– Не стоит, спасибо. Если до завтра мне не станет лучше, я схожу к врачу. Не беспокойся за меня.
Повесив трубку, Марго пошла в свою комнату, где достала из ящика стола один из старых неиспользованных альбомов и сделала набросок сломанной Девы Марии – фрагменты ее лица, пальцев ног, языка змеи. Карандаш вырисовывал на бумаге контуры большого голубого глаза, тонкой изогнутой брови, идеального рта с чувственной верхней губой, похожей на раскинувшую крылья птицу.
У Марго уже много лет не возникало желания рисовать. Несмотря на отсутствие технических навыков, она умела довольно необычно сочетать образы. Ей всегда казалось, что у нее может быть талант к чему-то трехмерному, к смешанной технике или инсталляциям, которые требуют больше места и которые трудно описать. Ее привлекала идея рассказать свою собственную историю, изобрести свое собственное измерение и время. Однако это звучало столь высокомерно и нелепо от такой женщины, как она, – женщины, выросшей в бедности, большую часть жизни окруженной людьми, изо всех сил пытающимися наскрести на еду и оплату счетов.
Тем не менее всем нужно искусство. Иначе почему тогда мама так много внимания уделяла чистке фруктов, создавая эту длинную спираль кожуры, обнажающую нежную мякоть внутри? Или для чего была нужна крошечная стрелочка, которую она безукоризненно отрисовывала, глядя в зеркало? Или зачем столько времени посвящала развешиванию нарядов в своей лавке?
Мама, в прошлой жизни дизайнер одежды, иногда ловила Марго за рисованием. Однажды, в шестом классе, еще слишком юная, чтобы понимать, как далека ее крошечная семья от идеала, она нарисовала портрет мамы – ее высокие скулы, узкий подбородок, мягкие карие глаза, которые блестели, словно на грани слез, как маленькие озерца с крошечными волнами у берега.
– Ну-ка дай глянуть. – Мама схватила рисунок и, прищурившись, поднесла к желтой лампе над обеденным столом. – Неужели я такая старая?
Марго не нашлась, что ответить. Для нее мама была самой красивой на свете.
Позже Марго стало трудно искать объекты для изображения. В детстве она терпеть не могла расстраивать маму. Поэтому больше ее не рисовала, а изображала цветы крупным планом или деревья – вечнозеленые зимой или лиственные, горчичные и красно-оранжевые осенью, – пасторальные пейзажи, которые она копировала с настенных календарей и которые приводили ее в уныние, но что ей еще оставалось? Она ненавидела рисовать свое собственное лицо – лицо, которое она не узнавала ни в маме, ни где-либо еще по телевизору или в кино, – лицо незнакомца, иностранца, безымянное и невыразительное.
Позже, когда она была подростком, ее воображение захватили абстрактные скульптуры, например Рут Асавы и Ли Бонтеку, и инсталляции. Она отчаянно хотела опрокинуть мусорные баки в поисках материалов, только как объяснить это маме? И где хранить все свои проекты? Их квартира была слишком маленькой. Конечно, ей придется бежать.
Однако после переезда в Сиэтл и окончания колледжа нужно было выплачивать огромный кредит за обучение, поэтому она устроилась на первую попавшуюся офисную работу, которая хотя бы могла принести пользу обществу. В некоммерческой организации все клиенты и многие из ее коллег были слепыми или слабовидящими и ориентировались в мире способами, которые поразили ее: с помощью специальной трости и GPS, часов в системе Брайля, приложений на телефоне, считывающих экраны вслух.
Примерно год работа казалась почти вдохновляющей, полной чудес, потом административные задачи переросли в непреодолимые завалы, ужасающие своей монотонностью. Жизнь Марго пахла тонером для принтера, звучала, как бульканье кулера, писк и жужжание копировальной машины. Понятно, что после трех лет в такой обстановке отношения с коллегой Джонатаном показались захватывающими – горячее, прерывистое дыхание, учащенный пульс, крошечные волоски на ее руках вставали дыбом. Она нуждалась во вспышках адреналина. Возбуждение от близости заглушило жгучие вопросы, заменило реальные опасности, которые, если попытаться их поймать, могли даже ее убить. Кто она такая? Что было бы, не бойся она себя?
Марго всегда оберегала разные стороны своей жизни друг от друга – маму, друзей, бывших парней, коллег. Она полагала, что если эти люди не будут пересекаться, если будут существовать отдельно, то ей никогда не причинят боль и не разрушат до основания. Марго постоянно и обстоятельно строила вокруг себя отдельные комнатки. И все же бо́льшую часть времени, в центре этого здания без света и воздуха, она задыхалась от одиночества.
Смерть мамы спалила жизненную конструкцию Марго дотла.
И теперь она снова попыталась нарисовать портрет мамы на чистой странице – мягкие карие глаза, узкий подбородок, каре, – точно такой, какой она была при их последней встрече. После этого на противоположной странице Марго нарисовала портрет отца по фотографии из некролога. Она очертила карандашом контуры их лиц, морщинки вокруг глаз и между бровями.
Она остановилась отдохнуть, утомленная, и вдруг осознала, что, когда закроет альбом, их бумажные лица прижмутся друг к другу – словно в поцелуе.
Мина
Зима 1988 г.
Без мистера Пака, Лупе и мистера Кима день в супермаркете прошел в молчаливой меланхолии. Поползли слухи, и, хотя никто не говорил прямо о произошедшем, атмосфера была напряженная и унылая, такая же плотная и неотвратимая, как городской смог.
Весь персонал будто чувствовал, что ни Лупе, ни мистер Ким больше не вернутся и что, если они хотят сохранить свою работу, им лучше не вставать у мистера Пака на пути. Возможно, так было всегда, и Мина по своей наивности заметила это только сейчас. Вспомнив взаимодействие работников с мистером Паком и атмосферу вокруг него, Мина вдруг осознала, что все они всегда принимали меры предосторожности, как многие поступают рядом с влиятельными людьми, даже в самой крошечной вселенной супермаркета. Возможно, все они осознавали, как шатко их положение и что любой из них может стать чьей-то добычей.
