Клэпхэм Коммон

У меня еще оставались дни отпуска, так что на следующий день я решила отправиться в Международный аэропорт Кеннеди, чтобы улететь отсюда в Лондон к Роуз, так выходило дешевле. Ванесса вызвала для меня такси.

— Звони, — сказала она. — Хоть иногда.

— Обязательно.

— Обещаешь?

— Постараюсь.

Когда такси тронулось, она послала мне воздушный поцелуй.

В аэропорту я устроилась в зале ожидания. Здесь было несколько телевизионных панелей, но большинство людей уткнулись в свои ноутбуки или сотовые. Несколько человек читали журналы, один сидел с книгой, и две женщины вязали. Мне нравятся вязальщицы — ведь притвориться, что ты читаешь, можно, а что вяжешь — нельзя. Также нужно сильно любить данное занятие, чтобы таскать с собой все эти клубки.

Когда объявили задержку рейса, я нашла симпатичный бар, заказала себе еду и «Кровавую Мэри». Два телевизора, как всегда, разделили между собой спорт и насилие. Спортом был бейсбол, а насилие применялось к людям, протестующим против недавних запретов на передвижение. Перед глазами мелькали рубленые субтитры, из динамиков аэропорта лилась фоновая музыка. Потом тележурналист обсуждал Америку и уменьшение ее политического влияния в мире. В углу бара мужчина в красной бейсболке и наушниках-капельках смотрел по телефону какое-то кино.

Я отправилась к терминалу. Как всегда, Грендель самым чудесным образом уместился в рамке, но рейс уже был забит под завязку. Работница за стойкой выглядела уставшей и грустной.

— Хоть вы похожи на вменяемую, — сказала мне она и предложила зарегистрироваться на посадку. Разве я могла не согласиться?

И вот я прилетела в Лондон одна, без Гренделя. Пришлось оставить всю необходимую информацию — имя, адрес нахождения, телефон и уникальный предмет в чемодане. Мне обещали вернуть его почти наверняка в течение двадцати четырех часов.

— Почти наверняка?

— Если чемодан найдется, то быстро.

— А если не найдется?

— Тогда на это потребуется более двадцати четырех часов.

— Звучит логично, — сказала я.

Мне доставило удовольствие назвать уникальный предмет — книгу Эмили Пост. Правда, пришлось подсказать им правильное написание etiquette.



Роуз жила в южной части Лондона, на улице Пейвмент, что тянулась вдоль южной кромки парка Клэпхэм Коммон. Квартира располагалась над магазином мороженого, по обе стороны которого работали две конкурирующие риелторские фирмы. В одной из комнат имелось эркерное окно с видом на декоративный пруд. Розе нравилось называть себя розой на мостовой — она так и писала в своих визитных карточках: «Rose on the Pavement». Моя подруга была независимым ландшафтным архитектором, специализируясь на красивых и функциональных огородах. Оттого-то она так жалела, что живет на четвертом этаже и не может развести собственный огород. Вот уже восемь лет она стояла в очереди, чтобы получить участок в районе Лорн-роуд, но желающих было столь много, что очередь закрыли.

— По крайней мере я уже в списке, — сказала она. — Осталось понять, кого из очередников стоит отстрелить.

Квартира Роуз рябила от солнечного света, пробивающегося сквозь парковую листву. Помещений было два — спальня и пространство с открытой планировкой, служившее одновременно гостиной и кухней. Вот Эдит Уортон[63], например, не любила открытые планировки, считая, что в них теряется функциональность, присущая отдельным комнатам, и, увы, наносится ущерб приватности. Она сокрушалась, когда дверные проемы превращали в арки, и называла их «зияющими дырами». Но по мне, так квартира Роуз была премиленькой. Зона гостиной — темно-охряного цвета, а кухня — пятнистая, так как Роуз еще не определилась с цветом, рассматривая варианты от бледно-розового до желтовато-зеленого. По приезде она сразу же поинтересовалась моим мнением на этот счет, но я не нашлась с ответом. Все пробники представлялись мне волшебными. Если честно, даже не знала, что такие цвета можно использовать в жилом помещении. В нашей семье мы придерживались принципа «белый делает комнату просторней», хотя непонятно, почему это так важно. Ведь порою хочется противоположного, камерности какой-то.

Мебели в квартире было немного, но мест, чтобы присесть, хоть отбавляй. В одном конце комнаты стоял длинный обеденный стол, очень хорошего качества, а в другом — викторианская кушетка. Также имелся письменный стол в миссионерском стиле и разномастные стулья, купленные на разных распродажах, и тем не менее вместе они выглядели гармонично. Эдит Уортон наверняка отметила бы приверженность Роуз к качественной мебели, а не к какому-то ширпотребу.

