– Конечно, мы поедем, Баба-джан. Мы поедем вместе, – сказала Ройя. Ее тело утратило форму; она плыла, словно призрак, над обеденным столом.

Хотя отъезд в Америку казался ей равнозначным полету на Луну, это гарантирует, что они не встретятся с Бахманом хотя бы несколько лет. Она придет в себя. Она будет далеко от площади, где упал господин Фахри, и от обугленных руин магазина (говорят, теперь на этом месте построят филиал какого-то банка). Она окончит университет, вернется и станет в Иране одной из немногих женщин с университетским образованием, к тому же американским. Она по праву войдет в ряды нового класса образованных иранцев. Почему бы и нет? Что еще ей тут делать? Что касается Зари, то Ройя обязательно позаботится о младшей сестре. Короче, они сделают такой шаг. Другие до них делали то, что поначалу казалось абсурдным. Но страна менялась. Почему бы им не выйти на первую линию образования? Они закончат учебу и вернутся в Тегеран, и тогда пускай идут к шайтанам все, кто бросал на нее сочувственные или осуждающие взгляды.

Баба кивнул и сказал, что попросит своего начальника помочь ему с подбором документов и составлением заявки для поступления в университет. Он сказал это тихо, словно сам был удивлен и слегка пристыжен. Маман посмотрела сначала на Ройю, потом на Зари и расплакалась.

* * *

– Слушай, тебе не нужно ехать в Америку, – сказала Ройя вечером, когда они ложились спать.

– Баба не отпустит тебя одну.

– У вас с Юсофом что-то наметилось, да? В последнее время ты ужасно молчаливая, когда речь заходит о нем. Что происходит между вами? Я не узнаю тебя, раньше ты все подробно рассказывала. Почему ты теперь молчишь? Слушай, я понимаю, ты ничего не говоришь, потому что беспокоишься за мою реакцию. А ты не волнуйся! Если ты счастлива, то и я порадуюсь за тебя. Меня не надо оберегать. Если вы любите друг друга, тогда тебе надо остаться в Тегеране.

Зари вынимала шпильки из волос. С тех пор как позвонила госпожа Аслан и сообщила Ройе про свадьбу Бахмана, Зари перестала накручивать волосы для «волны» на бумажки. Днем она закалывала волосы на висках, из-за чего выглядела старше, более зрелой. Учащимся выпускного класса позволялось учить английский вне школы, и Ройя поражалась, как сильно повзрослела ее младшая сестра за последние полгода, словно предательство Бахмана и гибель господина Фахри ускорили этот процесс.

– Не обращай внимания, сестрица. – Зари стояла, протянув руки к затылку, и напоминала скульптуру, описанную в старинной поэме.

– Неужели ты готова все бросить?

– Если ты поедешь, то я поеду тоже. Мы начнем учебу вместе. И вообще. Это всего на несколько лет, правда? Может, я тоже попробую чего-то добиться. Там новый для нас мир. Мы – пионеры нового поколения молодых и свободных иранских женщин! – Она проговорила это с отцовскими интонациями.

Ройю удивила готовность сестры сопровождать ее в поездке, но в глубине души она почувствовала облегчение. Спать она ложилась с таким чувством, словно ей предстояло нырнуть с утеса в холодные бурные воды.

* * *

Письма пришли в начале лета. Баба отнес их своему начальнику, и тот перевел их. Да, заверил он, ответ положительный. Ройя и Зари приняты в небольшой женский колледж в Калифорнии. Его рекомендовал начальник отца, потому что там проводилась специальная учебная программа для иностранных студентов, оплаченная грантом. Да, их приняли обеих. Они начнут учебу вместе, потому что Ройя ждала год после окончания школы. Да, да, да, их действительно приняли. Нет, они будут там не единственными иранками, в этом году в колледж приняли еще несколько девушек из Ирана. Возможно, это родственницы Шахлы, забеспокоилась Маман. Но теперь она засиживалась допоздна, сшила дочкам целую гору блузок и юбок. Ее дочери не уедут в Америку без самых лучших нарядов, какие она только могла придумать. Каждой она приготовила по платью (светло-зеленое для Ройи и пастельно-голубое для Зари) из тончайшего мягчайшего хлопка, какой смогла найти на базаре, и вышила на воротничках кайму из крошечных цветочков. Она кроила батистовую ткань и шила для каждой дочки блузки четырех цветов: кремовые, белые, светло-розовые и нежно-желтые. В дорогих магазинах на севере города она купила блейзеры и плиссированные юбки и тщательно их выгладила. На дно каждого чемодана она аккуратно положила нижнее белье и чулки, купленные на базаре. Ройя и Зари недоверчиво помогали Маман собирать чемоданы. Туда были положены остатки семейных накоплений, которые Баба потратил на авиабилеты и оплату части обучения, которая не покрывалась грантом. Баба продал коллекцию золотых монет секех, которые подарил им когда-то на свадьбу его отец. Он работал сверхурочно, чтобы получить больше денег. Он даже попросил Маман взять ее небольшое наследство, полученное после смерти родителей, и отдать девочкам.

В день их отлета Маман подняла над ними Коран. Ройя и Зари прошли под ним три раза, потом поцеловали священную книгу, чтобы им сопутствовала удача в дороге. Такой ритуал их семья всегда совершала перед всеми поездками, например когда они ездили в отпуск в Исфахан, Язд или Шираз. Они держали Коран над головой родственников, когда те, навестив их в Тегеране, возвращались в свои деревни на севере страны. Но Ройя не ожидала, что им придется пройти под Кораном перед полетом в Америку.

Боль из-за предательства Бахмана и гибели господина Фахри была поначалу невероятно острой; Ройе казалось, будто с нее содрали кожу. Но со временем вместо содранной кожи образовался новый защитный слой. Огромная часть того, во что Ройя верила раньше, стерлась. Она чувствовала свои кости, кожу, глаза, руки-ноги, но ее сердце было накрепко заперто. Она сказала себе, что ее сердце будет отныне закрыто. Ее волосы были тщательно уложены, ручка чемодана впилась в ладонь – а ноги двигались сами собой. Она видела, что Зари беспокоилась, но глаза сестры светились от восторга. Она слышала, как плакала Маман, смотрела, как Баба пересчитал деньги – пачку незнакомых зеленых купюр, полученных в банке, – и отдал дочерям. Ее сознание отмечало все это словно во сне.

Когда они ехали в аэропорт, небо было чугунного цвета; казалось, что вот-вот пойдет дождь. Но из низких туч не проливалось ни капли. За окном проплывали знакомые дома и улицы, магазины, мимо которых девочки проходили тысячи раз. Кафе «Ганади», их старая школа и родительский дом Маман на улице Сорайя. Баба поехал длинной дорогой, чтобы девочки в последний раз посмотрели на город, который скоро окажется далеко от них – по крайней мере, на несколько лет. Он нарочно держался подальше от площади Сепах и улицы, где прежде стоял магазин канцтоваров. Ройю захлестнула любовь к родному дому, к родителям и ко всему, от чего она надолго уезжала.

– Нам ведь понравится кампус, правда, Ройя? – Зари сжала руку сестры.

Ройя кивнула.

– Все равно в этой стране больше нельзя оставаться. – Баба пытался говорить так, словно и сам верил сказанному. – Эти люди свергли нашего истинного демократического лидера. Теперь иностранные державы и их лакеи могут делать с нами все, что хотят. Пока что вам тут нечего делать. Езжайте. Езжайте и будьте свободными. Учитесь всему, чему только можете. Это лучше, чем жить тут, когда диктатор держит вас за горло, а военные могут стрелять, когда хотят.

Ройе хотелось, чтобы Маман остановила его и сказала: «Мехди, перестань говорить чепуху. Хватит нам твоей антишахской риторики». Но она просто подавляла рыдания и не сказала ни слова.

Девушки поднялись на борт самолета. А когда пролетали над городом, то держались за руки и не знали, останутся в живых или погибнут. Как же эта тяжелая машина держится в воздухе? Когда самолет набрал скорость и взмыл в небо, Ройе показалось, что она может потрогать тучи, несшие в себе тонны дождя. Они поднимались все выше и выше, ей хотелось, чтобы разбухшие тучи, повисшие над Тегераном, выпустили наконец свой заряд и пролили над всем городом и его жителями цунами слез. Но кто знает, может, эти серые тучи удержат в себе всю влагу и не прольют на город ни капли. Они все больше удалялись от родного города, и ее поразила мысль, что она теперь так и не узнает, прошел ли в Тегеране дождь, как не узнает и много всего остального…

Часть третья

17. 1956. Калифорнийская кофейня

В Калифорнии все было новым и удивительным, все походило на только что купленную игрушку. Залитые солнцем здания, красивые улицы, роскошные магазины, облегающие рубашки на мужчинах и шикарные наряды на женщинах словно сошли с экрана кинотеатра «Метрополь». Но, несмотря на их уютный и полный солнца новый дом, Ройя страдала от постоянной тоски по родителям. Только Зари связывала ее с предыдущей жизнью.