Стоя у кассы, обессиленная, с тяжестью на душе, Мина старалась не думать ни о Лупе, ни о мистере Киме, ни о пистолете, который забрала у него сегодня утром. Она подкралась к его кровати, когда он спал, между бровями у него залегли тревожные складки, которые она нежно поцеловала, желая разгладить, и вдохнула его утреннее дыхание, которое никогда ее не беспокоило – это был запах его комфорта, его покоя. Затем Мина выдвинула ящик тумбочки рядом с кроватью. Сумка с пистолетом оказалась легче, чем она ожидала. По дороге на работу она держала свою большую коричневую сумку на коленях, стараясь не давить на нее, словно внутри притаилось дикое животное – змея, пусть и усыпленная, но злобная и непредсказуемая.
Теперь Мина слушала писк сканера штрихкодов и смотрела в пространство перед собой, возвращаясь к реальности, только чтобы принять наличные и отсчитать сдачу. Она уже запомнила бо́льшую часть штрихкодов и могла вводить их, не глядя на клавиатуру.
Во время перерыва она позвонила мистеру Киму из автомата возле супермаркета. Никто не ответил. Интересно, что с ним? Может, он уже в тюрьме? Мина хотела позвонить Лупе, но не знала номера. Та тоже, вероятно, теперь думала, как быть дальше, где искать работу, чтобы помочь Марио и прокормить детей.
Простояв несколько минут на улице, ничего не делая, Мина почувствовала себя неловко и пожалела, что не может использовать сигареты в качестве оправдания. Она вернулась в магазин и целый день держалась подальше от подсобки и даже туалета. Лучше потерпеть до дома.
Когда позже вечером Мина стояла на автобусной остановке, ее мутило, мысли тяжело барахтались в голове, как полуживая рыба в ведре. Пистолет в сумочке был почти позабыт. Она понимала, что ничего уже не будет прежним, что мистеру Киму придется искать новую работу, что она не сможет даже смотреть на мистера Пака и тоже будет вынуждена уволиться. Мина все еще не могла поверить, что попала в такую передрягу, не прожив в Америке и года.
Когда поблизости блеснули фары автобуса, возникло внезапное желание шагнуть вперед. Всего один шажок.
Как олень, переходящий дорогу, ничего не подозревающий. Вот так просто. И жизнь перечеркнута. Она станет еще одним телом в морге.
Автобус вильнул, засвистели тормоза. На лице водителя с широко распахнутыми глазами и открытым ртом отразился шок, затем печаль и, наконец, грусть.
Мина хотела убежать, но куда? Как найти в себе силы?
Вместо этого она зашла в автобус, опустив голову и уставившись в пол.
– Что это вы творите?! – возмутилась водитель. – Хотите убиться? Хотите всех нас поубивать?
Мина молча прошла по проходу к самому концу автобуса, мимо навостренных ушей и любопытных глаз, и втиснулась между двумя пассажирами, один из которых выглядел совершенно безразличным, в то время как вторая – пожилая женщина – казалась шокированной.
Мина глянула вперед и увидела, как водитель в отчаянии взмахнула руками и ударила себя по бедрам. Ее лицо в зеркале заднего вида смягчилось, превратившись в печальное, губы прошептали: «Черт». Она закрыла тяжелые двери и поехала к следующей остановке.
На кухне у плиты стояла миссис Бэк и помешивала что-то в кастрюле.
Стараясь остаться незамеченной, Мина сняла обувь и направилась в свою комнату. Отчаянно хотелось исчезнуть. Накануне ночью она не сомкнула глаз. Однако не успела она дойти до двери, как миссис Бэк окликнула ее:
– Вы уже ужинали?
– Нет еще. Я очень устала.
– Вы неважно выглядите. Не заболели?
– Возможно.
– Присоединитесь ко мне?
– Спасибо, мне нужно позвонить.
Миссис Бэк замерла с лопаткой в воздухе, как дирижер оркестра.
– Присоединяйтесь, когда договорите.
– М-м…
– Я могу подождать. Давайте, звоните.
Обессиленная, Мина отперла дверь спальни и, зайдя внутрь, уронила вещи на пол. Затем подняла трубку телефона, стоявшего на прикроватной тумбочке, и по памяти набрала номер мистера Кима. Вновь без ответа.
Сходив в туалет, она села за кухонный уголок напротив миссис Бэк, которая в ожидании потягивала ячменный чай.
– Вы совсем неважно выглядите.
– Работы много. Да и с животом проблемы.
– Какие именно?
– Когда я нервничаю, мне трудно есть. И если ем, меня тошнит.
– Все хорошо… у вас с парнем?
– Да.
– Уверены? – Миссис Бэк положила руку на запястье Мины. – Может, вы отравились? Вы очень бледны.
– Да, наверное.
– Давайте приготовлю вам рисовую кашу, – предложила миссис Бэк, вставая.
– Не утруждайте себя. Спасибо. Правда, не стоит.
– Не волнуйтесь. Это не займет много времени. Почему бы вам не прилечь? Я принесу кашу, когда она будет готова.
Вернувшись в свою комнату, Мина легла в постель и заплакала, вытирая уголки глаз одеялом. Она не хотела, чтобы миссис Бэк видела ее такой – очередная женщина, рыдающая в комнате из-за мужчины. Но ведь так и есть, разве нет? Ее преследовало ужасное предчувствие, что она никогда больше не увидит мистера Кима. Как она могла допустить подобное, как могла позволить этому случиться?
Мина закрыла глаза и задремала. Вскоре ее разбудил тихий стук. Прежде чем она успела ответить, в дверь просунулась голова миссис Бэк.
– Извините, что разбудила. Каша готова.
– О, хорошо.
Мина попыталась приподняться на локтях, руки подкосились.
– О! – Миссис Бэк подошла, чтобы помочь. – Когда вы ели в последний раз?
– Не помню. Кажется, вчера я тоже ничего не ела.
– Тогда обязательно надо перекусить перед сном.
Мина приподнялась, прислонившись к стене. Миссис Бэк держала в руках тарелку с кашей и стальной ложкой, рассматривая лицо Мины.
– Вот, съешьте, – сказала она, поднося ложку ко рту Мины.
От нежности этого жеста на глаза навернулись слезы и покатились по щекам, Мина машинально прикрыла лицо, словно защищаясь от доброты другого человека.
Зазвонил телефон, пробудив Мину от глубокого сна, в который она провалилась, полночи проворочавшись и колотя кулаками по матрасу от боли и ярости. Она схватила трубку, моментально проснувшись.