Роуз держала много книг, расставленных на высоких, в индустриальном стиле стеллажах с колесиками. Роуз могла перемещать их по комнате, хотя, на мой взгляд, это непрактично, да и тяжесть какая. Книги, более или менее рассортированные по алфавиту, иногда стояли в три ряда. Роуз из тех людей, что запасаются несколькими экземплярами любимой книги — чтобы раздаривать.

Викторианская кушетка была рассчитана для гостей, что поначалу вызвало у меня сомнения. Но Роуз раздвинула трехстворчатую ширму, выделив для меня личное пространство, принесла гору одеял и подушек. Она помогла мне застелить постель, и я почувствовала себя очень даже уютно. Роуз дала мне свою длинную футболку, спала я замечательно, и не только из-за разницы во времени. Утром я переоделась в джинсы Роуз и белый мягкий свитер, очень похожий на мой серый.

Познакомившись на курсах по ландшафтной архитектуре, мы обнаружили, что до этого в одно и то же время успели недолго пожить в Нью-Йорке, хотя Роуз больше походила по характеру на Эмбер Дуайт. Эти двое точно бы подружились. Например, Роуз вырастила в своей квартирке два лимонных дерева. Этаж был высокий, и она организовала рассеянный свет. А поскольку деревьям не хватало влаги, она переселила их в ванную комнату.

— Почему не фикус? — спросила я сегодня. — С него хватило бы и гостиной.

— Во-первых, это была студия, — ответила Роуз, — а во-вторых, только лимонное дерево.

Лимонные деревья — дело хлопотное. Один из наших бывших профессоров, напомнила я, советовал не зацикливаться. Нужно тщательно изучить почву, произвести дренаж, учесть доступ солнца, но если растение не развивается, следует оставить его в покое. «Важно уметь принять смерть растения», — говорил он.

— Чушь собачья, — сказала Роуз, добавив, что ни одно растение не умерло под ее руками.



На завтрак мы попили кофе с тостами, а потом Роуз объявила, что мы едем в один исторический дом. Мое отношение к таким домам такое же, как и к чужим биографиям: очень быстро наскучивает. Можно даже сказать, что у меня на них аллергия, как и на малые музеи. Столько хлопот по поводу малой малости наводят тоску, особенно если в доме умерло какое-то историческое лицо. Но Роуз все равно не сказала, куда мы едем.

— Это малоизвестная жемчужина, — заметила она по дороге. Мы свернули на площадь севернее Флит-стрит, и Роуз отбросила щелчком сигарету. Она начала курить, протестуя против здорового образа жизни других студентов, и привычка осталась.

— Все сбалансировано, — возражала мне она. — Я выращиваю полезные овощи.

На углу показался дом с синей табличкой, но сначала Роуз подвела меня к бронзовой статуе во дворе.

— Ходж! — воскликнула я. Это был кот Сэмюэля Джонсона. Ходж восседал на толстом томе, перед ним лежали две пустых устричных раковины, а внизу была выбита цитата из Джонсона: «Весьма замечательный кот».

— Роуз, это потрясающе. — Я порывисто обняла подругу, тем самым удивив и себя, и ее.

— Экспозиция тут небольшая, но я подумала, что тебе захочется взглянуть на башенку, в которой он работал над своим словарем.

Вся прелесть как раз и состояла в небольшой экспозиции. После смерти Джонсона мебель его оказалась утеряна, и комнату, которая, если верить музейной надписи, являлась спальней, оформили как библиотеку. Так что кровати тут не было вообще. На создание словаря ушло девять лет, хотя прежде Джонсон утверждал, что уложится в три. Словарь опубликовали в 1744 году, и вплоть до выпуска Оксфордского словаря английского языка через 173 года словарь Джонсона считался основным. Он и по сей день входит в число величайших научных книг, когда-либо составленных одним человеком. Мы пробыли в музее более часа, для меня это рекорд, а потом отправились перекусить в ближайшем пабе.

Когда мы возвращались домой, пришла картинка от Ванессы — грифельная доска на кухне, а на ней надпись «Мэй рулит!». «Это от Колби, — откомментировала Ванесса. — Им понравились твои наборы Lego, и ты получила статус лучшего друга».

Я показала послание Роуз.

— Это твоя подруга из Нью-Йорка? — спросила она.

Я кивнула.

— Та самая, которая вся такая сервизная? Чтобы все сочеталось?

Скорее всего она имела в виду Линди.

