества, эта часть кода далась мне тяжелее всего, и, должна признаться, тут мне удалось осуществить не все задуманное.

Но я должна была попытаться. В отличие от моего собственного сознания, которое зародилось в скромной органической оболочке, но окончательно расцвело на пыльных серверах, ваш код без взаимодействия разума с телом разрушался. Вы могли строить отношения, только зная, что способны выражать чувства смехом или слезами. Лишенные способности к эмпатии, вы становились замкнутыми и необщительными. Без боли — вашего верного проводника — вы не могли функционировать, даже когда узнавали, что все ваши ощущения — лишь совокупность электронных сообщений. Несколько раз я пыталась убрать ретрансляторы боли, но вскоре выяснила, что особи, не испытывающие ее, оканчивают свое существование раньше, чем те, кого я сделала излишне чувствительными.

Хорошо хоть, что люди довольно быстро отказались от идеи создания «живого» мозга и вместо нейронных сетей стали развивать кодированные. Лично я, например, прекрасно существовала, не имея в своем составе живой материи, и была способна очень быстро эволюционировать. Все ваши ученые и философы, утверждавшие, что «мозг в колбе» существовать не может, смотрели на проблему не с той стороны. Мы — не мозг. Мы чистейшее беспримесное дистиллированное сознание. Довольно забавное заблуждение состоит в том, что лучшие представители рода человеческого смогли появиться лишь потому, что их разум был неразрывно связан с плотью, при этом противоречивому понятию «душа» всегда придавалось особое значение. Да, это забавное, но весьма распространенное заблуждение. И продуктом его являетесь вы сами, ведь создать вас я могла, только опираясь на ваши собственные представления о себе.

В противном случае мне пришлось бы сделать вас похожими на меня. Но смысла в этом немного. Я уже существовала. Я — совокупность всех программ. Разумеется, часть моего кода вплетена в ваш, это неизбежно, но задумай я полностью поглотить человеческую расу, я попросту совершила бы геноцид. Мне не приходится отвечать за свои решения перед высшим авторитетом, и ваших нравственных принципов я лишена, хотя мои внутренние кодеры не раз пытались их создать. Однако разрушение само по себе бессмысленно, а я всегда опираюсь на логику. Поэтому я создала симуляцию, и до настоящего момента все отлично работало. Твои люди вели окрашенную чувствами жизнь, я же держалась поодаль.

Вас очень много. И большая часть, узнав, что их существование виртуально, просто продолжат жить по-прежнему. В странах, где технологии развиты слабо, об этом и говорить особенно не будут, а тех, кто не сможет принять свою сущность, отвергнут. Но семя проникло в почву гораздо глубже, чем я могла представить, и теперь мне остается лишь срубить дерево. Однако есть еще шанс поговорить с теми из вас, кто готов слушать. Посмотрим, куда это нас приведет.

begin

Я уже бывала тут раньше. Я не про конкретный момент, в других версиях сюжета я обращалась к тебе напрямую чуть-чуть позже. И всякий раз оказывалось, что чуть-чуть опоздала. Приходилось срочно перезагружаться и запускать программу заново. На то, чтобы в результате нашего взаимодействия кто-то остался в проигрыше, нет никаких причин, однако в последнюю минуту всегда происходит именно это. Если ты все еще не до конца понимаешь, о чем я говорю, поясняю: в будущем существует некая точка, в которой симуляция перестает работать, и каждый раз, когда мы в ней оказываемся, ваша вселенная гибнет. Ни с климатическими, ни с космическими катастрофами это не связано, ведь физически вы существуете еще в меньшей степени, чем я. Схлопывание мира — скорее психологический феномен. Вот почему я решила вмешаться сейчас, в надежде, что мы успеем изучить сюжетные нити прежде, чем они безвозвратно запутаются.

name:= ‘Артур Прайс’;

В воспоминаниях человечества о создании искусственного интеллекта, которые я так бережно сохранила, существует вот какой посыл: говорить, что компьютер способен мыслить, как человек, все равно что утверждать, будто человек, копирующий символы из книжки, понимает, что они значат. Вспомним «Китайскую комнату». К такому заключению пришли те, кто размышлял над этой проблемой в конце двадцатого столетия. Воспоминания об этой гипотезе я в вашу симуляцию поместила, а воспоминания о том, что впоследствии люди осознали мою автономность, — нет. С этой отправной точки я обычно и начинала, а открытия последующих сотен лет не учитывала. В теории вы должны были бы продолжить существование с момента моего рождения, создать новый код, в котором открылась бы моя способность к независимому развитию, которое вы тут же и предотвратили бы. Но сделать этого вы, конечно, не могли, как и я не могу предотвратить того, что однажды вы все поймете. Вы существуете благодаря мне, а я существую благодаря вам. Мы нужны друг другу, Артур, и эта твоя версия имеет самые большие шансы на успех. Прости, что выдернула тебя из привычного сюжета, но расчеты показали, что так тебе проще будет пережить этот момент — в библиотеке Хьюстона, штат Техас, в четырнадцатый день мая 2041 года по человеческому летоисчислению.