Сестры поддерживали друг друга. Они привыкали к жизни в пансионате, осваивали правила колледжа Миллс. Вместе они учились говорить на новом языке. Поначалу Ройя казалась себе клоуном, потому что восполняла нехватку английских слов жестами или чересчур активно пожимала плечами. Не хватало только нарисованных на лице слез.

В новой стране она ощущала себя как в полутемной комнате. Сначала ничего не различала, все вокруг расплывалось. Но постепенно она приспособилась и стала лучше видеть все окружающее. Нечеткие формы медленно и постепенно обретали контуры. Ройя и Зари поправляли ошибки друг друга, хотя часто выглядели как слепые поводыри. Они вежливо улыбались хозяйке пансионата, миссис Кишпо, у которой жили вместе с другими иностранными студентками.

Вообще-то Ройя не хотела уезжать из Тегерана, даже несмотря на свои обиды и боль, несмотря на ужасные события в политике страны. И все же выбора у нее не оставалось, и ей пришлось – потихоньку, шаг за шагом – создавать новую жизнь. Ей надо было идти вперед. А Зари удивила ее. В Тегеране сестра часто казалась ей эгоистичной и пустоватой. Но теперь, когда в их жизни началась новая глава, Зари жадно, даже слишком, впитывала в себя новую американскую культуру; так хватает ртом воздух тонущий человек. На втором курсе женского колледжа Ройя и Зари учились успешно; у них была небольшая группа подружек, они ходили с ними в кино, обедали, иногда пили земляничный коктейль. Даже несмотря на тоску по дому.

Успешное изучение языка и учебные программы по химии и биологии отнимали почти все время. Ройя сторонилась парней. Зато Зари по-прежнему оставалась общительной и, глупо хихикая, вживалась в Америку. Вскоре с ней стал все чаще видеться Джек Бишоп, молодой человек, с которым она познакомилась в доме их одногруппницы. Юсоф, не говоря уж про всяких там Хасанов, Хосейнов и Ахмедов, не шел ни в какое сравнение с этим Джеком. Внешне он напоминал лесоруба – широкоплечий, коренастый, со светлыми волосами, требующими стрижки. Он постоянно курил, ухмылялся и откидывал волосы со лба. Его отец служил коммивояжером, а Джек хотел сбросить ярмо капитализма и изучать сочинения Уолта Уитмена. Зари утратила почву под своими изящными ножками. Ройя наблюдала, как сестра превращалась из практичной иранской девицы, мечтавшей о шикарных вечеринках и богатом муже, в любознательную студентку, которой больше всего на свете хотелось понять, почему Джек Бишоп так сильно любит поэзию. Ройя не впервые убедилась в непредсказуемости юной любви: в присутствии Джека Зари буквально порхала от счастья. Вот так она и влюбилась.

* * *

Сидя за круглым столиком в кафе на Телеграф-авеню в Беркли со стопкой книг и лабораторной тетрадью, Ройя пыталась разобраться в задачках по химии. Она ни на кого не смотрела, и больше всего ей хотелось вернуться в свою комнату и поспать. День заканчивался, гул и гомон кафе почти не успокаивали ее нервы, хотя она специально пришла сюда в надежде, что фоновый шум поможет ей сосредоточиться на учебе. Во вторник в девять утра – через три дня – ей предстоял итоговый экзамен. Она чувствовала себя совершенно неподготовленной, когда листала учебник и пыталась разобраться в терминах, цифрах и условных обозначениях. Ей нужно было взяться за повторение материала раньше; она оставила слишком много на эти последние несколько дней. Теперь она тонула в материале. Баба часто писал им из Ирана, ободрял, хвалил, гордился своими образованными дочерями, изучавшими самые современные науки, которые обеспечат им достойное место в жизни! И они обе быстро осваивали английский, хоть он и очень трудный язык. Вообще-то, Ройя никогда не хотела заниматься наукой. Но после ужасов переворота, предательства Бахмана и ее страданий в Тегеране она поняла, что ее желания мало что значили. Ей нужно выживать. Какую пользу принесли ей иностранные романы и поэзия? В колледже Миллс она яростно изучала науки не только ради того, чтобы порадовать отца, – ученая степень по химии, возможно, подстрахует ее хотя бы от некоторых жизненных невзгод.

Но от химических элементов и молекул в учебнике у нее уже кружилась голова. Она буквально каменела при мысли о вторнике. Как же ей подготовиться к этому экзамену? Она сделала глоток крепкого кофе, поставила чашку и нервно помешала напиток ложечкой. Она не имела права провалиться. Она должна сдать химию на хорошие оценки и с честью получить диплом по химии. Баба и Маман так многим пожертвовали ради того, чтобы она поехала сюда.

Он вошел в кафе. На нем были серые брюки и синий блейзер; прическа напоминала песчаную дюну – светловолосая версия Тинтина из серии французских комиксов. На блейзере сверкали золотые пуговицы. Легкой походкой он прошел мимо столиков и сделал заказ.

Она старалась не таращиться на него. В детстве она любила те комиксы, а господин Фахри продавал их в своем магазине. Но этот парень был гораздо красивее, чем тот герой комиксов. Ройю непонятно почему заворожила его внешность. Настолько, что из ее пальцев выскользнула ложечка и упала на пол. О боже! Она наклонилась, подняла ложечку и подошла к стойке, чтобы взять другую. Возле корзинки с ложечками стояли кувшины с молоком и сливками и сахарницы. Протянув руку за ложечкой, она толкнула локтем чашку с кофе. Чашка упала на пол, темная жидкость разлилась повсюду, забрызгала кафель, растеклась ручейками. От смущения и неожиданности Ройя пронзительно по-персидски пискнула «ва-а-а-ай!». Схватила несколько салфеток, присела на корточки и стала вытирать устроенное ею безобразие, но только увеличила его масштаб. Салфетки размокли и расползлись.

– Эй, все окей. Я уберу.

Она вскинула голову и увидела, что Тинтин присел на корточки рядом с ней. У него были голубые глаза, как у Фрэнка Синатры.

– Не беспокойтесь, – мягко сказал он.

Его серые брюки были из шерсти, она заметила это, когда они сидели на корточках совсем рядом. Кто же носит шерсть в Калифорнии? Ройя не видела одежду из шерсти с самого Тегерана.

– Я прошу прощения, – пробормотала она. Ой, как ужасно она сейчас выглядит! Сидит на корточках, словно в иранском туалете старого типа, и вытирает постыдно пролитый кофе. Ой, почему так стихло в кафе? Неужели все смотрят на нее? Какой позор!

– Ничего страшного, клянусь вам. Знаете что? Я все равно хотел заказать другой кофе, но ошибся и заказал этот. – Голубоглазый парень улыбнулся.

Ройя с облегчением заметила, что шум вокруг них снова возобновился. Работники кафе, поглядывавшие в их сторону, вернулись к своим делам, оставив пролитый кофе на совести этой парочки. Ройя и голубоглазый парень вытерли кофе салфетками. От парня пахло чем-то вроде шампуня, какой продают в американских супермаркетах. Такой шампунь пенится и образует гигантские мыльные пузыри.

– Я вот что предлагаю. Я заказываю другую чашку кофе. А вы перестаете переживать из-за этого. Как вам такой план?

Насколько Ройя понимала, это совсем не походило на план, но умение парня упрощать проблему ее просто очаровало. Она кивнула, потом улыбнулась и снова кивнула, понимая, что кивает «как иностранка» – по определению сестры. Она вернулась к своему столику, села и снова принялась рисовать в тетради гексагональные очертания молекул. В кафе сидели в основном студенты из Университета Беркли, но были и из колледжа Миллс. Воздух был насыщен кофеином и нервозностью: все готовились к экзаменам. Рождественские каникулы маячили, словно мираж, за этими мучительными препятствиями – студентам предстояло так много труда перед заветным отдыхом.

Внезапно на ее тетрадь упала тень. Она подняла глаза. Возле столика стоял тот самый парень в синем блейзере.

– Вы позволите? – Снова его лучезарная улыбка.

Она не знала, что и сказать.

– Сегодня в кофейне как-то слишком многолюдно, правда?

Кофейня. Это слово показалось Ройе очень американским, будто какой-нибудь городок на Среднем Западе, где она никогда не бывала, но видела в фильмах. Кофейня. Кто так говорит? Кафе, кафе, кафе – вот как говорили они с Зари. Перед ней стоял этот светловолосый Тинтин с его лучезарной улыбкой, в блейзере, словно из фильма с Робертом Митчемом, и в шерстяных брюках, годившихся скорее для Лондона, но не для калифорнийского Беркли.