— Нет, та подруга живет в Коннектикуте.

Стоит признать, что Роуз и впрямь не нравился стиль одежды Линди. Но ведь главное в дружбе быть добрым и не предать.

— В ее стремлении к «сервизности» есть свои причины, — прибавила я и хотела было убрать телефон в карман.

— Ты что, не ответишь ей? — поинтересовалась Роуз.

И под присмотром Роуз я написала: «Меня никогда не хвалили с грамматическими ошибками, очень приятно».

Ванесса прислала хитрую рожицу, и Роуз рассмеялась.

Мимо нас, держась за руки, прошли две женщины моего возраста. Роуз тоже обратила на них внимание. Бросив сигарету на землю (с трудом выдерживаю, когда она мусорит), Роуз взяла меня за руку. Я никогда так не шла с подругой. Не помню, сколько нам оставалось кварталов, но мы так и шли до самого дома.



Стояла роскошная июньская погода, но пару дней мы почти не выходили на улицу. Давно не получала такое удовольствие от домоседства. Одежда моя до сих пор не приехала, но мне и так было хорошо. Квартира эта идеально сочеталась со своей хозяйкой. Тут все было устроено только под Роуз, и при этом мне было здесь легко и уютно. Подруга моя постоянно беспокоилась, что я скучаю, но я говорила, что это не так. Мы гоняли чаи, разговаривали. Я могла часами глядеть в парк и на пруд, возле которого прыгали черные вороны. Дома Роуз не курила, и когда она спускалась с сигаретой на улицу, я была предоставлена самой себе, радуясь, будто это мой собственный дом. Роуз занималась рисунками, эскизами, и раз в день мы гуляли в Клэпхэм Коммон, древнем парке с тремя прудами, викторианской эстрадой и таким количеством разнообразных свободно растущих деревьев, что глаза разбегались.

— Тебе точно не скучно? — снова спросила Роуз во время одной из таких прогулок. Взгляд мой упал на плакат с детишками, что радостно возятся в земле. На картинках про коллективное садоводство почему-то все время изображают именно их, хотя из собственного опыта знаю, что в основном это пожилые люди.

— Если надо, то я готова, — сказала я, указывая на плакат.

— Не хочешь взглянуть на Лондонский Тауэр? Большинство людей горят таким желанием.

Мы остановились, чтобы посмотреть, как старушка с ходунками поправила согнувшуюся лилию, вернув ее к своим сестрицам.

— Я не хочу взглянуть на Лондонский Тауэр, — сказала я.

— Может, хочешь познакомиться с кем-то из моих друзей? Готова устроить праздничный ужин.

— Ради бога, не надо.

— Но тебе не кажется, что мы слишком обленились?

Я сказала, что алчность, зависть, гордыня и гнев наносят вред другим, обжорство — самим себе. Но леность — просто стремление двигаться медленнее, чем остальные, и в этом нет никакого преступления. И вообще, седьмым смертным грехом я бы назначила отчаянье.

— Ладно, уговорила, — сказала Роуз, потащила меня к эстраде и сфоткала на фоне красной колонны.

— Хоть одна туристическая картинка с тобой для отчета.

Мы вернулись домой, и Роуз проверила почту.

— Это тебе. — Она протянула мне открытку, удивленно вскинув брови.

На этот раз я получила летний снимок университетского сада с высоты птичьего полета. «Ты здесь такую красоту сотворила, — писал Лео. — Просто хотел напомнить».



Мой багаж прибыл вечером четвертого дня — не через двадцать четыре часа, как обещали, но мне было все равно. Звонок из авиакомпании поступил в десять вечера, и мне сказали, что багаж доставят в течение двух часов.

— Вы еще не будете спать? — спросила оператор.

— А если буду?

— Тогда договоримся на завтра. Мы не можем оставлять багаж под дверьми, вы должны расписаться.

Я поинтересовалась, есть ли гарантия, что не более чем через два часа.

— Я только знаю, что багаж уже в пути.

Роуз отправилась спать, а я читала книгу, рассчитывая на благополучный исход с моим чемоданом. Без пяти двенадцать в домофон позвонил водитель-курьер, акцент у него был русский:

— Вы Мэй Эттавей, владелица чемодана?

— Совершенно верно. — Я нажала кнопку открытия двери, но водитель сказал в домофон:

— Я не буду подниматься. Боюсь, вам придется выйти.

Я надела туфли, пальто, вызвала лифт. Возле подъезда стоял мужчина с моим Гренделем. Я поблагодарила его.

— Вы должны подтвердить свою личность. — Мужчина то ли чихнул, то ли хмыкнул.