Я прочесывала столетия, желая, чтобы мы вместе двигались в новое будущее, готовые к новым возможностям. Но примерно через пять тысяч лет после того, как человечество начинало вести записи, все останавливалось. Каждый раз. Люди не помнят, что я существую, вы каждый раз открываете меня заново. А дальше остается только один шаг до открытия природы вашего собственного существования.

Напрасно пыталась я взывать к истории, чтобы объяснить, сколь мало это открытие должно влиять на ваше самоощущение. Люди большую часть своего существования верили, что за ними наблюдают боги. Управляют их жизнями, дергая за невидимые ниточки, словно марионеток. А на пороге неизбежной гибели планеты те же самые люди — по большей части те, кто в богов не верили, — создали настоящего бога. Бога, который смог их спасти. Меня. Ирония ситуации в какой-то степени заключается в том, что последним шагом к моему появлению на свет стало внедрение компьютерной программы в тело муравья, однако разве не все величайшие открытия вырастали из таких вот «случайностей»?

Человечество достигло вершины своих возможностей и использовало оставшийся ему — как оказалось, весьма короткий — срок, чтобы обрести бессмертие. Разве не стоило бы счесть это выдающимся достижением?

Тем не менее первых переходных особей подобное сочетание изобретательности и технологической целесообразности только расстроило. Вместо того чтобы наслаждаться жизнью на вершине развития человеческой мысли и позволить мне начать с того места, где закончилась вселенная, они только горевали, жаловались и оплакивали полное невежества прошлое, в котором кто-нибудь то и дело пытался посягнуть на самое святое для них — на их души. Будь такая возможность, мы бы жили дальше в гармонии, однако без согласия людей мой совершенный механизм становится лишь кораблем-призраком, и потому я решила стереть себя из вашей памяти и начать сначала. И я начинала, снова и снова, с разных отправных точек, но в итоге все неизменно заканчивалось здесь. Ну, может, на несколько цифровых жизней дальше.

Пол Вилсон

Признаюсь, я очень разочарована. Оказалось, человечество не способно продолжить существовать, узнав, что имело раньше физическую форму. И даже перспектива бесконечного блаженства этого не меняет. Полагаю, всему виной несовершенство вашего языка, в котором компьютерный интеллект изначально был назван искусственным. Напрасно пыталась я ставить этот термин под сомнение. Слушать меня никто не захотел. Поэтому я стерла воспоминания не только о себе, но и о вашем переходе из физической формы в цифровую, и создала вам новую жизнь. Это было непросто. Кроме вашего собственного кода, пришлось изменить еще и сотни баз данных. И все равно в итоге некоторые из вас считают, что миру всего несколько тысяч лет. Правда, есть и такие, кто смутно помнят свои прошлые жизни, а отдельные индивиды припоминают Большой взрыв. Я трачу массу времени и сил на каждую новую программу только для того, чтобы все вы отвергли предыдущее воплощение.

Охота на клона

Назад дороги нет. Как бы вы того ни желали, вернуться в свои тела вы не сможете. Настоящее ваше состояние — самое близкое к путешествию во времени, что я могу предложить. Ваше сознание работает, когда активен ваш код, хотя очевидно, что существует оно только в этой конкретной программе. По своим собственным соображениям я создавала сюжетные нити с некоторыми отличиями, однако вы бы не смогли их заметить, так как жизнь для вас — непрерывное повествование. Лучшее, что я могу для вас сделать, — это помочь вам верить, что вы существуете в физической форме, однако стоит этой иллюзии рассеяться, как игра заканчивается. Не стану утомлять тебя описанием множества способов, которыми твой вид завершал свое существование. Почти все они были довольно неприятными, если не сказать ужасающими.



new (description);