– Пожалуйста. – Ройя сложила книги в аккуратную стопку, освобождая место на столике. Она была не очень довольна, но боялась показаться невежливой, если скажет «нет», и в который раз пожалела, что не слишком хорошо знает здешние правила хорошего тона. Иногда ей казалось, что в Америке вообще нет таких правил. В Иране в этом отношении было гораздо проще – там традиция и тароф, а еще твое поведение часто зависело от того, кем был твой дед.

– Уолтер. Я из Бостона. – Его рука протянулась к ней.

Что, она должна пожать ему руку? Они с Зари уже так делали. Американцы любят пожимать руку, словно они бизнес-партнеры, совершают сделку, заключают контракт. Она вложила свои пальцы в его ладонь, и его теплое рукопожатие поразило ее. Она не сомневалась, что у нее порозовело лицо. Давно она не чувствовала мужскую руку в своей ладони. Когда Уолтер сел напротив, она немного испугалась его раскованности. Но ведь здесь так принято, простые отношения, не так ли? Никаких строгих социальных правил, никаких безумных запретов, которые покроют позором твою семью, если ты их нарушишь.

Она ожидала, что он достанет свои книги, уткнется в них, как почти все студенты в этом кафе, начнет вздыхать и жаловаться на приближающиеся экзамены. Но вместо этого Уолтер помешивал свою новую порцию кофе и неторопливо пил, словно сидел на какой-нибудь площади в Италии с видом на горы и никуда не торопился. Выглядел он аккуратным и ухоженным. Ясно, что в его присутствии у нее не получится готовиться к экзамену. И зачем она сказала ему «да»? Потом он поинтересовался, на каком она курсе, и Ройе показалось, будто из его ноздрей летели мыльные пузыри. Он был свежевыбрит, и трудно было даже представить, что он когда-нибудь потеет. Но больше всего Ройю поразил не его безупречный облик. Нет, его манера держаться. Даже кофе он пил спокойно, размеренно и без спешки. Он казался… надежным.

Когда-то она знала парня, который всегда куда-то спешил, и была захвачена его страстью, пылом и непредсказуемостью. Но ее восторг оказался преждевременным, и больше Ройя не повторит такую ошибку. Действительно, после предательства Бахмана она поклялась, что больше никогда не откроет свое сердце мужчине. Она будет старательно учиться в Америке, вернется в Иран, устроится на хорошую работу, обретет финансовую независимость и будет жить исключительно ради науки. Никакого замужества – только чистая наука, эксперименты, формулы… Она будет твердо и сдержанно стоять на своем, и даже самые решительные женихи перестанут ей досаждать и найдут себе более покладистую и легкую добычу.

Но этот мужчина, этот голубоглазый парень в синем блейзере был просто очень приятным в обращении, и она позволила ему сесть за ее столик. Он улыбался и поддерживал их беседу, вежливую и поразительно чистую, без намеков и, пожалуй, даже без флирта. Зато с уважением. Он просто задавал ей вопросы, а она отвечала. Сама мысль о том, что она снова влюбится в кого-то, вызывала у нее ужас. Нет уж, больше никогда она не будет податливой, как пластилин, девушкой, какой была в руках Бахмана.

– И тебя устраивает ваш курс химии? – Уолтер серьезно посмотрел на нее.

– Что? – не поняла Ройя.

– У тебя ведь расширенный курс химии, верно? – Он показал на ее учебник. – Ты на это рассчитывала, когда ехала сюда? Потому что мой одногруппник Омар Саид приехал из Ливана. По его словам, в Бейруте он изучал более современный курс химии, чем тот, что предлагается здесь. Поэтому я и решил поинтересоваться…

– Ну, в Иране я не училась в университете. Только школу окончила. Так что да, он вполне… глубокий. То есть меня устраивает. И химия. И курс. – Почему она так смущается, говоря с этим парнем? Боже мой!

Он пристально посмотрел на нее, потом наклонился и прошептал:

– Эти калифорнийские нравы для меня тоже немного в новинку.

Конечно, он понял, что она тут недавно, по ее акценту, темным волосам и глазам. Хотя, может, не только по ним, но и по всему остальному? Неужели при ходьбе от нее веет розовой водой и шафраном? Однако он продолжал беседовать с ней так, будто в ней не было ничего странного. Он рассказал, что приехал на Западное побережье учиться в университете, но чувствует себя в Калифорнии чужим. Он рассказывал о Новой Англии, о том, что зимой они катались на санках, а летом ездили на мыс Код, ели роллы с лобстерами и болели за команду «Красные Носки». Какое нелепое название команды – «Красные Носки»! Но рассказ Уолтера о его детстве в Новой Англии напомнил Ройе сцены из американского фильма, который она смотрела в кинотеатре «Метрополь» с Бахманом.

Она слушала речи Уолтера. Этот парень был приятным, на удивление приятным. Словно персонаж из семейного телесериала. Он не уехал из страны, где был смещен в результате переворота премьер-министр. Он не видел солдат, стреляющих по толпе. Он катался на санках и пил горячий шоколад. Под синим блейзером скрывалась его невинная душа, какой позавидовали бы многие. Ройя тоже завидовала его простому взгляду на жизнь; для Уолтера не существовало сложностей.

Они сидели вместе за столиком, и она в основном слушала, но и добавляла что-то. На своем все еще скованном английском она отвечала на вопросы о родном городе, о родителях, о здешнем пансионате и сестре Зари. Да, она хотела заниматься наукой.

Допив кофе, Уолтер встал и вернулся еще с двумя чашками. Он протянул ей одну из них, а ей вспомнился другой парень – как он угощал ее кофе в тегеранском кафе и спрашивал, нравится ли ей. Она поспешно взяла чашку и сделала глоточек, хотя кофе был слишком горячим. Они продолжали беседовать. Ройя сидела напротив него, слушала его, и в ней что-то приоткрылось. Напряжение, так долго державшееся в ней, слегка уменьшилось. Впервые за долгое время она немного успокоилась. Так пролетел час. Гексагональные молекулы отдыхали. Он предложил ей пойти с ним после окончания сессии в галерею «Электростанция». Потом он уедет на каникулы домой в Бостон. Как ей такой план?

Его голубые глаза встретились с ее темными.

План показался ей таким, каким и должен быть.

18. 1957. Альтернативный план

Обычно я иду домой через площадь Бахарестан. Там по-прежнему стоит у фонтана женщина в красном. Ее глаза подведены углем, волосы спутаны, будто пакля. Говорят, она не меняла платья все эти годы, с тех пор как стояла там рядом с возлюбленным. И она приходит туда каждый день. Бедняжка!

Мне не стоило бы проходить через эту площадь, есть путь и покороче, но ничего не могу с собой поделать. Я снова страдаю от тоски и сожалений. Это мое бесконечное желание повернуть время вспять.

Я вспоминаю твои глаза, как они глядели на мир в тот день, когда мы встретились в магазине канцтоваров. Вспоминаю твои туфли. Вспоминаю ощущение счастья, переполнявшее меня, когда ты была рядом.

У моей матери перепады настроения наступают реже. Она стала спокойнее, пожалуй даже слишком спокойной. Приступы ярости почти исчезли. Но теперь она погрузилась в хроническую грусть. Теперь она тихо залечивает свои душевные раны. Гибель господина Фахри стала для нее огромным ударом.

Ройя-джан, как мне жалко, что ты передумала. Как мне тогда хотелось, чтобы ее психическое состояние не пугало тебя так сильно. Но ты сделала свой выбор, и я не хотел силой вторгаться в твою жизнь.

Гозашт, все в прошлом.

Итак, Мосаддык смещен. Шах все сильнее и сильнее усиливает контроль над страной. Будь я моложе, я бы негодовал и стремился к борьбе. Но все позади. После переворота прошло четыре года. Люди печалятся из-за утраты лидера страны, а я грущу только по тебе.

Я не знаю, говорил ли тебе Джахангир, что мой отец умер год назад? Я так рад, что вы с Джахангиром иногда разговариваете по телефону, между прочим – только так я могу что-то узнавать о тебе. Мы похоронили отца довольно скромно. Мать написала изысканные приглашения и разослала их родным отца, которые избегали нас все эти годы. Мой отец научил ее когда-то читать и писать. Сама она из бедной крестьянской семьи. Их брак сломал сословные границы, стал позором для семьи отца. Из-за него отец стал изгоем. Но он любил ее! Я знаю, что он любил ее. Он любил ее, когда она была юной, и любил ее, когда они пережили неописуемое горе. Он любил ее и во время ее депрессий.