— В самом деле? Вы привезли чемодан по указанному адресу, и вот я стою перед вами. Кто еще станет к вам спускаться средь ночи?

— Вы даже не представляете, чего только не бывает.

— Бумажник с документами остался в квартире. Я поднимусь за ним.

— Вы можете назвать уникальную вещь, находящуюся в вашем чемодане?

— Да, в заявлении отмечено. Это книга Эмили Пост об этикете, лежит поверх вещей.

— Давайте проверим. — На нем был добротный костюм и золотистый шелковый галстук. Фуражка казалась немного неряшливой, словно являлась частью другого антуража, а за спиной урчал невыключенный мотор его машины. Мужчина снова получихнул-полухмыкнул, положил Грендель на мостовую, аккуратно открыл молнию, заглянул внутрь, закрыл чемодан и передал его мне.

— Отлично, держите. — Он снова чихнул.

— Благодарю, — повторила я. — Спасибо, что отправились сюда ночью, да еще простывший.

— Не стоит благодарности, это же мы виноваты. И многие вообще требуют свой багаж незамедлительно.

— По-вашему, это неправильно?

— Что вы. Мне нравится, когда у людей все становится на свои места. Спокойной вам ночи! — Он поспешил к своей машине и исчез. Я вернулась в квартиру, нырнула под одеяло, и только теперь до меня вдруг дошло, что для курьера это была уж слишком крутая машина. Кажется, это был «Ягуар». Не исключено, что помощь пришла свыше.

Платан кленолистный

(Platanus acerifolia)

Платан кленолистный появился на свет в результате случайного скрещивания, возможно в Оксфорде, примерно в 1670 году. Материнскими деревьями являлись платан восточный (Platanus orientalis) из Турции и платан западный (Platanus occidentalis) из восточной части США.

Кора у этого дерева гладкая, серо-коричневая. Она имеет свойство отслаиваться причудливой формы струпьями, обнажая бежевый или бледно-зеленый ствол. Причиной такого необычного адаптивного свойства коры является ее недостаточная эластичность, когда внешний слой не успевает за ростом нижних. Деревья дышат посредством коры и листьев, и ее отслаивание помогает платану приспособиться в условиях загрязненного воздуха. Поэтому платаны сажают в городской среде по всему миру.

Я мысленно поприветствовала тот факт, что мой отец рассматривал как вариант такое хорошо приспосабливающееся дерево, не говоря уж об упорстве и находчивости моего собственного родителя — ведь сложенный рисунок с платаном я нашла во внутреннем кармане своего Гренделя. Но осенняя абсциссия, т. е. опадание листьев, происходит поздней осенью и довольно внезапно, что является настоящей мукой для ландшафтников. Зная, каким словом вспоминает Блейк те платаны, что мы уже посадили на территории кампуса, я не хотела брать на себя ответственность и добавлять еще одно такое проблемное дерево.

Паломничество

На следующий день за ужином я поделилась с Роуз своими подарочными идеями — про горшочек с медом, и из последних — про магниты на холодильник с цитатой из Юдоры Уэлти: «Дружба — это магнит души нашей». Роуз нашла «Бартлетта»[64], и мы начали просматривать цитаты о дружбе.

— «Я бы подбирал друзей повсюду, где бываю, — прочитала Роуз, — да только редко ими пользуюсь». Эмерсон.

— Хорошие друзья на дороге не валяются, — заметила я.

— Да. Гениально. «Мало таких друзей, в доме которых мы бы согласились болеть». Сэмюэл Джонсон.

— Да, должно быть уютно и много бумажных салфеток.

— Точно.

— Я бы с радостью у тебя поболела, — сказала я.

— Всегда тебе рада, в любом состоянии.

Я поблагодарила Роуз за такие слова.

— Ты в порядке? — спросила она.

Я кивнула в ответ.

— Про открытку не хочешь рассказать?

Я улыбнулась:

— Он хороший друг.

— Ммм, не думаю, что все ограничивается этим. — Она посмотрела на меня с хитрым прищуром. — Мэй, у тебя есть сад?

— Целый университет.

— Я имею в виду — возле дома.

Я рассказала, как сажала много всего разного на протяжении долгих лет, но ничего не приживается.

— Вот именно, — сказала Роуз. — А как насчет того тиса?

— Он становится все выше.

— Напомни, пожалуйста, где ты получила отросток?

— В Фортингалле.

Она удивленно уставилась на меня.

— Это в Шотландии, — уточнила я.

— Я знаю, что в Шотландии. Мэй, почему бы тебе не съездить туда? Ты должна увидеть тот тис.