– Мистер Ким?
– Да. – Его голос звучал утомленно.
– Ты в порядке? Где ты? – закричала она. – Где ты? Ты бросаешь меня?
Он глубоко вздохнул:
– Я… Я в аэропорту.
– Как? Что ты там делаешь?
Мина уже не контролировала себя. Она знала, что он скажет. Знала, чем это все закончится. Она повторяла это себе вновь и вновь, чтобы наказать себя, преподать урок. Точно так же, как женщины в приюте, которые наказывали ее за плохое поведение, – когда ловили ее на воровстве или когда она им дерзила. Мина знала, чем это закончится. «Вот почему ты никому не нужна», – говорили они.
– Я не могу долго разговаривать. Вчера я ходил к Лупе. С ней все будет в порядке. У нее есть церковь и семья, которые помогут, так что не беспокойся о ней, хорошо? Она справится. Подумай о себе, ладно?
– А ты? Куда ты улетаешь?
– У меня двоюродный брат в Чикаго. Я собираюсь… уехать ненадолго.
– Как долго тебя не будет?
– Пока не знаю.
– Долго?
– Наверное.
– Можно мне поехать с тобой?
– Лучше не стоит.
– Почему ты не можешь взять меня с собой? Почему? – Мина уже кричала, ее голос эхом разносился по всему дому. Ей было плевать, что ее услышат. – Почему ты не берешь меня с собой?
– Все не так просто. Я бы взял. Только… Сейчас это слишком опасно. Извини. – Она слышала слезы в его голосе. – Я не хотел причинять тебе боль. Я никогда не хотел никому навредить. Я не думал…
– Тогда возьми меня с собой. У меня здесь ничего нет. Возьми меня с собой!
– Не могу. Одному легче спрятаться. Со мной ты будешь в опасности. – Он замолчал, тяжело дыша. – Ты взяла пистолет?
Мина не ответила, сердце бешено колотилось.
– Будь осторожна. Он заряжен, ясно? Не вынимай его из кобуры просто так. Береги себя, ладно? Будь осторожна.
– Я могу с ним справиться. – Ее голос дрожал, сотрясая каждую косточку в теле, как землетрясение.
– Просто будь осторожна. Я… Прости. Я люблю тебя. – И он повесил трубку.
Мина швырнула трубку через комнату, и та с громким треском ударилась о стену. Короткие гудки вынудили Мину поднять трубку и с силой бросить на телефон – пустой пластик затрещал. Ей уже все равно, сломает она его или нет. Сейчас было самое время. Пора покончить со всем этим. Она могла повеситься у себя в комнате. У нее есть простыни. Она могла привязать их к двери, надеть на шею и покончить со всем, как должна была сделать до приезда в эту ненормальную страну, до того, как мистер Пак все испортил, до…
До колеса обозрения, до соленого воздуха, вкуса горячего шоколада, до того, как она снова купилась на ослепительный обман мира, до румянца на щеках и весны в груди.
Однако, прежде чем покончить с собой, она могла убить мистера Пака. Она найдет его в кабинете. У нее был пистолет. Она могла прикончить его. Прикончить его у всех на глазах. Кто знает, скольких он терроризировал? Скольких погубил ради собственной выгоды? Скольким из них он причинил боль? Сколько еще жизней он может погубить? Ей больше нечего терять.
Кто-то постучал в дверь.
– Не сейчас! – бросила Мина.
– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила миссис Бэк.
– Уйдите!
Она знала, что миссис Бэк не ушла, а осталась стоять по другую сторону, ожидая ее ответа или чего угодно.
– Уходите! – повторила Мина и, схватив подушку, зашвырнула в дверь.
Миссис Бэк подергала ручку – дверь была заперта, и она принялась колотить по ней, пока хлипкий замок не поддался.
Шок и ужас исказили лицо миссис Бэк при виде лежащей на полу Мины. Та представила себя со стороны, и ей еще больше захотелось покончить с собой.
Миссис Бэк опустилась на колени рядом с ней, пытаясь помочь ей встать.
– Уберите от меня руки! – Мину вырвало желтоватой жидкостью прямо на грудь.
Миссис Бэк схватила ее за плечи и потащила в туалет, где усадила на пол рядом с унитазом. Мину вырвало остатками вчерашнего скудного ужина из рисовой каши. Миссис Бэк взяла полотенце и вытерла ее лицо, покрытое слезами и соплями, как у ребенка, затем протянула полотенце Мине, чтобы та высморкалась.
Слезы текли без остановки, она задыхалась.
Сидя на полу возле унитаза, обе понимали – Мина беременна.
Марго
Зима 2014 г
Марго пролежала в постели несколько дней, изнемогая от слабости и тошноты. Неясно, было ли ее состояние вызвано скорбью и усталостью, гриппом или отравлением. Мигель предложил отвезти ее в клинику или больницу, но ей не хотелось разбираться в тонкостях медицинской страховки – что она покрывает, а что нет.
В понедельник перед Рождеством Марго наконец почувствовала себя лучше. Впервые за долгое время она проснулась рано утром с желанием приготовить завтрак – яичницу с рисом. После еды она вычистила кухню и опустошила шкафы, все еще липкие от жизни, в которой едва хватало времени на дом. В бутылке кунжутного масла осталась половина плотной и липкой жидкости каштанового цвета. Баночка меда – кристаллизовавшегося, шершавого на языке – приклеилась к полке, оставив сладкий след в виде темного овала.
Почти со всеми предметами на кухне у Марго установилась своеобразная близость – на протяжении всей ее жизни они помогали ей и радовали день ото дня, при этом между ними не было никаких секретов, никаких двойных жизней. Однако даже столовые приборы – этот коктейль из нержавеющей стали – превратились в крошечные памятники их жизни, острые, блестящие, зазубренные и изогнутые, наполненные невысказанными эмоциями.
Раньше Марго терпеть не могла палочки для еды и отказывалась ими пользоваться. Они с мамой сидели за столом с разными приборами в руках, и их словно бы разделял не узкий стол, а целая континентальная пропасть, темная впадина океана. И все же, несмотря на эту каждодневную брешь, это различие дочери и матери, держащих в руках родные для себя, но чужие друг для друга приборы, между ними также стояли тарелки с заботливо приготовленной мамой едой – рисом, панчаном, рагу – и фрукты, тщательно очищенные и нарезанные на кусочки для удобства. Пища, возможно, представляла собой самый практичный и незаменимый путь, с помощью которого Марго могла добраться до истории и воспоминаний мамы, к живительному соку, бегущему внутри ее.