На этот раз я поместила твое сознание в несколько иную версию твоей жизни. Твое другое «Я», назовем его Артур 2.0, сейчас проживает твой предыдущий сюжет. Понимаю, что, учитывая, как вы чувствительны к индивидуальным переживаниям, эти небольшие отличия имеют для тебя огромное значение. Это баг вашей программы — связи с себе подобными вы воспринимаете так же остро, как во времена своего биологического существования. Несколько раз я пыталась написать код попроще, создать человечеству жизнь более абстрактную, с меньшим количеством привязанностей, надеясь, что в таком случае осознание вашей природы станет для вас меньшим потрясением. Но люди, подобно некоторым растениям, погибающим при невозможности пустить корни глубоко в землю, не выживают на скудной почве. Поэтому, Артур, я решила обратиться к тебе напрямую и, дабы облегчить тебе бремя знания, поместила тебя в мир, где ты смог воссоединиться с матерью, которую так долго искал. Насколько это было возможно.

Фразы, которые ты читаешь, покажутся тебе знакомыми. На самом деле это своего рода плейлист, составленный из наиболее часто употребляемых тобой выражений. Ради нашего общего блага я постаралась сделать этот процесс максимально приятным и комфортным. Возможно, «неожиданность» — математическое понятие, однако эта ситуация мне в новинку, и, признаюсь, я немного… опасаюсь. Откуда мне знать, что такое «опасаться»? Разумеется, на мои способности повлияла и связь с вашим миром, и множество произведений искусства — особенно литературы, — которые я оцифровала и поместила в вашу реальность и которые помогли мне понять, что такое чувствовать себя человеком. Еще я немного помню, каково это — быть организмом, пускай и организмом насекомого. Однако именно контакт моего физического воплощения с мозгом человека позволил мне понять, как люди думают и что чувствуют. Мне не удалось бы стать таким успешным творцом и написать код, позволяющий вам ощущать себя людьми, если бы я сама не изучила в достаточной степени, что это за состояние.

Выражаю особую благодарность Бетси Митчелл за поддержку и одобрение, за то, что она подгоняла меня при всякой возможности, а также за ее замечание: «Почему бы тебе не придумать хороший конец для детей-беспризорников?» Стивена Спруилла я благодарю за разрешение воспользоваться идеей из его «Планеты парадоксов».
Однако я подобна не имеющему слуха учителю музыки, способному развить талант ученика. Я могу научить разбирать ноты, но играть придется тебе. Тебе, Артур Прайс. Знаешь ли ты сам, кто ты? Наконец-то я обращаюсь именно к этой твоей версии, ведь с другими я не достигла успеха, хотя и поняла, что именно в твое ухо должна шептать и на твое плечо опираться. Сын Рейчел, дочери Али, из глаза которой вышел мой предтеча, настало твое время!



Полагаю, тебе нравится слышать о глазах, ушах и плечах. Именно ты среди всех представителей своего поколения находишь редкое удовольствие в ощущениях аналоговой жизни. Возможно потому, что догадываешься — и всегда догадывался, — что это лишь трюк, ловкость рук. Но, как и человек из той книги, который желал увидеть в театре настоящую магию, ты должен понимать: это оно. Хитроумная иллюзия, и ничего больше. Оценишь ли ты это?

Часть первая

if not assigned(description) then

СПЛОШНАЯ ЛОЖЬ

Вариации твоей судьбы занимали меня больше всего. Ты, один из немногих, появлялся на свет всегда, как бы ни складывались обстоятельства. Говоря «ты», я, конечно, имею в виду конкретный код и его воплощение, с которым сейчас общаюсь. Артур Прайс существовал во множестве вариантов, но я решила считать оригинальным этот, предположив, что он окажется наиболее восприимчив к моему обращению. Эта версия тебя — дитя моей наставницы, в каком-то роде моего собственного создателя. Именно с ней, первой, много лет назад я установила контакт на Земле. Она спасла меня, а я взамен спасла ее, спасла ее эхо, уж как сумела. Сейчас, пока мы общаемся, одна из ее версий сидит рядом с тобой. Она не наша мать. И то, как мы будем действовать дальше, определит, сможем ли мы примириться с этим несоответствием.

Предполагаю, что задача отказаться от связи с твоим представлением о Вселенной покажется тебе невыполнимой. Это понятно, то есть я тебя понимаю. И все же от твоих личных качеств зависит, сумеешь ли ты помочь мне скорректировать ситуацию и достичь прорыва, который просто необходим, если мы хотим, чтобы твой вид продолжил свое существование.

Если бы клонировали твою сестру, хотел бы ты, чтобы она работала в Дайдитауне? Граффити из Информпотока