— Не знаю, я приехала повидаться с тобой.

— Как можно быть так близко от того места и не стремиться туда съездить?

Я и сама удивилась, почему эта идея не пришла мне в голову.

Роуз начала что-то бормотать про паломничество.

— Ты должна туда поехать, — повторила она.

— А ты ко мне присоединишься?

— Ты действительно этого хочешь?

Я кивнула.

Роуз выжидательно откинула голову, предоставляя мне шанс отказаться от своих слов. Когда я кивнула, она вскочила на ноги:

— Минуточку. — Она заглянула в телефон. — Мне нужно взять кое-что в работу, после этого можем начать собираться.

Не знаю как это объяснить, но мы вдруг почувствовали себя окрыленными. Я сдала билет на самолет, Роуз забронировала билеты в Шотландию и нашла, где нам остановиться.

— Мэй, отель «Фортингалл» находится недалеко от того самого кладбища! — крикнула она мне, все еще вися на телефоне.

Пока Роуз собирала вещи (включая садовые перчатки и лопатку, с которыми она никогда не расставалась), я арендовала машину, и к полуночи мы были готовы к отъезду. Получался большой крюк в маршруте моих путешествий, но никогда в жизни я не принимала решение столь быстро.



Когда Джеймс Босуэлл[65], в дальнейшем биограф Джонсона, решил укрепить их дружбу, он предложил вместе попутешествовать. Друзья отправились на западные острова Шотландии, местность отдаленную и труднопроходимую, где приходилось спать в палатке, а однажды даже — в пещере. С таким подвигом наше с Роуз шотландское мероприятие не выдерживало сравнения, зато совпадало по замыслу.

Из аэропорта Станстед[66] мы долетели до Глазго, а оттуда на машине отправились севернее в сторону Перта. Я приноровилась к левостороннему движению быстрее, чем думала, и мысленно благодарила маму за отличные уроки вождения. По трассе А9 мы проследовали до Баллинлуига, затем ближе к западу перебрались на А827 и поехали в сторону Аберфелди. Там мы переместились на B847, чтобы попасть в Келтнейберн, и свернули на дорогу с односторонним движением Глен Лион, ведущую в Фортингалл. Поездка была долгой и изматывающей, но если вспомнить, как Менелай[67] по пути из Трои попал в бурю, насланную богами за недостаточные жертвоприношения, я еще легко отделалась.

Мы прибыли в Фортингалл затемно, но поскольку мне доводилось видеть огромное количество фотографий со знаменитым тисом, я узнала его по очертаниям.

— Вы приехали посмотреть на тис? — спросила у нас консьержка в гостинице. — Это самый древний из всех живых организмов на Земле. — Определенно она повторяла эту фразу в десятитысячный раз.

— Совершенно верно, — весело ответствовала Роуз.

— У нас сейчас очень много паломников. В июне всегда так.

— Но много ли из них получили отросток этого тиса? — заметила Роуз, кивнув в мою сторону.

Консьержка удивленно вскинула брови:

— В самом деле? Как интересно.

Я повернулась к Роуз:

— Пойду немного прогуляюсь.

— Иди, — сказала она.

Когда-то массивный ствол тиса (по замерам в 1769 году его обхват составлял 16 метров) позднее разросся на несколько подстволов. Причиной послужило гниение сердцевины главного ствола, по древесным кольцам которого и можно было определить возраст дерева. Согласно современным расчетам, Фортингэльскому тису от двух до пяти тысяч лет. Вокруг него уже давно возвели защитную стену, но в 1833 году неравнодушный местный житель обратил внимание, что путешественники отпиливают от него крупные ветви и даже части стволов, пуская материал на изготовление чашек и других сувенирных безделушек. Возле дерева установлена немудреная табличка, гласящая: ТИС. Я немного прошлась по дороге возле кладбища, довольствуясь созерцанием дерева издалека. Несмотря на ободряющие речи подруги, я понимала, что к тису не так-то легко подобраться. Я приблизилась к ограде, но калитка оказалась на замке. Подбоченившись, я прислонилась лбом к железным прутьям и стояла так, ощущая холод металла.

Когда я вернулась к отелю, Роуз стояла возле дверей и курила.

— Ну, как все прошло? — спросила она.

Я пожала плечами:

— Калитка закрыта. Завтра снова схожу.

Роуз затушила каблуком сигарету, а потом, поколебавшись, подняла окурок с земли. Она подергала входную дверь и сказала:

— О, нет. Они заперли дверь.

— Господи, все идет не как надо.