Они говорили на разных языках, с годами все больше отдаляясь друг от друга: мама так и не выучила английский, поскольку в Корейском квартале в нем не было особой необходимости, а Марго, проводившая с мамой мало времени, если не считать работы на рынке, отстранилась от корейской культуры, которая ассоциировалась у нее с чужеродностью, бедностью и войной. Она хотела жить как «настоящие американцы» по телевизору, с их чистыми, просторными домами, стенами без трещин и сколов краски, с посудомоечными машинами и блестящими приборами. Ей хотелось жить, как персонажи книг – в этих ненадежных и шатких небоскребах в квартире миссис Бэк, с бумагой, подобной пожелтевшим зубам, – с красотой и сложными чувствами, порывистостью, свободой выбора и перипетиями судьбы.
В маминой жизни, казалось, не было никакой свободы выбора, только бремя выживания и осознания того факта, что, как ни трудись, ей никогда не избежать этой убогой квартиры, этой убогой жизни. И разве не этим все и закончилось? Мама так и не переехала в район получше. Она так и осталась одинокой женщиной, обреченной на страдания, и горькую судьбу, и мужчин, которые бросают ее и разбивают ей сердце.
«Она была одинока, как многие из нас. Такие женщины, как мы… с нами постоянно такое происходит».
Вновь всплыл в памяти отвратительный смрад мертвого тела – запах желчи и гнилых фруктов.
И все же была ли ее смерть на самом деле несчастным случаем? Причастны ли к ней миссис Ким и ее водитель, Сонмин, который внезапно толкнул Марго, словно та была животным, забредшим с улицы? И куда подевался хозяин дома? Ему тоже нельзя доверять.
Вернувшись на диван с альбомом в руках, Марго набросала на одной из страниц вилку, а на другой – пару палочек для еды, чтобы можно было перелистывать страницы, мгновенно меняя формы. Хотелось жить где-то в этом движении, похожем на взмах крыла голубя.
Даже если бы они с мамой говорили на одном языке, Марго все равно слишком многого не могла ей объяснить – пропасть, разделявшая их, по-прежнему была бы чересчур велика. В каком-то смысле успех Марго в этой стране, ее самодостаточность были результатом отчуждения от мамы – от ее бедности, ее чужеродности, от обособленности ее жизни, от тяжести неблагодарного труда, от игнорирования и даже порицания миром. И в попытке найти путь в этом каньоне между ними, состоящим из невысказанного или сказанного лишь бы задеть друг друга, было так много ловушек, которые могли их ранить, разбить сердце и даже убить, уничтожив на части.
Однако, быть может, если бы Марго приложила к их отношениям больше усилий, если бы не боялась обязательств, именно здесь, по этим страницам, этим рисункам мама бы поняла, что Марго никогда ее не оставит, что, несмотря на разделяющее их расстояние, она всегда будет держать ее за руку и никогда не отпустит.
Покончив с кухней, Марго убралась в комнате мамы, где снова наткнулась на кроссовки, покрытые мелкой пылью, и обертку от презерватива под кроватью. Она выбросила ненужные вещи и положила кроссовки в мусорный мешок, зная теперь, что те были следами воссоединения матери с отцом, мистером Кимом.
Потускневший от времени грустный плюшевый мишка на маминой кровати цеплялся за атласное красное сердечко, прикрепленное к его круглым мультяшным лапкам. Сжав это сердечко, Марго вдруг почувствовала внутри нечто твердое. Пульс участился. Она тут же разорвала небрежно и вручную зашитый шов, из которого выпал листок бумаги с номером, названием банка и маленьким ключом.
Марго тут же выпотрошила игрушку – больше ничего. Тогда она принялась рыться в маминых вещах, тщательнее проверяя карманы и подкладки, ища любую зацепку, которая могла бы если не устранить, то хоть немного облегчить боль, ослабить шквал вопросов, вцепившихся в голову острыми когтями.
Она отчаянно нуждалась в ответах. Если бы только мама была жива, Марго могла бы наконец спросить ее обо всем, что так давно хотела знать; обо всем, о чем слишком боялась спросить прежде. Жизнь мамы и ее прошлое всегда так тщательно охранялись. Ей казалось, что неверное движение, взгляд, прикосновение или слово могли навсегда сломать маму.
Когда Марго было лет пять, она сидела в теплой ванне, наполненной розовой, ароматной водой, и, царапая лепестки противоскользящих наклеек под собой, спросила маму:
– Где мой папа?
Мама, стоящая на коленях на полу ванной, вздрогнула и ненадолго задумалась, прежде чем ответить.
– Не знаю. Он давным-давно нас покинул.
– Куда же он ушел? – спросила Марго, обращаясь к потолку и шлепая по воде ножками.
– Не знаю. – Мама поменяла позу. Ее руки были покрыты пеной. – У меня тоже никогда не было отца. Ты задаешь слишком много вопросов.
По ее щеке скатилась слеза, быстрая и беззвучная.
Марго откинула голову, и мама аккуратно смыла шампунь, стараясь не забрызгать лицо. Она отчаянно хотела прогнать слезы из глаз матери. Было мучительно наблюдать, как мама, которая усердно и безропотно работала день за днем, проявляет эмоции, так стремительно обнажая свою душу. В эти редкие моменты огромной нежности и хрупкости, когда их душевное равновесие дрожало и звенело, как стеклянные бокалы в шкафу во время землетрясения, Марго узнала, что семьи – главный источник боли, независимо от того, потеряли ли они нас, бросили или просто мыли нам голову.
Все эти чувства к подростковому возрасту переросли в своеобразную ярость, когда мир начал требовать от Марго ответов: «Где твой папа? У тебя нет отца? Чем твоя мама зарабатывает на жизнь? Как долго вы живете в этой квартире?» Сами вопросы будто осуждали все то, что ни она, ни мама не могли себе позволить или изменить.
Ведь в этом все дело, не так ли?
Деньги могли бы сделать мир безупречно чистым. Какая иллюзия.