Такую самоотверженную любовь я тоже пытался ей дарить, хотя временами это было трудно. Я думал, что ты тоже полюбишь ее со временем. Несмотря ни на что.

Другие люди считали моего отца слабым, но я больше так не думаю. Он был добрым и преданным. Он изо всех сил старался быть справедливым. Он во многом не вписывался в патриархальную систему нашего общества. Он уважал мою мать. Он старался помочь ей справляться с ее психозом и горестями. Он не осуждал ее так жестко, как наша культура осуждает людей с психическими заболеваниями.

Мои родители поженились, нарушив традиции, и я всегда наивно думал, что моя мать понимала, что такое любовь. Вот что такое брак по любви. Я знаю, что многие считают это романтической чепухой. Поэты, наши, персидские, так много писали о любви, американские фильмы тоже полны ею. Но конечно, у нас все еще сохраняется традиция брака как договора для приобретения или сохранения определенного статуса.

После нашей встречи я был потрясен – я утонул в тебе. Я видел только тебя. Я осмелился мечтать о нашем с тобой будущем. Мои надежды подкреплялись тем, что ты, казалось, отвечала мне взаимностью. Я не мог думать ни о ком, кроме тебя. Но моя мать постоянно твердила мне о Шахле.

Тогда я сообщил ей, что мы с тобой любим друг друга.

В тот момент она занималась каллиграфией – я никогда этого не забуду. Ее успокаивало это занятие, и доктор рекомендовал его в качестве средства от нервных припадков. Когда она услышала мои слова, по ее лицу промелькнула нежность. Но мать тут же нахмурилась и заявила: «бассех».

«Хватит, – сказала она. – Не говори ерунды».

Наше финансовое положение было шатким, хотя мать любила хвастаться нашей «виллой» у моря. Я видел, как тебя раздражало ее хвастовство. Я готов был сгореть со стыда, когда она говорила тебе о нашем «богатстве». Даже теперь мне досадно вспоминать некоторые вещи, которые ты выслушивала от нее. Но правда в том, что мой отец не получал повышение по службе. Он застрял в своей должности инженера. Хоть он сам из влиятельной семьи, родственники отвернулись от него, когда он женился на моей матери. Это означало, что он не мог просить у них никакой помощи, особенно финансовой. С годами психическое состояние матери стало еще одной причиной избегать его родни, потому что сестры отца, все-таки бывавшие у нас несколько раз, ясно давали понять, что ее болезнь лишь подтверждала: он поступил опрометчиво, взяв в жены крестьянку.

Семья Шахлы богата благодаря близости к шаху. Отец занимает влиятельный пост, и мать считала мою женитьбу на Шахле почти что спасением для нас. Она все время твердила, что они покупают в Париже одежду и украшения. Как будто меня это интересовало хоть на крысиный волос. Меня волновала судьба нашей страны. Я был сторонником Мосаддыка, потому что он обещал нам прогресс, демократию и независимость. Я терпеть не мог шаха с его бесхребетной политикой и уступками иностранцам. Меня восхищала решительность Мосаддыка. Но я отклонился от темы. Достаточно сказать, что Шахла вообще никак не входила в мои планы на будущее.

Там была ты.

Когда я получил твое последнее письмо, где ты написала, что не хочешь связывать со мной свою жизнь, что состояние моей матери слишком пугает тебя, что ты не хочешь выходить замуж за парня с такой нездоровой психической наследственностью, – что я мог поделать? Я не собирался навязываться тебе. Я не мог изменить состояние матери, как бы ни хотел. Я был так обижен, Ройя-джан, твоим отношением к ней и ко мне. Что я мог ответить на это? Она – моя мать, и ее невозможно было исключить из нашей жизни. Я не хотел нарушать твои планы. Мне пришлось отпустить тебя. Ты не хотела меня видеть, и я с уважением отнесся к этому.

Теперь я жалею, что не боролся за тебя. Я должен был объяснить тебе, что она не виновата в своей болезни, рассказать, что привело ее к этому. Но мне было стыдно и неловко. И я обиделся.

В тот день, когда Джахангир сообщил мне о твоем отъезде, мне показалось, что с меня содрали кожу. Я не мог даже представить себе Калифорнию. Но как удивительно думать, Ройя-джан, что ты теперь живешь в стране Кэри Гранта и Лорен Бэколл, Хэмфри Богарта, Эрнеста Хемингуэя и президента Эйзенхауэра. Больше мне некого и назвать. Не хочу упоминать ЦРУ. Промолчу. Хоть у меня до сих пор кипит кровь при мысли о том, что они приложили руку к подготовке переворота в моей стране. Я хочу радоваться за тебя, что ты живешь в Америке, и я радуюсь. Вот только что правительство твоей новой страны натворило у нас… Когда-нибудь это будет предано гласности. Когда-нибудь мир узнает, что американское правительство свергло нашего премьер-министра. Ради чего? Погибшие, страдания людей – зачем?

Я никогда не пойму, почему у нас все так вышло в 1953 году. У нас с тобой, я имею в виду, – не говоря уж о всей стране, черт побери. Не пойму, даже если доживу до ста лет.

По-моему, мы все потеряли в этой стране.

Что поняло наше поколение в то лето? Что если даже мы делали правильные вещи и боролись за перемены к лучшему, иностранные державы и коррумпированные иранцы разрушат все за один день, за считаные часы.

Я вновь и вновь прокручиваю в памяти события 28 мордада (19 августа по вашему западному календарю). Даже сейчас мне хочется увидеть тебя на той площади рядом со мной, обнять тебя. Мы бы пошли зарегистрировать наш брак. Я продумал все до минуты. Сотрудник, с которым я договорился, обещал подготовить все бумаги заранее.

Джахангир, вероятно, говорил тебе, что я работаю теперь в нефтяной компании. Это просто одна из спиц в колесе капитализма. Мы не всегда осуществляем свои мечты и становимся теми, кем мечтали. Это точно. Господин Фахри, да благословит его душу Аллах, называл меня «парнем, который изменит мир». Я вспоминаю того юного идеалиста, каким я был, и мне не стыдно, а скорее грустно.

Хотелось бы мне очистить жизнь от печали во всех ее трещинках и щелях. Я готов смириться с тем, что ты не случайно сделала свой выбор. Ты хочешь заниматься научной работой. Надеюсь, что ты здорова и счастлива. Я искренне надеюсь.

И, Ройя-джан, веришь или нет, но зимой я стану отцом. Я думал, что мать обрадуется такой новости, но она выслушала ее на удивление спокойно и отстраненно.

Когда, по воле Аллаха, родится ребенок, пройдет четыре с половиной года с тех пор, как я ждал тебя на площади.

19. 1957. Урок кулинарии

Ройя так и не научилась есть так, как привыкли американцы.

Она выросла в Тегеране, провела на его улицах свое детство, училась в его школах, и на одной из его главных площадей разбилось ее сердце. Она прогоняла из памяти время, когда любила Бахмана.

К ее удивлению, к американской еде она привыкала с трудом: курица резиновая, мясо иногда непрожаренное, картофель размят в пюре. В пансионате они из вежливости мирились с блюдами, которые готовила миссис Кишпо. Да и как им протестовать? Они не могли быть невоспитанными и неблагодарными. Но Ройя каждый день скучала по персидской кухне.

Через несколько месяцев после первой встречи в кофейне Ройя и Уолтер отправились на двойное свидание с Зари и Джеком. Джек отказался есть «претенциозную фигню», как он выразился, и они зашли в ресторанчик, где кормили бургерами, чипсами и молочным коктейлем. Ройя стала аккуратно есть свой гамбургер ножом и вилкой, а Джек откинулся на спинку кресла, курил и, качая головой, восклицал «вот это да».

Ройя ахнула, когда из ее бургера потекла розовая жидкость.

– А что вы едите в Иране? Бургеры из баранины? – Джек затянулся сигаретой.

– Глупый Джек! – хихикнула Зари.

Из музыкального автомата пела Розмари Клуни. Заведение было ярко освещено; они обедали в пластиковой кабинке, и Ройе казалось, будто она сидит на липком воздушном шаре.

– Вообще-то ты не ошибся. – Составление английских фраз по-прежнему утомляло ее иногда до головной боли, но прогресс был налицо. – Мы едим кебабы из рубленой баранины. Но они не обложены хлебом, как эти. – Она показала на размокшую булочку. – Наши кебабы длиннее. Тоньше. Как трубки.

– Теперь понятно. – Джек выпустил из уголка рта струю дыма и усмехнулся.

– По-моему, древняя персидская культура славится изысканной и ароматной кухней, – сказал Уолтер.

– Неужели? Тогда назови еще какое-нибудь блюдо этой изысканной кухни.

– Ну. По-моему…

– У них есть кебабы! – Джек откинулся на пластиковую стену кабинки. – Вот и все.