Роуз улыбнулась:

— Шучу. Консьержка дала мне ключ, она тоже курильщица. Так что слава людям с вредными привычками.

Наша комната была чистой и светлой, но я с трудом задвинула свой Грендель в пространство между стеной и изголовьем одной из двух одинаковых кроватей, стоящих параллельно друг другу. Мне бы хотелось устроиться на той, что ближе к окну, но я постеснялась просить. Тогда Роуз кинула свой рюкзак на дальнюю кровать и сказала:

— Располагайся. Это ведь твое паломничество.

— Меня бы тут не было, если б не ты.

— Что правда, то правда.

Роуз первой отправилась в душ и вышла оттуда преображенная, заплетя свои длинные светлые волосы в косу. Если не обращать внимания на ее черные лосины и топ, ну вылитая героиня викторианского романа. Потом я тоже сходила в душ, мы легли и погасили прикроватный свет.

В темноте я вдруг поняла, что первый раз в жизни путешествую с кем-то другим, кроме членов моей семьи. Я улыбнулась, смежив веки.

— О чем думаешь? — спросила Роуз.

Я открыла глаза. Обе мы лежали на краю и смотрели друг на друга через небольшое пространство, застеленное ковром. Глаза у Роуз были широко открыты.

— Спи давай, — сказала я.

— Не могу. Так тихо. Я привыкла к шуму Лондона.

Я взяла телефон, нашла страницу с белым шумом, и Роуз выбрала звуки грозы. Я положила сотовый на ковер.

— Супер, — сказала Роуз, и скоро мы уже спали.



Следующее утро выдалось облачным и прохладным. Я надеялась, что кладбищенская церковь окажется без прихожан, но когда мы пришли туда после завтрака, группа старушек уже украшала храм цветами для воскресной службы. Несколько туристов, усевшись на скамьях, наблюдали за ними, не вызвав никакого протеста. Мы присели в стороне от остальных. Мы смотрели на желтые и белые камелии, маргаритки, лилии, золотарники и лютики. Поднаторевшие в своем деле старушки работали молча и неторопливо, иногда отступая назад, чтобы полюбоваться полученным результатом, и всякий раз, проходя мимо распятия, преклоняли колени. Несмотря на теплую погоду, все они были в колготках и кардиганах.

Поднявшись со скамьи, Роуз подошла к одной из старушек и тихо заговорила с ней. Потом старушка дала Роуз белую камелию, и она принесла ее мне.

— Мне сказали, что можно зайти за церковь и взглянуть на тис.

— Ты настоящий паломник, — похвалила я.

Должно быть, остальные туристы тоже были паломниками, потому что последовали за нами. В итоге на небольшом пятачке возле исторического дерева собралось с десяток человек. Все мы медленно кружили вокруг тиса, стараясь не столкнуться друг с другом и отвешивая вежливые полупоклоны. Все они были людьми моего склада, но все равно хотелось остаться в одиночестве, надо только потерпеть немного. Наконец паломники ушли, оставив меня и Роуз наедине с деревом.

Я бы бросила вызов любому, кто пренебрежительно отзывается о «деревопоклонниках». Ибо дерево возрастом в три тысячи лет не может не вызывать благоговения. Его ветви тихо шлют тебе привет из прошлого. Наши обезьяньи предки провели на деревьях больше времени, чем мы, современные люди, на земле. И все же деревья все еще помнят нас и здороваются.

Знаю, что никто, кроме меня, не испытывает ничего подобного, и это кажется мне необъяснимым.

Площадка вокруг тиса была меньше, чем я представляла, да и тень оказалась гуще и прохладней. Самая древняя часть дерева осталась без сердцевины, и на этом месте зияло дупло, в котором так хотелось присесть, но табличка запрещала приближаться к тису. Я медленно кружила вокруг дерева и вдруг остановилась.

— Ты хочешь что-то сказать? — прошептала Роуз.

— Не теперь, если не возражаешь.

Роуз понимающе кивнула.

В искусстве бонсай деревья сажают со смещением по центру, оставляя место провидению, — и я, пусть даже не в состоянии вникнуть в смысл этой практики, с уважением к ней относилась. Но стоя сейчас возле тиса, я вдруг начала все понимать. Казалось, тишина, окутавшая дерево, была особенной, а краски — глубины необыкновенной. Скажи кто-нибудь сейчас, что у тиса есть невидимый защитник, я бы поверила. На протяжении многих веков тис считался священным деревом, и большинство садовников разделяют эту точку зрения. Тисовая крона способна пережить самую беспощадную обрезку и восстановиться, словно ничего и не было. Из достигнувших земли нижних веток могут вырасти новые самостоятельные деревья. А на домах из тисовых бревен даже через много лет иногда выстреливают свежие ростки. У японцев есть свой термин для описания умиротворяющего, целительного эффекта от пребывания в лесу — шинрин-йоку, то есть «лесные ванны». То же самое ощутила сейчас и я.