Сидя на ковре, Марго уставилась на ключик, лежащий на тумбочке рядом с маминой кроватью. Ключ – такой банальный символ. Однако порой правда лежит прямо перед нашим носом, ожидая, когда мы будем готовы поглотить ее со всеми его зубчиками, когда поймем, что достаточно сильны, чтобы выдержать ее вес.
Прошло восемь лет с тех пор, как Марго переехала в Сиэтл, восемь лет невнятных бесед по телефону и коротких визитов на каникулы, которые в основном проходили за работой на рынке. Марго верила, что они могут жить так вечно, что расстояние не причинит им особой боли.
Только теперь она осознала, как много правды осталось в тени. Как в дереве, потерявшем листву, молча готовящемся к ветру и холоду, при определенных условиях сок внутри мог вновь выпустить почки – хрупкие откровения.
Положив ключ от банковского сейфа и документы в сумочку, Марго открыла дверь квартиры и окинула взглядом мамин дом – повсюду сумки с вещами для пожертвования и куча хлама в центре комнаты. Вид одновременно радовал и ужасал. Она наконец нашла способ избавиться от этого места, от этой квартиры, которая мучила ее своей тоской, своей бедностью, грязными окнами, бесформенным и выцветшим диваном и кофейным столиком с кольцами от кружек, похожими на высохшие следы от ног. И все же ей хотелось броситься на эти груды вещей и остаться там навсегда, как в комнате ожидания, пока не вернется мама или пока вселенная каким-то образом не выдаст ответы, которые ей нужны, чтобы принять решения и продолжать жить, как и все вокруг.
Марго заперла за собой дверь.
По темному и затхлому лестничному пролету, держась за перила, поднимался хозяин здания.
– Извините, – обратилась к нему Марго. – Я оставила вам сообщение о своей маме, вы получили?
– О, да, да, простите. У меня было столько дел и…
– Почему вы солгали полицейскому? – перебила его Марго.
– Я солгал?
– Да, полицейскому. – Она скрестила руки на груди. – Сержанту Цою. Вы сказали ему, что ничего не слышали из квартиры моей матери. А мне вы говорили…
Хозяин улыбнулся, словно эта ситуация его забавляла, и провел рукой по густым седым волосам.
– Я же говорил, что полиция ничего не предпримет. Нет необходимости их сюда вмешивать. Мне не нужно, чтобы они рыскали по зданию и пугали жильцов. Как это поможет вашей маме?
– Но вам не кажется…
– Полиция нам ни к чему.
– Я поняла, только вам не кажется, что если маму убили, то вашим жильцам хотелось бы помочь найти убийцу?
Раздраженно фыркнув, хозяин поднялся еще на несколько ступеней ей навстречу.
– Я просто пытаюсь вести бизнес, понимаете? Не то чтобы мне было все равно.
Марго вдруг представила, как толкает его, и его коренастое тело летит вниз, голова ударяется о ступеньки. Она вздрогнула от этой картинки, от ее жестокости. Это будет похоже на несчастный случай.
– Я просто не думаю, что полиции можно доверять, – продолжал хозяин. – Зачем рисковать? Зачем вмешиваться? Вы не думаете, что уже достаточно людей пострадали? Уже слишком многие пострадали.
– Вы выставили меня лгуньей.
– Послушайте… Мне жаль. Я пытаюсь… – Его голос дрогнул. – Я изо всех сил пытаюсь удержаться на плаву. Поверьте мне. Я вечно на грани разорения. – У него на глаза навернулись слезы. – Если бы разговор с полицией мог помочь вашей маме, я бы обязательно им все рассказал, правда, но я уверен, что это не поможет. Я многое повидал за свою жизнь.
Марго колебалась. Мама, скорее всего, поступила бы так же.
– Может, я и не очень хорошо здесь справляюсь, но стараюсь изо всех сил, – продолжал мужчина. – Знаю, никому не нравится хозяин. Я вообще никогда не хотел этим заниматься, моя жена настояла. А теперь я застрял здесь, как и все остальные. Что мне еще делать? Меня никуда не возьмут. Такой, как я, никому не нужен. Никто из нас не нужен, понимаете?
– О чем вы?
– Была бы их воля, они бы все здесь снесли и превратили в модный таунхаус или что-нибудь в этом роде. Избавились бы от всех нас. Им нравится наша работа, но не нравятся наши лица и язык, понимаете? Это целая преступная схема, и теперь мы все в ней застряли. Как в той серии «Сумеречной зоны» – вы вряд ли помните, – та, что с игрушками, запертыми в мусорном ведре. Мы – эти игрушки.
– Что ж, я вас поняла, – ответила Марго. Очевидно, она выжала из хозяина все, что можно, относительно смерти матери, и он не казался ни опасным, ни виновным. И теперь ей нужно добраться до банка, пока тот не закрылся, с документами и ключом от сейфа, вырванным из сердца плюшевого мишки. Марго прошла мимо мужчины к лестнице. – Сообщите, если вспомните что-нибудь еще, хорошо?
– У нее ведь была подруга? Женщина с красной помадой. Может, она сможет вам помочь?
Марго замерла и повернулась к нему лицом.
– Действительно. Она уже помогла.
– У нее тоже проблемы или что-то в этом роде, да?
– О чем это вы?
– Я тут вспомнил, как она однажды приезжала к вашей маме – в сентябре или октябре. Я видел, как она припарковалась на улице, и мне показалось, что в другой машине ее ждал пожилой мужчина. Как будто следил за ней, знаете?
– Пожилой мужчина?
– Да, другой, не приятель вашей мамы.
– Не такой, с квадратным лицом, белыми зубами, большими золотыми часами?
– Именно!
– И он проследил за женщиной с красной помадой до этой квартиры?
– Кажется. Да, я почти уверен.
Сердце Марго бешено колотилось в груди: мистер Пак знал, где живет мама. Но зачем ему нападать на нее? Если только каким-то образом мама не попыталась вмешаться в ситуацию, не попыталась противостоять ему? Может, он пришел к ней домой, чтобы узнать, где сейчас живет или работает миссис Бэк, а она отказалась отвечать – она бы ни за что не выдала подругу.
Достаточно ли этого, чтобы напасть на нее? Толкнуть?