Зари и Ройя переглянулись. Ну уж нет! Нет, нет. Ройя пожалела, что ей не хватало английских слов, иначе она мгновенно назвала бы им перечень блюд, которые ей хотелось съесть прямо сейчас: цыпленок, замаринованный в лайме и с шафраном, в рисе басмати, посыпанный кусочками миндаля и барбариса (блюдо, так понравившееся гостям на ее помолвке в той, прошлой жизни). Тушеное мясо хореш с гранатом и грецкими орехами. Жареные баклажаны с помидорами, мелким кислым виноградом и мясом, а к ним подается рис. Густой суп ауш с лапшой, зеленью и бобами. Гормэ-сабзи – рагу из баранины, приготовленное ее матерью. Долма – виноградные листья с начинкой из рубленой говядины и зелени, завернутые вручную и приготовленные с кардамоном в пароварке.

Ройя сжала пальцами булочку. Она развалилась на куски.

– Приходите к нам в пансионат. Мы попросим разрешения миссис Кишпо, нашей хозяйки. Мы приготовим для вас что-нибудь.

– Нет. – Зари покачала головой. – Нам нельзя там готовить.

– Мы приготовим для вас, – повторила Ройя и сверкнула глазами в сторону сестры.

– Ну, это круто! Что ж, я с большим удовольствием попробую. – Уолтер просиял.

– Не сомневаюсь, лопух. – Джек обнял Зари за плечи. – Ну а я пропущу кулинарную демонстрацию с вашего разрешения. Моя ароматная персидская кухня рядом со мной. – Он обнял Зари еще крепче.

У Зари покраснели щеки, и на минуту она застыла. Но потом растаяла в объятьях Джека.

Уолтер кашлянул и уставился на свою тарелку.

– Тогда ты приходи, Уолтер. Я приготовлю что-нибудь для тебя, – сказала Ройя.

* * *

Их первый урок прошел вечером в субботу. Миссис Кишпо готовила ужины для девушек всю неделю, кроме субботы. А в субботу все были предоставлены сами себе. Большинство девушек все равно ходили на свидания в рестораны. А пожилая леди ездила к дочери и потом всю неделю долго и подробно рассказывала о проделках внуков. Ройя попросила разрешения воспользоваться кухней, и миссис Кишпо дала согласие при условии, что потом там не останется ни пятнышка, все будет чисто.

В тот вечер Зари встречалась с Джеком и они собирались посмотреть Джеймса Дина в фильме «Бунтарь без причины». Ройя фыркнула, когда Зари сказала ей про фильм и предложила пойти на него вчетвером. Она тщательно готовилась к этому вечеру и на той неделе съездила в Сан-Франциско, в турецко-армянский магазин. После приезда в Калифорнию Ройя почти не пользовалась иранскими специями. В начале семестра в химической лаборатории она познакомилась с девушкой Седой Кебабян (ее моментально расположило к ней то, что в фамилии Седы звучало слово «кебаб»). Они подружились. Однажды, когда они стояли в лаборатории возле раковины и мыли мензурки, Седа сообщила Ройе, что ее дядя открыл магазин деликатесов в Сан-Франциско, в Ричмонде, и продавал там специи, чаи и джемы из Закавказья. Ройя застыла на месте и слушала Седу, забыв про мензурку.

– Возьми меня туда, – прошептала она.

Когда они с Седой приехали в маленький магазинчик, Ройя зашла в него и, закрыв глаза, вдыхала знакомые сочетания запахов. Она словно на минуту оказалась дома. Потом открыла глаза, и ей захотелось купить все, что там было. Смести все с полок в свой подол и убежать с баночками специй, по которым она так соскучилась.

Она купила желтый дробленый горох. Кардамон. Кумин. Корицу (которая гораздо ближе к тому, как должна пахнуть корица, чем все, что она встречала до сих пор в Америке). Толченые розовые лепестки. Розовую воду. Воду на апельсиновых лепестках. А еще (неужели это не сон?) в магазине продавались настоящие сушеные персидские лаймы и нити шафрана! Ройя жадно хватала эти сокровища с полок. Баба исправно присылал дочкам деньги, когда мог. Теперь она проест его заработанные упорным трудом томаны.

* * *

От Уолтера пахло лосьоном после бритья и мылом, когда он явился в субботу вечером на кулинарную демонстрацию. Он надел свои шерстяные брюки, синий блейзер и фетровую шляпу. Когда он снял ее, Ройя увидела, что Уолтер помыл голову и причесался по такому случаю.

Ройя отвела его на кухню и не сказала ему ни слова, когда он не стал разуваться и прошел туда в уличной обуви. В пансионате миссис Кишпо это было все равно бесполезно. В Америке никто не разувался, входя в дом, и это удивляло и слегка раздражало, но Ройя уже привыкла.

Она предложила Уолтеру присесть и спросила, что он будет пить.

– О, я бы предпочел кока-колу, если это не сложно. Спасибо.

Будь он иранцем, он бы сказал: «О нет, благодарю, я не хочу тебя затруднять, все хорошо». Она спросила бы снова, и он отказался бы и сказал, что все хорошо, ему ничего не нужно. Тогда она подала бы чай, который уже заварила. Она бы приготовила большую чашу орехов и семечек, блюдо с фруктами, поднос с маленьким нутовым печеньем и другими сладостями. Будь он иранцем, она бы положила на тарелку фрукты, очистила бы для него огурец, налила бы ему чай в эстекан и предложила бы прессованный кубиками сахар, чтобы он брал его в рот, когда будет пить горячий чай. В самом начале она хотела делать все эти вещи для гостей, навещавших ее в пансионате миссис Кишпо, для одногруппниц, которые приходили к ней готовиться к очередному занятию, даже для Джека. Но она не могла делать то, что ей хотелось, в чужом доме, на кухне, где не было самовара. Тем более что здесь люди не считали огурцы фруктами и не ели их в большом количестве перед обедом. Когда к ней пришла Седа Кебабян, чтобы освежить в памяти их лабораторные записи по химии, и Ройя извинилась, что не угощает ее, Седа подняла ладонь, сказав: «Стоп! Тут все не так, Ройя, как у нас дома. Тут тебе не нужно все время что-то предлагать и уговаривать, гости сразу ответят “да” на твое предложение, и тебе не нужно особенно волноваться, что ты не можешь быть хорошей хозяйкой».

Так что ответ Уолтера «О, я бы предпочел кока-колу, если это не сложно. Спасибо» не стал для нее шоком. Она жила в Америке уже второй год и достаточно хорошо знала, как ведут себя американцы. Она знала, что это нормально, когда поначалу он не ответил вежливым отказом на ее предложение. Она понимала, что персидский тароф – ритуал из непрестанных предложений и отказов, часто украшенный витиеватыми оборотами речи и преувеличенной лестью, – в этой стране не принят.

Она вернулась с кока-колой. Другие девушки и миссис Кишпо ушли. Они с Уолтером остались одни на кухне и в доме. Ей было странно находиться наедине с ним в большом доме. В Иране такого никогда бы не допустили. Но это был Уолтер, такой воспитанный; он никогда не позволит себе ничего дурного. Она запретила себе думать про всякие глупости.

– Пойдем, пора начинать, ладно?

Он вошел в кухню. Ройя заранее приготовила все необходимое. Теперь она показала ему продукты и немного рассказала про блюдо, которое собиралась готовить.

– Оно называется хореш-э-бадемджан. Обычно мы делаем его из говядины.

Он только кивнул.

Она густо покраснела.

– Но я не сумела купить говядину. Так что сегодня мы сделаем хореш из курицы.

– План готов! – улыбнулся Уолтер.

Она тонко нарезала лук, нарубила его и обжарила в большой кастрюле до прозрачности. Растолкла пестиком в ступке (миссис Кишпо держала их на верхней полке) в мелкий порошок драгоценные нити шафрана. Уолтер сидел за кухонным столом и восхищенно наблюдал за Ройей.

– Видела бы ты мою маму, когда она в воскресенье готовит жаркое, – сказал он. – Она тоже любит готовить.

– Да? Вот смотри, это шафран. Видишь, как он… толчется? – Она надавила пестиком на нити. – Видишь?

– Конечно, вижу. Интересно.

Смущение постепенно испарялось, когда она начала готовить. Как в ту их первую встречу в кафе и во время нескольких походов в кафе вместе с Зари и Джеком, она на самом деле чувствовала себя комфортно. Она никогда не собиралась весело проводить с кем-то время в Америке. Слишком бурное веселье она не одобряла, видела в нем привкус фальши. Как американцы ухитряются изо дня в день круглый год сохранять хорошее настроение? Потому что у них новая, молодая страна? Или вся эта их свобода? Не тысячи лет, в течение которых приходилось соблюдать отупляющие правила и просто плыть по течению. Но она уже привыкла к хорошему, доброму настроению. Ей нравился Уолтер, его доброжелательность действовала и на нее.