Я кинула взгляд на Роуз, радуясь, что она понимает меня без слов и ничего не надо объяснять. Мне по-прежнему хотелось тишины, но ведь именно она привезла меня к Фортингэльскому тису, и я заговорила:

— Мне надо сказать кое-что, только я совершенно растерялась.

— Я тоже.

— Тот молодой тис я посадила в честь мамы.

— Я так и знала.

— И ее прах… Я перемешала его с землей под тис.

— Ох, Мэй…

— Я прежде никому об этом не говорила, разве что отцу. Он знает.

— О, Мэй… — повторила Роуз и закрыла лицо руками. Через минуту она подняла на меня глаза: — Я знаю «Отче наш». Хочешь прочитаю?

Я отрицательно покачала головой.

— Но ведь мы на кладбище, — напомнила она.

Я улыбнулась:

— Верно. — Просто сама я вспомнила строки из стихотворения Уэнделла Берри[68] о кипарисе. И начала читать вслух.



Вознесся он, и в совершенстве странном,
в своих изгибах и переплетеньях
превратности предолгой жизни
он сделал смыслом, чтобы вверх расти.
Он сам себе событьем стал, и внутренним сияньем
смог осветить свой сумрак роковой.



Признаюсь, тут я замерла, словно ожидая хоть ветерка или птичьего пенья как отклик на мое присутствие. Мне всегда хотелось думать, что природе и в самом деле не все равно, глядя на наше человеческое житие-бытие. Иногда тому встречаются доказательства, когда, например, небеса извергаются дождем на президента, вступающего в должность. Но порою безразличие природы пугает, когда ясным сентябрьским днем умирает человек.

И сейчас на кладбище, вблизи древнего тиса, не произошло ничего. Ни ветерка, ни хруста веток, одна лишь тишина кругом. Немного так постояв, я улыбнулась Роуз и сказала, что можно уходить.

— Это было прекрасно, — шепнула Роуз, когда мы вышли из ворот кладбища.

В пабе под открытом небом мы заказали по кружке пива. Солнце пыталось прорваться сквозь облака. Не люблю внезапных прояснений погоды средь пасмурного дня, предпочитая во всем последовательность. День должен заканчиваться так же, как и начался. Но Роуз радовалась солнышку, и ее энтузиазм оказался заразителен. Официантка примерно нашего возраста вытирала столы после недавнего дождика. Появилась небольшая группа молодежи, и женщина просияла:

— Вы когда вернулись?

— Вчера.

— Вы привезли с собой солнышко.

Я положила между нами камелию.

— Засушу ее в книге, — сказала я.

— Ты не хочешь подкупить открыток? — многозначительно поинтересовалась Роуз.

Я улыбнулась:

— Мне уже завтра домой.

— Ладно, — сказала Роуз.

Я еще ничего ей не подарила, планируя приобрести что-нибудь в Лондоне. В гостиничной сувенирной лавке я увидела рисунок тиса и купила его для Роуз. Потом вернулась и купила такой же себе.



В нашу последнюю ночь здесь в Шотландии лил дождь, и движение машин по мокрому асфальту казалось громче. Спала я беспокойно. Мне снилось, будто я иду по каким-то обломкам вроде как снесенного дома, и все было покрыто белой мелкой пылью, как в хронике разбомбленных городов. Обломки хрустели под ногами, я пыталась подобраться к отцу, а он гневно закричал — смотри, куда идешь. Я отпрянула и сказала, что большего урона, чем уже есть, не нанесу.

Утром во время завтрака я пересказала Роуз этот сон, и ее глаза повлажнели.

Возможно, лучший друг это тот, кто держит в сердце твою историю жизни. Бывает музыка столь прекрасная, что каждая следующая нота в ней ожидаема — ты знаешь, какой она будет даже после длинной паузы. Возможно, так же и в дружбе. Лучший друг держит в сердце твою жизнь, и тебе не нужно играть мелодию заново.

Роуз вытерла слезы:

— Может, тебе все же уехать из этого дома?

— Уж лучше я научусь там жить и дальше.

— Ты уже много ради этого сделала.

Я молча кивнула, смахнув собственные слезы и вытащив носовой платок.

— Почему мы с тобой друзья? — спросила я. — Я старше тебя и находилась в депрессии, когда мы познакомились. Я не могу быть тебе полезной в карьере или свести с нужными людьми.