Марго не могла заявиться в ресторан и спросить его об этом напрямую: слишком опасно, да к тому же навредит официантке. Если уж разговаривать с мистером Паком, придется подкараулить его где-нибудь в другом месте и на всякий случай взять с собой Мигеля. Только где еще он может быть, кроме ресторана? Надо у кого-нибудь узнать. Марго не могла спросить об этом миссис Бэк: та будет слишком обеспокоена за Марго. Возможно, им с Мигелем придется проследить за ним после работы.
Марго кинулась к стоянке и забралась в машину. Пытаясь отдышаться, она посмотрела в зеркало заднего вида, дабы удостовериться, что за ней никого нет. Холодок пробежал по спине, когда она вспомнила прикосновение водителя, Сонмина, к своему плечу, вспомнила, как он ее толкнул. Может, этого оказалось достаточно для мамы – кровь хлынула к мозгу и образовала гематому. Марго чувствовала, что близка к разгадке. Мистер Пак последовал за миссис Бэк в квартиру мамы. Вокруг лодыжек запуталась сеть.
Ячейка в банке, который скоро закроется. Закрывается дверь аварийного выхода. Марго отныне сама по себе.
Слишком много людей, которым мама могла мешать – миссис Ким и ее водитель-любовник, а теперь еще и мистер Пак, – слишком много тех, кто мог ей навредить. Возможно, такова была жизнь всех женщин, подобных матери, – бедных и во многих отношениях бессильных и тем не менее настойчивых, как некое чудо, как вызов миру.
Но кто больше всех желал маме смерти?
Мина
Весна 2014 г.
После ужина, состоявшего из твенджан кука – супа из соевой пасты, – мульчи боккума и кимчи в качестве панчана, Мина машинально включила телевизор. Как только на экране появились пожилые лица, морщинистые и перекошенные от боли – шляпы покрывали лысеющие головы мужчин, старушки в ханбоках вытирали слезы из-под очков, – она тут же убежала на кухню и рухнула на ламинат. Это были старые кадры с первой за три года встречи между разлученными семьями из Северной и Южной Кореи.
Репортаж о, казалось бы, бесконечных переговорах между странами об этих мимолетных воссоединениях – семьи, которые ждали друг друга всю жизнь, порой более шестидесяти лет, могли провести вместе всего один день – на этот раз повлиял на Мину сильнее обычного и привел к срыву.
Она прижалась лбом к кухонному шкафу и положила на него ладонь, словно обнимая весь дом – будто он был чем-то вроде любовника, беспристрастного, но надежного, который давал ей крышу над головой и, несмотря на собственную печаль, подпитывал ее некой силой. Сколько времени они вместе? Больше двадцати лет.
Мина старела. Скоро ей исполнится семьдесят, волосы на висках поседели, она все больше походила на стариков из репортажа. Она видела себя на этих встречах – собственную незащищенность и боль, – стирающих печаль с ее и без того затертого лица.
Сколько может выдержать тело? А сердце?
Двадцать шесть лет назад, незадолго после приезда в Лос-Анджелес, Мина смотрела похожий сюжет об этих мучительно редких попытках воссоединения семей, сидя с мистером Кимом на его диване после ужина из… что они ели? Что-то простое вроде супа из соевой пасты или шпината. По его гладкой шее к лицу поднималась краска, глаза были наполнены слезами, которые Мина отчаянно хотела стереть.
«Ты когда-нибудь думаешь о том, что твои родители все еще там, в Северной Корее?» – спросил он ее тогда.
«Нет, я никогда об этом не думала».
«Но, может, именно поэтому они так тебя и не нашли?»
То был их последний совместный вечер перед тем, как все рухнуло. Теперь Мина сидела на полу кухни, прислонившись к шкафам, закрыв глаза и тяжело дыша ртом, перед мысленным взором проносились воспоминания: лицо Лупе в тот день, когда на нее напал мистер Пак, как та рыдает на переднем сиденье фургона; по подбородку мистера Кима стекает алая кровь, пахнущая железом; мистер Ким, сидящий в слабом свете лампы на кровати с пистолетом в руке, маленьким, черным и матовым.
Мина все еще хранила тот пистолет.
О Лупе она больше не слышала и молилась, чтобы они с Марио каким-то образом воссоединились, однако никто ничего не знал. Никто в супермаркете их не упоминал, прикрываясь молчанием, как броней.
Мистер Пак почти не обращал на Мину внимания. Время от времени она ловила на себе его взгляд, но он ни слова ей не сказал, словно она стала невидимой, неким неодушевленным предметом. Мина понятия не имела, знал ли он о ее причастности к случившемуся с Лупе в тот день, но, скорее всего, догадывался о ее отношениях с мистером Кимом.
Она проработала в супермаркете – в его супермаркете – до самых родов.
То июньское утро началось, как и всякое другое утро, с того, что Мина доковыляла до ванной, позавтракала в одиночестве за кухонным уголком и тяжело засеменила к остановке, пробираясь сквозь тревожный серый туман. Забравшись в автобус, она опустилась на переднее сиденье и уставилась вперед на дорогу, что помогало подавить тошноту.
Отработав за кассой всего час, она почувствовала, как живот, и без того раздутый и неудобный, сжался, вслед за чем последовала вспышка острой боли. Едва Мина доковыляла до подсобки, отошли воды, по ногам побежало тепло. В туалете она положила прокладку в нижнее белье, а затем в последний раз собрала вещи. Выйдя через заднюю дверь, она обошла здание и из телефонной будки позвонила миссис Бэк. Размеренно дыша в попытке ослабить боль, она около получаса прождала подругу, которая должна была отвести ее в роддом в центре. Над головой висело тяжелое солнечное небо в дымке цвета разбавленной порошком воды.
Затем последовали два дня агонии, в основном в одиночестве, изредка прерываемом миссис Бэк, которая урывала пару часов на работе и сидела рядом, держала ее за руку в попытке утешить. Мина кричала на мир, который каждый день угрожал разорвать ее на части. Все тело будто горело в огне, как тело святого, сжигаемого на костре. И наконец Мина взяла на руки своего ребенка, красного и кричащего, покрытого белесой пленкой.
Пустышка. Такая же, как она, – без семьи, без тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, бабушек и дедушек, даже без надгробий, к которым можно приносить цветы.
Миссис Бэк дала малышке имя, которое ей очень нравилось, – Марго.