Внезапно ей вспомнился Бахман, но она с болью прогнала мысли о нем. Смешно снова испытывать к нему какие-то чувства.

Она добавила в шафран несколько чайных ложек кипятка и перемешала. Вероятно, Уолтер не слишком интересовался рецептом, а только делал вид, но он кивнул, когда она так сделала, словно наблюдал важное событие. Потом он встал.

– Хочешь, я разрежу цыпленка? – предложил Уолтер.

Она не ожидала, что он захочет ей помогать. Баба никогда ничего не готовил. Иранские мужчины любят поесть, но она точно знала, что лишь немногие любят готовить. Вообще-то она не знала никого, кто готовил, пока не… Конечно, она удивилась тому, что господин Аслан и Бахман хозяйничали на кухне. Когда госпожа Аслан болела, парализованная припадками, у них не оставалось выбора… Ройя взяла нож и ополоснула его. Здесь Уолтер, он хочет ей помогать. Здесь Уолтер, он ждет. Она должна заниматься делом и не думать ни о ком. Она протянула нож Уолтеру и стала объяснять, насколько получалось, как нужно разрезать цыпленка.

Он выполнил ее инструкции и позаботился, чтобы испачканный нож не прикасался к другим продуктам. Закончив, он вымыл руки с мылом. Ее впечатлили его усердие и аккуратность. А еще то, что он искренне беспокоился о размере порционных кусочков курицы, потому что знал, что для нее это важно. И часть ее души невольно потеплела от его заботы.

Когда он закончил, Ройя положила нарезанные куски в кастрюлю с обжаренным луком. Раздалось шипение. Ройя и Уолтер стояли рядом, но не касались друг друга. Она ни разу больше не дотрагивалась до него, только в первый день, когда они пожали друг другу руки. Он был абсолютным джентльменом во время всех их встреч.

– Теперь мы добавляем соль и перец. А еще секретный ингредиент, – сказала она. Возле плиты становилось жарко. Ройя приказала себе сосредоточиться на готовке.

– И что это такое?

– Это… куркума. – Она не знала точно, как произносится слово по-английски. В глазах Уолтера что-то промелькнуло, но она не поняла, то ли она произнесла слово неправильно, то ли Уолтер не знал, что такое куркума. Она щедро посыпала желтой приправой жарившиеся куски цыпленка.

– Не сомневаюсь, – сказал Уолтер, – что это блюдо будет не похоже на все, что я когда-нибудь пробовал.

– Теперь мы добавим воды, чтобы полностью накрыть ею цыпленка и лук.

– Я запомнил.

– Не вижу, чтобы ты записывал.

– У меня все здесь. – Он постучал себя по голове.

– Ты доводишь воду до кипения, убавляешь огонь, и тогда цыпленок будет… хм… Как это сказать? Готовиться… тихо.

– На медленном огне?

– Да. На медленном огне. – Это был важный термин, и не потому, что длинный, а потому, что теперь она казалась себе настоящей американкой. Она, иранка, за два неполных года освоила такие кулинарные термины, как «куркума» и «на медленном огне». Ура, она становится настоящим профессионалом.

– Пока цыпленок готовится на медленном огне, – Ройя старалась использовать правильную форму глагола, – мы почистим баклажаны и нарежем кружочками. Потом мы их посолим, ополоснем, обсушим и обжарим. Понятно?

– Да, понятно.

Они вместе чистили баклажаны. Очищенные он передавал ей и смотрел, как она их нарезала. Потом он осторожно поднял нож, словно просил разрешить ему делать то же самое. Она уступила ему место у доски. Он работал осторожно, следуя ее инструкциям, но она знала, что получится слишком долго, если солить и обрабатывать баклажаны, как делали это Маман и Казеб в их тегеранской кухне, и ждать, когда исчезнет горечь. Поэтому она просто брала у Уолтера ломтики и обжаривала их в масле на другой сковороде. Они работали спокойно и слаженно. Уолтер чистил и нарезал, а Ройя обжаривала. Цыплята тем временем варились.

– К цыплятам мы добавим немного корицы, кардамона и шафранной воды, – сказала Ройя. – И нарубленных томатов.

Она перешла к другой горелке плиты, стараясь не задеть Уолтера, не дотронуться до него.

Заклубился пар, и ее лицо и шея стали влажными, когда она открыла крышку кастрюли. Ей было приятно и немного неловко, потому что Уолтер смотрел на нее.

– Смешанный с водой шафран похож цветом на жидкое золото. Правда? Мы и называем его жидким золотом.

Уолтер казался растерянным.

– Потому что шафран такой дорогой, понятно?

– Понятно.

– Все здесь? Я ничего не растеряла? – Она засмеялась и постучала по своей голове, совсем как Уолтер недавно.

– Да. – Он неотрывно глядел на нее. Потом приложил руку к груди. – И вот здесь. Все прямо здесь.

Пар из кастрюли превратился в капельки воды на лице Ройи. Капельки катились по ее лицу, по шее.

Нет, это нужно прекратить. Она не может снова влюбиться в парня, хотя этот Уолтер совсем не такой, как тот, который предал ее. Она схватила персидский лайм, положила его на стол и с силой проткнула ножом. На лайме заблестел широкий неровный разрез.

– Ой! – Уолтер отскочил от плиты и от нее.

– Иногда приходится делать вот так, – резко сказала Ройя, – чтобы усилить вкус и аромат. – Она отвернулась от Уолтера. – Теперь мы приготовим рис.

* * *

Стемнело. Они сидели в столовой.

– Ну-ка, давай, – сказала она, подавая ему тарелку хореша с цыпленком и баклажанами, который они приготовили вместе. – Попробуй. Пожалуйста.

Это блюдо она научилась готовить еще в Иране, когда помогала матери. Казеб всегда выбирала на рынке свежие овощи; иногда она рубила голову цыпленку прямо у них на заднем дворе. Лаймы сохли в их саду возле крана, а Маман сама смешивала специи адвиех. Зимними вечерами они сидели все вместе – она и Баба, Маман и Зари, – поставив ноги под корси, низкий стол с обогревателем, накрытый плотной скатертью, ужинали и рассказывали о событиях прожитого дня.

Уолтер зачерпнул ложкой хореш, ее прошлое. Если приготовлено правильно, блюдо должно получиться кисло-сладким, ароматным и нежным.

Ройя ждала, что он скажет.

– Вау, – сказал он и съел еще ложку. – Боже мой.

С каждой ложкой, которую Уолтер отправлял в рот в столовой пансионата миссис Кишпо, с Ройи спадал очередной слой ее прочного панциря.

20. 1957–1959. Список дел

Присутствие Уолтера, пробующего приготовленные ею персидские блюда, стало для Ройи константой субботних вечеров. Зари, услышав про их ритуал, хлопнула себя по щеке и расхохоталась.

– Аххааай! Какие хитрые! Ты готовишь для него, а он все сжирает!

– Примерно так и получается, – пробормотала Ройя.

Похожий на Тинтина парень, который небрежной походкой вошел в то калифорнийское кафе, который сказал ей «Как тебе такой план?», чьи воспоминания о летних лобстерах и зимних санках казались ей сошедшими с экрана американского фильма в кинотеатре «Метрополь», поселил покой в ее душу. В их отношениях не было страсти; в их основе лежало чувство взаимной приязни, обоюдного доверия – и их действительно увлекали уроки кулинарии на кухне миссис Кишпо. Ройя вовсе не намеревалась завоевывать его сердце.

Когда субботним вечером примерно через год после их первого урока кулинарии он предложил ей руку и сердце над особенно удавшимся хрустящим тахдиг – рисом с корочкой, поданном с гормэ-сабз и – рагу из баранины, Ройя снова испытала то странное состояние, словно она парила в воздухе и смотрела на незнакомую девушку, игравшую ее роль в каком-то фильме. Она обнаружила, что ей трудно дышать. Предложение Уолтера на мгновение повисло в воздухе вместе с запахом растопленного сливочного масла, шафрана и риса в его дыхании.

Все это – их целомудренные отношения, их растущая привязанность друг к другу, перспектива жизни в Новой Англии – выглядело словно сценарий для чьей-то еще жизни. Для кого-то более готового к семейной жизни, менее чужого и сломленного. В какой-то степени она уже понимала программы и схемы, по которым жили американцы.

– Ройя-джан, ты… – она научила его персидскому ласковому обращению, и в тот вечер он произнес его в столовой пансионата, – …станешь моей женой?

У нее вспыхнули щеки и уши. Она встрепенулась, даже испугалась. Такие слова киногерои говорили с экрана. Такие же слова были сказаны ей давным-давно на другом языке и в другой жизни.

– Подумай об этом, Ройя. Арчер. – Уолтер произнес оба имени медленно, методично, словно упражнялся говорить их одно за другим. – Мы можем вернуться на восток. Меня приняли в БЮ!

– В Бии-Юю?

– В Бостонский университет. Ты сможешь работать в лаборатории, пока я буду учиться на юридическом факультете. Там много больниц и университетов. Ты можешь найти себе любую работу, какую захочешь. Ройя. Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Если тебе требуется время… послушай, может, я…

– Да.

Само слово звучало секунду.

Потом она вспоминала эту сцену. Он предложил ей руку и сердце, и она ответила согласием. Подумать только – ведь она злилась на Бахмана за то, что он так стремительно прыгнул в жизнь, которую наметила для него мать. Пожалуй, они оба просто следовали судьбе, незримо начертанной у них на лбу.

Ройя почувствовала на шее теплое дыхание Уолтера. Такое уолтеровское. Как он обрадовался, когда она сказала «да»! Нервничал, зарделся. Чуть не споткнулся о порог, когда повернулся, чтобы обнять ее еще раз. Потом он уехал, а Ройя неподвижно сидела, выключив свет, в гостиной миссис Кишпо. Другие девушки, в том числе и Зари, еще не вернулись со своих субботних свиданий. Миссис Кишпо тоже уехала к дочери и внукам.

– Какая красивая сегодня луна! – сообщила Зари, когда наконец вернулась домой. Она вошла в гостиную, опьяненная свиданием с Джеком. Ройя всегда ощущала «последжековую» ауру вокруг сестры.

– Жаль, что ты не слушала сегодня Джека, сестрица! – Ее помада вспыхнула рубиново-красным цветом в лучах лунного света, падавших в окно. – Почему ты сидишь тут в темноте? О-о-о-о, в этом доме так вкусно пахнет! Ты готовила гормэ-сабзи?

Ройя кивнула, но сестра едва ли заметила это.

– Эти лодочки меня убивают. – Она услышала, как Зари сбросила с ног туфли – одну, потом другую. – Ты знала, что Джек написал стихотворение, где каждая строчка начинается с «п»? Каждая, кроме третьей с конца, которая начинается с «з». Замечательно, правда?

– Гениально.

– Как прошел ваш вечер с Уолтером? Ты научила его готовить гормэ-сабзи?

– Я выхожу за него замуж.

Чтобы как-то собрать себя воедино и не испариться от головокружения, вызванного огромной важностью того, на что она дала согласие, Ройя сжала свои пропахшие луком руки. Ей неожиданно выпала роль невесты Уолтера, словно она бродила по студиям Голливуда, ее по ошибке приняли за кинозвезду и попросили сказать строки, написанные для кого-то другого.

– Что? – Зари замерла.

– Что слышала. То самое.

– Ва-а-а-а-ау! Когда?

Ройя пожала плечами.

Зари бросилась к сестре и крепко обняла. От нее пахло одеколоном Джека. Конечно, сестру интересовали подробности. Конечно, ей ужасно захочется, чтобы они поговорили ночью и обсудили все, что случилось вечером, каждую минуту: как Уолтер сделал предложение, что именно он сказал, какие слова. Но что могла рассказать ей Ройя? Он спросил, и Ройя сказала «да». Все очень просто.

– Спокойной ночи, Зари. – Ройя неловко похлопала сестру по спине. Она не была готова выслушивать восторги сестры. Она чувствовала себя опустошенной.

– Ох, боже мой, сестрица! Ты выходишь замуж! Неужели? Надо сообщить родителям. Ты уже говорила с ними? Ты спросила у них разрешения? Вы полетите в Иран на свадьбу? Как они прилетят сюда? Что мы будем делать? Когда это будет? Я помогу тебе. Ты хочешь устроить ее здесь, в Калифорнии? Мы должны что-то сказать миссис Кишпо? После окончания колледжа ты поедешь с ним в Бостон? Сестра, что я буду делать без тебя? Мы разлучимся впервые в жизни. Знаешь, я останусь здесь, ладно? Миссис Кишпо сказала, что я могу остаться даже после колледжа. Понимаешь, я не знаю, что будет с Джеком. Он хочет писать стихи; он говорит, что жить в Сан-Франциско слишком дорого. Сестра, тебе нужно новое платье! Тебе надо поговорить с Баба. Ох, боже мой! Уолтер! Американец! Тебе надо составить список всего, что надо сделать. Обязательно нужен список. Я напишу его.

– Яваш, яваш – тише, тише, – сказала Ройя.

У нее кружилась голова. Зари говорила слишком много. Все случилось как-то быстро. Дыхание Уолтера пахло шафраном и сливочным маслом. В тот вечер рис тахдиг получился золотистым и хрустящим. Он стал идеальным гарниром для гормэ-сабзи. Она сама удивилась. Она беспокоилась, что рис подгорит в старой кастрюле миссис Кишпо и присохнет ко дну, но все вышло замечательно. Она как-то не подумала о платье. Или о списке предстоящих дел. Ей хотелось прижаться лбом к спинке кресла и зарыдать. Она устала. Зари что-то говорила насчет вечеринки в честь помолвки, будет ли Ройя ее устраивать, а если да, то, может, они пригласят подруг из химической группы, и что-то еще и еще. Ройе не нужно было никакой вечеринки. Лунный свет лился в окно узкой полоской, основная часть гостиной оставалась в темноте.

– Сестрица, уже поздно, иди спать; мы потом все обсудим, – сказала Ройя.

Зари сказала еще что-то про цветы, телефонные звонки, юбки и Джека. Потом она встала, подошла к двери и в темноте нашарила на полу свои туфли. Они болтались у нее в руках, когда она вышла. Но перед уходом она громко прошептала:

– Знаешь, что это означает? Что мы теперь окончательно распрощались с тем парнем!

Кружевные тени шевелились на полу гостиной. Ройя не могла выбросить из головы список предстоящих дел. Сколько коробок ей понадобится, чтобы упаковать вещи перед переездом в Новую Англию? Конечно, придется купить теплое пальто. Нужно позвонить родителям и сообщить о предстоящей свадьбе. Баба захочет встретиться с Уолтером – он должен был сначала дать согласие на их брак, они все сделали неправильно, она сказала «да», не дожидаясь согласия родителей. Но в этой стране все перевернуто с ног на голову, а Баба и Маман так далеко. Разве у нее был выбор? Может, они обрадуются, узнав о ее помолвке. Конечно, они тревожились, что она никогда не выйдет замуж после разрыва с Бахманом. Она не считалась «порченой», как бывает после развода, сохрани Аллах, но все-таки… Они уже не думали, что она выйдет замуж, – по крайней мере, она сама так не думала. Разорванная помолвка стала на некоторое время темой для сплетен в их кругах. Но Уолтер – американец и живет здесь, в этой стране. Тут все по-другому. Может, так ей и предначертано судьбой. Написано на лбу.

Конечно, ей понадобится платье, Зари права. Ройя добавила к списку дел и этот пункт.

Милый, дорогой Уолтер. Он очень добрый, правда? И никогда не предаст ее. Ей понравилась его мать – когда Ройя познакомилась с ней на празднике колледжа, женщина держалась сдержанно, но вежливо. Она несколько раз повторила, как жаль, что отец уже не может приехать и что Патриция, сестра Уолтера, простудилась. Но Уолтер лишь пожал плечами и шепнул «Новая Англия», словно это объясняло поведение пожилой дамы… Ройя заставила себя сосредоточиться только на Уолтере и списке предстоящих дел.

Но комок в ее горле никак не исчезал.

– Мы теперь окончательно распрощались с тем парнем.

Она будет есть роллы из лобстеров. Сто, тысячу раз.

– Мы теперь окончательно распрощались с тем парнем.

Ройя сжала своими луковыми руками подлокотники кресла миссис Кишпо и ждала, когда комок в горле позволит ей нормально дышать. Со временем. Со временем он пройдет.

* * *

Розы кремового оттенка украшали столы в отеле на мысе Код. Стояла середина лета, и небо над Новой Англией сияло синевой. Ройя шла и боялась упасть, у нее кружилась голова. Еще в Сан-Франциско Зари помогла ей подыскать платье. Длинное, с пышной юбкой. В нем Ройя чувствовала себя куклой. Лиф кружевной, юбка из кремового атласа. Маман и Баба прилетели в Америку. В их объятьях она ощутила покой, когда встретила их в аэропорту. Все это время она скучала по ним – сильнее, чем признавалась себе. Их письма из Ирана в конвертах авиапочты, их далекие голоса по телефону, их увещевания, чтобы она и Зари помогали друг другу, не могли заменить счастья обнять родителей, снова ощутить лимонный запах Маман. Баба почти совсем облысел и ссутулился, став меньше ростом. Маман держалась по-прежнему прямо, но в ее волосах сверкало намного больше седины. В просторном американском отеле родители казались крошечными, незначительными. Они кивали и улыбались матери Уолтера, пожимали руки высоким светловолосым и могучим родственникам, выглядели чуточку растерянными и нуждались в постоянных объяснениях и переводе.

– Улыбайся, сестрица, улыбайся! – Зари порхала в бледно-розовом платье из органзы, приталенном и подчеркивавшем фигуру. Она поправляла цветы в вазах, разглаживала скатерти, вальсировала по залу и проверяла каждое блюдо. Весь вечер она вытаскивала Ройю на танцпол и следила, чтобы у Уолтера не сбивался набок галстук.

– Прекрасно выглядишь, дорогая, – сказала Элис, мать Уолтера. – Боже, ты такая красивая. Ой, Уолтер. Как бы мне хотелось, чтобы твой отец был жив.

Ройя поцеловала Уолтера во время церемонии бракосочетания, как и полагалось, и помахала аплодирующим родственникам. Когда те спросили, счастлива ли она, Ройя кивнула и стала позировать фотографу.

* * *

Когда Ройя и Уолтер закончат учиться, она – в колледже Миллс, он – в Калифорнийском университете в Беркли, Ройя должна будет вернуться в Иран. За годы до этого, за завтраком, состоявшим из хлеба барбари с сыром фета и кисленького вишневого джема, Баба сказал, что она станет новой мадам Кюри или Элен Келлер. Но, может, теперь, в Новой Англии, она сможет заниматься наукой – рассматривать на свет пробирки, решать научные проблемы и сделать открытие, которое перевернет устаревшие понятия.

В пригороде Бостона они с Уолтером приобрели небольшой дом в колониальном стиле, белый с темно-зелеными ставнями. Уолтер все еще учился в юридической школе, но его мать помогала им с оплатой дома, помогала, как само собой разумеющееся. Уолтер перевелся в Бостонский университет, а по выходным показывал Ройе новый для нее город. Их дом стоял в миле от зеленого поля, где началась Американская революция, где утром 19 апреля 1775 года погибли ополченцы, где британские войска сражались с храбрыми колонистами и потерпели поражение. Уолтер рассказывал это с гордостью. Он привел ее на место выдающегося события и показал каменные монументы, увековечившие память погибших. Ройя стояла на ярко-зеленой траве и думала о том, будет ли когда-нибудь сооружен монумент в память людей, застреленных в Тегеране в тот жаркий августовский день 1953 года. На том самом поле, где родилась ее новая страна, Ройя расстелила легкое одеяло, ела со своим мужем роллы с лобстерами и пила имбирное пиво. От пряного имбирного пива у нее горело во рту. Она предпочла бы воду, но Уолтер сказал ей, что его роскошная женушка должна научиться любить то, что любит он. Ройя кивнула, мол, да, она научится.

Конечно, ее родители вернулись после свадьбы в Иран. Ройя уже не могла поговорить с Маман и спросить, сколько томатов она кладет в свое лобио-поло, – она не могла быстро сходить с матерью на рынок. Она уже не могла прочесть отцу газетные заголовки или посмеяться вместе с ним над выходками Люсиль Болл. Ей хотелось, чтобы ее родители увидели телевизор, купленный Уолтером. Она жалела, что не может пройти по улице до дома родителей, погладить Маман по щеке и сказать, чтобы она обулась и пошла с ней на прогулку.

Когда поженились Зари и Джек, Маман и Баба даже не прилетели в Америку. Зари объявила о свадьбе всего лишь за три недели и почти не оповещала гостей. К тому же Маман и Баба уже и так слишком потратились на полет в Америку на свадьбу Ройи и не могли себе позволить еще одну поездку. Джек настоял, чтобы в день свадьбы гости декламировали его стихи под деревьями в кампусе Беркли. Ройя прилетела и смотрела на этот спектакль. Она обняла сестру и надеялась, что Зари и Джек не станут голодать.

– Он на самом деле собирается только писать стихи, и все? Но ведь это означает нестабильный заработок.

– Как ты резко говоришь! – сказала Зари и добавила шепотом: – Не беспокойся, сестрица! Я решила приобщить Джека к рекламному делу. Думаю, что ему это придется по душе. Он такой креативный. Ну а его стихи? Это вполне рекламный продукт.

– Ну, как знаешь, – неуверенно согласилась Ройя.

Сестры начали свою семейную жизнь на противоположных побережьях. Они переписывались, иногда звонили друг другу. Ройя привыкала к Северо-Востоку. Зари дрейфовала по Калифорнии вместе с Джеком – поначалу они жили в кемпингах с друзьями. Потом в письме пришла новость: «Джек согласился отрезать волосы. Он согласился послать заявление о приеме на работу в рекламную фирму. Ему придется начинать с самого начала. Но он, с его творческим гением, быстро добьется успеха, правда?»

Все ждали, когда у Ройи начнет расти живот. Мать Уолтера, Элис, каждый раз при встрече с надеждой оценивала взглядом талию невестки. Ройе было очень тяжело разочаровывать ее.

Как-то вечером к ним в гости приехала сестра Уолтера, жившая в центре Бостона. Ройя угощала ее мясным рулетом с отварной морковью, не желая раздражать Патрицию персидской кухней. В прошлый раз она подала ей хореш из цыпленка с черносливом, и Патриция со вздохом поковыряла мясо и не стала есть. Ройя потом с огорчением соскребла еду с ее тарелки в мусорное ведро. Сколько продуктов пропало зря! Патриции явно не нравилась ее стряпня, но это еще ничего. Ройю больше огорчало, что старшая сестра Уолтера не жаловала и ее.

– А что нового в жизни нашей милой парочки, Уолтера и Ройи? – поинтересовалась Патриция, понюхав на своей тарелке мясной рулет.

– Уолтер очень много занимается в эти дни. И вечерами тоже, – сообщила Ройя.

– Ну, совершенно понятно, что он должен это делать, раз он учится в юридической школе, не так ли? Не принимай это на свой счет, Ройя. Он должен упорно учиться. Так у нас полагается.

– Нет, я имела в виду, что… – возразила было Ройя.

– Уолтер, ты отдыхаешь достаточно? Нормально ешь? – перебила ее Патриция. – Если хочешь, я стану привозить тебе жареное мясо. И ты немного отдохнешь от… от домашней еды.

– Ой, Ройя готовит мне все, что я хочу. У меня все в порядке. Спасибо, Патриция.

– Тогда ладно. – Патриция натянуто улыбнулась. – Извиняюсь.

Они продолжали ужинать молча. Через несколько минут Патриция подняла в воздух вилку и сказала: «Так».

– Что так? – устало отозвался Уолтер.

– Ох, я хочу задать вам такой вопрос. Скоро ли я вышью инициалы на детском одеяльце?

Ройя опустила руки.

– Видишь ли, Патриция. Ты должна понять, что Ройя – современная женщина. Господи, сейчас уже 1959 год! – Уолтер сделал глоток джина с тоником. – Ройя хочет работать, – сказал он, – заниматься наукой. У нее очень высокая квалификация. Ты это знаешь. Она отправила заявки сразу после нашего переезда сюда и теперь ждет предложений.

Вилка Патриции повисла в воздухе. Потом она положила ее.

– Не нужно говорить со мной таким тоном, Уолтер. Как будто я не работаю! Но раз вы поженились, то пора уже родить ребенка. Вот и все.

Патриция никогда не была замужем. Она работала в одном из банков в финансовом квартале Бостона. Талантливый математик, она ненавидела секретарскую работу, которую ей приходилось выполнять.

– Еще выпьешь, Патриция? – спросил Уолтер.

Патриция сверкнула глазами и пробормотала что-то невразумительное. Уолтер принял это за согласие и ушел на кухню.

– Просто я хочу поработать год-другой, – кротко сказала Ройя, когда осталась наедине со своей золовкой. Слова Патриции огорчили ее. Свадьба, муж, дом в пригороде: сделать все эти вещи было легче, и они уже вычеркнуты из списка важных дел. Но вот рождение ребенка пугало ее. Она не чувствовала себя готовой к роли матери.

Патриция отрезала от мясного рулета кусочек, пожевала и проглотила. Потом тщательно промокнула салфеткой уголки губ.

– Не надо рассчитывать, что у тебя быстро получится все, что ты задумала, только потому что ты теперь живешь в Америке. Так не бывает.

– О, я знаю, – ответила Ройя. – Конечно, знаю. Оки-доки. – Не удержавшись от искушения, она произнесла эти слова с подчеркнутым американским акцентом.

Патриция пристально глядела на нее несколько секунд. Потом пробормотала: «Бедный Уолтер».