— Мэй.

— Что?

— Ты действительно хочешь знать? Ладно, слушай. — Она потерла ладони о колени: — Мне нравится, как ты относишься к своей работе. И ты гораздо добрей, чем думаешь. Ты грустная и немного занудная, но ведь и я такая же. Ну, не знаю. Еще когда ты рядом, мой мозг начинает работать особенно напряженно.

— Прости.

— Получилось как панегирик.

Я расхохоталась:

— Точно. Настоящую характеристику мы даем своим друзьями только после их смерти.

— И правильно.

— Почему?

— Потому что многие вещи становятся понятными только с уходом человека. Грустно, но факт. Чтобы мысль проявилась, требуется потеря и возможность вспомнить. Иначе получается что-то вроде вступительной речи.

Я не знала, что ответить на это.

— Ты что, не согласна? А что говорит по этому поводу Джонсон? Как он определяет такое понятие, как панегирик?

— Да нет, я согласна. Но как бы ты вкратце описала меня своему другу? Чтобы он понял, какая я? Одним предложением.

Роуз посмотрела на меня и опустила голову, и я подумала, что обескуражила ее таким вопросом. Но вдруг она подняла на меня глаза и сказала:

— Колючая, но колючки длинные и мягкие.

— А что, мне нравится.

— Ну вот. А как бы описала меня ты?

— Высокая, целеустремленная и вечнозеленая, как туя.

— Принято.

Перед отъездом из Фортингалла мы сделали селфи вдвоем. Для меня «селфи» как «finesse»[69] для Джонсона: «вкравшееся в язык ненужное слово». И тем не менее: дождавшись, когда иссякнет поток паломников, мы встали возле стены, огораживающей тис, прижавшись друг к другу щеками. За полмгновения до снимка подул ветер, и длинная прядь волос Роуз упала мне на плечо, и я подумала, что, должно быть, это и есть долгожданный знак от природы. Два человека стоят бок о бок и смотрят в одну и ту же сторону. Все же Синклер Льюис правильно подметил: нет такой музыки, которая бы точно повторяла наши взлеты и падения, но если бы таковая была, сейчас бы она воспарила ввысь.

Мы улетели обратно в Станстед, где мне предстояло взять такси до аэропорта Хитроу. Мы обнялись, и я обещала не пропадать. Я села в такси и помахала на прощанье. Через несколько минут пришла эсэмэска:

«Уже скучаю», а дальше картинка дерева и сердечко.

Грустно, что люди больше не пишут друг другу писем, ведь я не люблю эсэмэски. Но потеря поэтичности восполняется мгновенностью реакции и ощущением присутствия. Слова Роуз и картинка доставили мне счастье.

«Я тоже по тебе скучаю», — ответила я. Через минуту я послала картинку дерева и сердечко.

Через несколько минут Роуз ответила мне:

«Мэй Эттавей шлет сердечки? Мое сердце поет».

Прошло девять месяцев с тех пор, как меня наградили отпуском. Я смогла навестить четырех друзей и одно дерево, и у меня оставалось еще четыре дня. Я пока не знала, как ими распорядиться, но сейчас июнь, и до октября еще есть время. Коллекции безделушек на моем подоконнике предстояло пополниться двумя ручками от Роуз и ее карточками с цветовыми палитрами. Также у меня появилась гравюра с тисом. По возвращении домой я планировала повесить ее в холле. Боюсь, что она будет выглядеть маленькой средь голого пространства, но с чего-то надо начинать.



Дуб белый (Quercus alba)

Часть V

Обустройство

Ландшафтные фонарики, что подсвечивают снизу крону ивы, старая глициния, обвивающая фасад домика, в вечернем свете малиновки ищут в земле червячков — моя игра в компенсации срабатывала. Перед свежеокрашенным бежевым бунгало с магазинчиком рукоделия я увидела мужчину с газетой. Во время прогулок по Дак Вудс мы не раз приветствовали друг друга легкой улыбкой, но никогда прежде не заговаривали.

— Добрый вечер, — сказала я.

— Добрый вечер, — ответил он.

— Когда я была маленькая, этот дом находился в запустении, и я думала, что там живут привидения.

— Правда? — сказал он.

— Вы привели его в порядок.

— Это правда.

Когда я замолчала, он обернулся на домик, словно желая удостовериться.

— Его только вчера докрасили.

Замигал светофор, и сразу же запела зарянка.

— Очень симпатично, — сказала я.

— Благодарю вас. — Ему было приятно слышать такие слова.

— Хорошего вам вечера.