Мина уже достаточно настрадалась за последние несколько месяцев, когда другие кореянки в супермаркете наблюдали за стремительным ростом ее живота и, конечно, сплетничали о том, какое распутство привело ее к беременности – ее, сорокалетнюю одинокую кореянку. Как только живот стал заметен, Мина перестала ходить в церковь, опасаясь осуждения местных женщин, в том числе миссис Син, которой она доверяла, однако не ждала, что та поймет, каково ей – одинокой вдове, переехавшей в другую страну, влюбившейся вопреки здравому смыслу и в конце концов оказавшейся брошенной и с ребенком на руках.
Дома она не вставала с постели и беспрерывно рыдала, в то время как за ребенком ухаживала миссис Бэк. Мине казалось, что слезы никогда не закончатся, и она надеялась таким образом истощить себя до смерти.
Недели сменялись, а Мина все еще была не в силах работать. Она словно бы дожидалась конца жизни и могла разразиться слезами ни с того ни с сего. Сбережений хватало на то, чтобы оплачивать квартиру, продукты, молочные смеси и подгузники в течение нескольких месяцев, а миссис Бэк и хозяйка готовили для нее и ухаживали за ребенком, пока она спала.
За окном сияло солнце, на дворе щебетали птицы – казалось, земля продолжает вращаться, в то время как Мина застыла на месте, рыдая часами напролет, едва в состоянии принять ванну и накормить себя, не говоря уже о ребенке. Она подумывала о том, чтобы отдать дочку в какое-нибудь безопасное место и убежать, только куда? В Аргентину? В долину Сан-Фернандо? В Нью-Йорк?
У нее больше не было сил.
Разве могла она вырастить ребенка самостоятельно? Нельзя же до конца жизни полагаться на доброту миссис Бэк и хозяйки, у которых достаточно своих дел и забот.
Просидев дома почти два месяца, она наконец оставила дочь у местной старушки, заплатив за присмотр, и отправилась на поиски работы. Год она проработала посудомойщицей, после чего в ресторане быстрого питания готовила острые хот-доги и жареные во фритюре корн-доги – странную американскую еду. Она работала не покладая рук, пока жизнь постепенно налаживалась.
Несколько лет спустя умерла хозяйка квартиры, ее дети продали дом, а во время беспорядков пострадал первый магазин Мины. Они с миссис Бэк разъехались по разным местам и потеряли связь. Дочь быстро росла, и, занимаясь ею, Мина позабыла мистера Кима. Она видела в Марго только себя, отказываясь видеть дочку целиком, как пазл, в котором вечно не хватало деталей.
Так они и жили. Накопив достаточно денег для нового бизнеса, Мина перестала тратиться на няню и после школы забирала дочку к себе на работу. Она учила Марго помогать ей. Та нашла на рынке друзей. Однажды Марго стала взрослой и тоже покинула Мину. Ее все покидали.
Дочь, американка, говорившая по-английски, едва понимающая корейский, поступила в колледж в Сиэтле. Дочь не забыла о ней, хотя Мина знала, что та старалась. Кто не хотел бы забыть годы тяжелой работы и страданий? Для дочери эта квартира – ее квартира – была грязной, не соответствующей ее новым вкусам, ее новой жизни настоящей американки.
В этой стране было легко забыть, что люди нуждаются друг в друге.
Зазвонил телефон. Мина вскочила, кинулась в гостиную и сняла трубку. Это она. Тело покалывало, как будто голос дочери оживлял ее и – несмотря на явное недовольство в попытке смешать корейский и английский – связывал Мину с миром.
– Что ты ела на ужин? – спросила Мина.
– Пасту. Спагетти, – ответила Марго. – А ты?
– Твенджан кук.
Долгие годы Мина просыпалась до рассвета, чтобы сварить большую кастрюлю супа или рагу на день. Ей была невыносима мысль, что дочь придет из школы и дома не будет ничего питательного, поэтому кидала в блюда столько овощей, сколько могла себе позволить – кабачки, морковь, перец, лук. Хотя дочь обожала американскую еду, Мина хотела, чтобы она всегда воспринимала их дом если не как самое уютное место, то по крайней мере как безопасный приют, в котором ее всегда согреют и накормят. Разве это не самая душераздирающая мысль для любого родителя в мире? Знать, что их ребенок голодает. Иногда Мина даже думала, что, возможно, разлука с родителями защитила их от еще больших страданий – от необходимости наблюдать за голодными мучениями родных, превращавшихся в живые скелеты, которых разорвут бомбы или затопчат солдатские сапоги.
И все же нет ничего хуже, чем потерять любимых и потеряться самому. Они с родителями будто застряли между жизнью и смертью, не давая друг другу освободиться. Вечное чистилище мучительнее смерти.
– Как дела? – спросила Марго.
– В порядке. А у тебя?
– Я постоянно работаю, вечно куча дел, – ответила Марго по-корейски.
– Хорошо. Работа – это хорошо.
– Как дела на рынке?
Мина не хотела волновать дочь, которая, несмотря на тяжелое детство и бедность, сумела окончить колледж и найти хорошую офисную работу, хоть ей еще нужно выплачивать кредит за обучение, платить за квартиру и по счетам. Мина гордилась дочерью. В церкви и на рынке она хвасталась ее успехами – хвасталась, что той удалось выбраться из нищеты, – своей гордостью скрывая боль от того, что ее опять покинули.
– Покупателей почти нет, но это нестрашно, – ответила Мина. – На работе скучно.
– Почему бы тебе не поучить английский? Хочешь, я куплю тебе учебники?
– Куда мне в мои-то годы.
– Почему бы не попробовать? Ты же можешь учиться, – возразила Марго по-английски. – У тебя есть свободное время.
Дочери не понять, почему она не может найти время на чуждый ей язык, особенно в ее нынешнем возрасте. Какой в этом смысл? Ей было за шестьдесят, и она могла работать только на рынке или в ресторане в Корейском квартале. Мина не знала ни одного носителя английского языка, кроме дочери, которая приезжала к ней лишь раз в год. Какой смысл изучать язык мира, который тебя не принимает? Разве она ему нужна? Нет. Ему не нравился даже звук ее голоса.
– Почему бы тебе не выучить корейский? – резко спросила Мина.
– Мне нескучно. – Марго помолчала, подбирая слова на корейском. – Времени нет, да и зачем?
В голове Мины раздался смех миссис Бэк и ее слова: «У меня есть книги. У меня есть музыка. Мне не нужен парень. Я занята».
Поймет ли Марго когда-нибудь, что под «скучно» она подразумевает «одиноко»? «Скучно» гораздо проще произнести, не так ли? Мина устала уговаривать дочь вернуться в Лос-Анджелес, вернуться домой. И ей не нужны нравоучения. Она и так уже достаточно натерпелась. Что ее дочь, рожденная в Америке, знает о времени, о выживании, о пользе? Что она знает о скуке? Об одиночестве?
Мина столько лет посвятила своему бизнесу, развивая его, заботясь о нем, как о собственном саде, и гордилась тем, чем владела. Однако теперь, когда посетителей стало меньше, ей больше нечем было себя отвлечь. Она больше не могла позволить себе заменить сломанные или старые вешалки. Полки с товарами скудели.
Теперь на рынок ходили только самые бедные: те, кто торговался и уходил, чувствуя ее отчаяние и страх, что ей, в ее возрасте, придется снова искать способ себя обеспечивать. Остальные покупатели начали ездить в торговые центры, где всегда можно было получить самые выгодные предложения, где они могли стать в некотором смысле американцами, где обмен денег на шампунь, новое платье для первого свидания, сироп от кашля или свитер для бабушки мог происходить без какого-либо эмоционального отклика или человеческого контакта.
Медленно подступала печаль от осознания, что ее дело может не выжить. Бизнес стал ее ребенком, не так ли? Что она будет делать дальше, с ничтожным запасом денег и времени, оставшимся до смерти?
– Ладно, береги себя. Отдохни немного, – сказала Мина, прежде чем повесить трубку.
Все эти годы работа ее отвлекала. Как объяснить дочери, которая так плохо понимала корейский, через что ей пришлось пройти, почему она не могла выучить английский, почему выбрала эту жизнь? Объяснить, как сильно она любит Марго, как гордится и одновременно боится своей дочери – такой умной, сообразительной и решительной? Конечно, какой еще ей быть, ведь ее такой воспитали. В каком-то смысле они воспитали друг друга. Мина любила дочь и была готова ради нее на все.
Однако учить английский ради нее она не была готова. Этот язык был ей безразличен. Она ненавидела, как он звучал у нее во рту, ненавидела звуки, срывающиеся с губ, – неестественные, нелепые, как детский лепет. А когда она пыталась поговорить с кем-нибудь по телефону или в управлении транспорта, то на нее часто смотрели неприязненно или отвечали резко и снисходительно. Ей не нужен язык, в котором ей нет места.
Разве она недостаточно натерпелась? У нее была церковь. У нее был бог. С ней все будет в порядке. Ей вообще никто не нужен. Ее язык – корейский. Эти слова она повторяла себе раз за разом, чтобы выжить.
В общественном туалете на рынке Мина торопливо вымыла чашку собственным моющим средством и поспешила обратно в лавку, однако по пути наткнулась на маленькую, но мощную фигуру, которая обрушилась на нее так внезапно, как землетрясение.
Все внутри всколыхнулось. Кружка с грохотом упала на землю, разлетевшись на осколки.
– Миссис Бэк?! – ахнула Мина.
Они обе наклонились, чтобы собрать осколки с цветного прохода, где над головой и на стендах висели всевозможные товары, начиная с детских игрушек и кроссовок и заканчивая диетическими зелеными чаями и травяными сборами.
Держа в ладони половинку разбитой кружки с осколками, Мина бессознательно схватила миссис Бэк свободной рукой. Ее удивило, как крепко она вцепилась в этого теперь уже чужого человека, однако миссис Бэк даже не вздрогнула – до того твердо она стояла на ногах.
– Вы здесь работаете? – спросила миссис Бэк, удивленно распахнув глаза.
– Да. – Мине казалось, будто ее затягивает водоворот. Она так долго избегала воспоминаний о прошлом, неотъемлемой частью которого была миссис Бэк, – и вот та здесь, перед ней.
– Я купила лавку за углом, – объяснила миссис Бэк. – Продаю носки.
Сколько лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз? Не меньше двадцати. У старой подруги был все тот же решительный голос с хрипотцой, а лицо налилось соком и превратилось в картину удивительной красоты – с идеально очерченными губами поразительного алого цвета – Мине казалось, эти губы плывут ей навстречу из плотного смога Лос-Анджелеса, как с сюрреалистической картины.
У Мины всегда были темные круги под глазами, даже в молодости, у миссис Бэк же их не было и сейчас – скорее всего, она пользовалась тональным кремом, а может, ей повезло с генами или хорошим крепким сном – вероятно, оттого, что у нее не было детей. Однако насколько хорошо Мина знала миссис Бэк, несмотря на годы дружбы и то, как та заботилась о ребенке Мины? Что она делала все эти годы? И что теперь делает здесь?
– Вы ушли из «Ханок-Хауса»? – спросила Мина. Сердце заныло. Она вспомнила свое первое свидание с мистером Кимом – пласты темного дерева в качестве столов, смеющиеся маски Хахве, крупинки икры на языке – и как позже, после рождения Марго, миссис Бэк приглашала их на бесплатный ужин из обжигающе горячего ччигэ и маунтана, густых и наваристых. Как же часто миссис Бэк их кормила! В некотором смысле «Ханок-Хаус» был их домом. Домом, которого ни у кого из них не могло быть, где пища дарила ощущение безопасности, давала временное убежище от тьмы мира, часов бессмысленной работы, страха, что все это может быть отнято в любой день, в любой момент.
– Да, ушла. В начале года, – подтвердила миссис Бэк.
Хотя Мине было любопытно знать почему, расспрашивать она не стала. Мало ли причин, вынуждающих женщину бежать: скука, страх, разочарование, желание вырваться из западни. Однако трудно сказать, была ли работа на рынке шагом к лучшей жизни для миссис Бэк или же своеобразным изгнанием. Ей вряд ли удастся заработать здесь больше, чем в «Ханок-Хаусе», где она по крайней мере всегда была сыта.
– Я… я все думала, где вы сейчас, – проговорила миссис Бэк, и ее глаза заблестели от слез.
Мина кивнула: