Б’Дула стушевался. Вспомнил, как однажды царь победила его в поединке, и решил не испытывать ее терпение.

— Итак, — продолжила она. — Гуссу нарушил традиции и без предупреждения привел незнакомцев в самое сердце наших земель, это правда. Но в наказание за такое полагается не смерть, а изгнание.

Часть собравшихся закивала. Но те, кто был согласен с Б’Дулой, не шелохнулись. Семьюла, одна из старейшин Косонго, к тому же провидица, отпила из своей чаши.

— С вашего позволения, царь.

Царь Акуза кивнула. Семьюла встала. Годы согнули ее, кожа цветом напоминала землю после сильного ливня. Груди свисали до самого пояса, свидетельствуя о том, какую долгую жизнь она прожила и сколько новых жизней выкормила. Семьюла оперлась на посох с набалдашником из змеиной головы, и украшения ее — темно-алые, но чуть светлее крови — загремели.

— Смерть — неверный ответ, — мрачно выговорила она и отерла свободную руку о сидящую на бедрах зеленую юбку. — Но предчувствие подсказывает мне, что и отпускать их не следует. Голоса твердят, что мы оказались в безвыходной ситуации. Но решение стоит отложить до тех пор, пока не пройдет церемония Элевы и Козии. Так мы выгадаем несколько дней, чтобы все обдумать.

— Спасибо, мама Семьюла. Мне не дает покоя мысль, не должны ли мы предупредить Севтери, — поделилась царь. — Может, послать к ним гонца?

Все закивали.

— А где сейчас… гости? — спросила царь Акуза.

— Все еще в сторожевой хижине, мой царь, — ответила Семьюла.

Царь обернулась к Кетве.

— Их накормили?

— Нет, мой царь, — ответил тот.

— Что ж, не будем нарушать законы гостеприимства и накликать огонь на свои хижины. Отнесите им рыбы и бананов. И немного пальмового вина.

* * *

Козии взял накидку из шкуры леопарда, которого убил на последней охоте. Освежевав хищника, он тщательно вымыл шкуру в реке, потом высушил и долго мял под руководством своей матери Йенди, чтобы она стала мягкой и гладкой. Теперь он накинул ее на плечи и украсил павлиньими перьями. А украшения выбрал те, что сделала его искусная старшая сестра. Йенди обожала бирюзу и была очень внимательна к деталям. Жезл достался ему от отца, Тагунды, а тому в свое время — от деда. Предполагалось, что однажды и Козии сможет передать его своему первенцу.

Лицо он раскрасил красной глиной: провел линию вдоль лба — горизонт, поставил по две точки на каждой щеке — закат солнца и восход луны и сделал короткий вертикальный штрих на подбородке — основу. Такой макияж должен был подчеркнуть не только искренность его чувств, но и готовность защищать нареченного. Козии улыбнулся. Труднее всего оказалось убедить тетушек Элевы. Семь женщин — но единый могучий разум, неколебимый, как скала, и сияющий ярче, чем все небесные светила. И пускай Козии не бегал быстрее всех и в охотничьих навыках проигрывал многим другим членам племени. Зато он был отличным стратегом и сразу понял, что самое важное — это убедить тетушек, как выгодно им будет взять его в семью. К тому же никто из Косонго не мог больше похвастаться таким гордым юным сердцем. Никто не способен был на такую нежность. А тетушкам, уж конечно, хотелось, чтоб осмелившийся мечтать об их племяннике Элеве обладал этим качеством.

Деревня окрасилась в голубой. Соломенные крыши затянули тканью, окрашенной соком диких ягод. А вкруг главной площади разложили пучки лобелии. Тут собралась уже вся деревня, и все оделись в красное, кроме царя Акузы — той по статусу полагалось ярко-желтое облачение.

Красавчик Элева сидел на искусно расшитом ковре. По левую руку от Элевы восседала его мать, Даши, по правую — отец, Такумбо. С первого взгляда, разглядев в украшавшем ковер узоре вскинутые вверх копья, можно было подумать, что выткана там батальная сцена. Однако же, приглядевшись, человек понимал, что острия всех копий направлены влево — что символизирует защиту и почитание. За спинами копьеносцев виднелось огромное оранжевое солнце. Оно не вставало, но опускалось за горизонт. Вот что стражники охраняли, вот чему поклонялись. Элева опустил глаза и погладил ковер, надеясь, что копьеносцы передадут ему часть своей силы, подготовят к ответственности, которая вскоре ляжет на них с Козии.

Такумбо сказал, им от рождения суждено было стать стражами. Вся деревня знала это с того дня, когда они с Козии, едва научившись ходить, впервые повстречались. Они сразу же прикипели друг к другу, стали неразлучны, словно черепаха со своим панцирем. Заставить их оторваться друг от друга можно было только силой, и сама природа не одобряла этого. Их встреча была предрешена, ведь последние доблестные стражи врат пали еще несколько сезонов назад. И с тех пор во всей деревне некому было охранять врата — ни те, громадные, что встречали странников, ни другие, что отделяли этот мир от невидимого, в котором бесконечно пели, танцевали и пили пальмовое вино прародители.

Элева посмотрел на отца. Тот, несмотря на стоявшие в глазах слезы, улыбнулся и сказал:

— Мы гордимся тобой.

Даши погладила сына по руке и заправила ему за ухо выбившуюся из прически косичку. Потом послюнила палец и подправила проведенную на подбородке черту. Такумбо оглядел жезл, обернулся к Даши и кивнул. Даши чуть отклонилась и окинула Элеву взглядом с ног до головы.

— Ну вот, — сказала она, — теперь ты готов.

Элева поднялся и помог встать родителям. Все трое выпрямились во весь рост, крепкие, как молодые деревья. Козии двинулся к ним сквозь собравшуюся толпу. Следом за ним шли семь тетушек Элевы, а замыкали шествие родственники самого Козии. Как только они поравнялись с Элевой и его родителями, вперед вышла Семьюла с полым жезлом в одной руке и посохом в другой. Встав перед толпой, она вскинула посох вверх и завыла. Толпа заревела в ответ, и церемония началась.

Элева и Козии в танце двинулись навстречу друг другу, народ, отступив, окружил их. Парни вскинули жезлы, и те, набитые сушеными бобами, забренчали, как гремучие змеи. Собравшиеся принялись хлопать в ладоши, задавая ритм. Элева улыбнулся. Козии прикусил нижнюю губу. Они закружили друг возле друга. Элева, разрыв землю пальцами ноги, осыпал ею Козии. Тот топнул, осыпая его землей в ответ. Наконец они подошли друг к другу вплотную.

Опустили на землю гремящие жезлы, положив их параллельно друг другу. Козии рванул Элеву на себя, и они сцепились. Толпа пришла в восторг и захлопала быстрее. Сначала сверху оказался Козии, затем Элева. Так они и катались по земле, и ни один не мог одержать верх. Но стоило им разъяриться до предела, как хлопки стихли. Козии и Элева поднялись на ноги. Вымазанные землей, они стали похожи на небожителей, на силуэты, вырезанные из самой тьмы. Отдуваясь, они повернулись друг к другу и расхохотались. И вся деревня засмеялась вместе с ними.

Семьюла снова выступила вперед — на этот раз с толстой веревкой в руке. Приблизившись к молодым, она остановилась возле лежащих на земле жезлов и там же оставила свой посох.

— Дайте мне руки, — звучно приказала она.

Козии протянул правую руку, Элева — левую. Вскинув веревку высоко вверх, Семьюла продемонстрировала ее собравшимся. Многие закивали. Даши и Такумбо прильнули друг к другу.

— Чтобы ничто не могло вас разъединить, — объявила Семьюла, обмотала веревкой запястья молодых и накрепко ее завязала.

Затем отступила и положила свой жезл на землю параллельно остальным.

— Давайте! — Она махнула морщинистой рукой.

Элева и Козии вдохнули поглубже и вместе перемахнули через все четыре палки. Толпа разразилась воем. А парни, сияя, обернулись друг к другу и обнялись, не желая разлучаться ни в этой жизни, ни в той, что ждет их после.

Царь Акуза вскинула вверх кулак, и позади толпы забили в барабаны. Народ расступился, давая дорогу Козии и Элеве. Те, пританцовывая, двинулись по проходу. За ними потянулась родня, следом присоединилась царь Акуза, и вот уже вся деревня бросилась в пляс. И все танцевали, пока не сбились с ног и не взмокли от пота. А потом направились к царской хижине.

Не к добру это — держать незваных гостей под стражей, когда в деревне праздник. И царь Акуза решила, что, если они позовут странников разделить с ними радость, ничего дурного не случится. Пускай прародители увидят, как щедр ее народ, и возрадуются. Мудрость гласит, что грозный нрав всегда должна смягчать доброта. Недальновидный царь — позор для племени, и она таким быть не желает.

Акуза предложила провести свадебный пир в своей хижине, ведь та была больше других. К тому же она надеялась порадовать этим Кетву, которому Козии приходился любимым племянником. Пол устелили банановыми листьями, вдоль которых по обеим сторонам расселись более сотни Косонго. Остальные встали позади. Застеленную листьями площадку усеивали горшки с разнообразными кушаньями. Кетва и Даши постарались на славу. Тут были и рыба, и куропатки, и тушеная мякоть кокоса, и бананы, и дикий рис, и манго, и аки, и хлеб, и пюре из батата, и медовый пудинг. И, разумеется, вдоволь пальмового вина. Царь села во главе, а Элева и Козии — напротив нее. Запястья их все еще обвивала веревка, и потому каждый из них кормил другого свободной рукой.

Члены племени по очереди подходили к молодым и складывали у их ног подарки: разноцветные перья, плетенные из высушенных пальмовых листьев головные уборы, длинные копья с изящными наконечниками. Вскоре выросшая возле новобрачных гора заслонила от них все яства. Жены царя Акузы, посмеиваясь, отодвинули дары к выходу из хижины. Утром они помогут молодым перенести их в новое жилище.

Трех призраков и их спутника царь Акуза посадила справа от себя, по ту руку, которой метала копье. Так она могла не спускать с них глаз. Назвавшийся братом Габриэлем оказался разговорчив. Он постоянно оборачивался к Гуссу и обращался к нему на незнакомом языке, что резало слух царю Акузе. И как только этому парню удавалось терпеть такое, да еще разбирать, чего незнакомец от него хочет.

Однако в конце концов это допекло и Обоси — Гуссу давали детям множество имен на разные случаи жизни, и этот сказал, что обращаться к нему следует так.

— Хватит, — сказала ему царь Акуза. — Если он хочет разузнать что-то о моем племени, пускай спрашивает меня напрямую. А ты переводи.

Голос у брата Габриэля был вкрадчивый, каждое слово он не столько выговаривал, сколько растягивал в улыбку. Царь Акуза не желала признаваться себе — хотя после и осудила себя жестоко за такую неосмотрительность, — что эта улыбка ее пугала.

— Царица Акуза, — обратился к ней Габриэль. По счастью, Обоси хватило ума исправить его ошибку и назвать ее настоящим титулом. — Какая у вас очаровательная деревня. А церемония… Спасибо, что разрешили и нам присутствовать.

Царь кивнула.

— Осмелюсь поинтересоваться, чему она посвящена? — продолжил он и кивнул на Элеву и Козии. — Эти двое прошли инициацию и теперь считаются мужчинами? Или мы видели ритуал посвящения в воины?

Царь Акуза едва не поперхнулась вином. Отставив чашу, она рассмеялась.

— Мне казалось, даже чужаку это должно быть понятно. Неужели в твоей земле совсем нет традиций? Прародители заметили и одобрили их ухаживания. И теперь они связаны узами.

Габриэль вытаращил глаза.

— Связаны узами? В смысле женаты? — Он покосился на Обоси, но тот лишь кивнул, подтверждая, что он все понял правильно. — Но ведь они мужчины, — вскинулся брат Габриэль. — Это содомский грех.

«Мертвецы невероятно глупы, — подумала царь. — А еще непонятливы и неосторожны». Должно быть, потому они сюда и явились. Будь они мудры, разве они бродили бы по миру, сбивая с толку всех, кто встретится на пути? Вроде этого Гуссу, например, который, забыв традиции, без приглашения явился к ним в деревню и привел с собой бескожих. Царь пригубила вино, затем отщипнула кусочек рыбы, макнула его в пюре из батата, отправила в рот и обернулась к брату Габриэлю. Жевала она так долго и тщательно, что и ему, и Обоси, и двум другим явно стало не по себе.

— Я не знаю слова «Содом». Но уже по тому, как ты его произнес, могу сказать, что мне оно не по душе. Элева и Козии остались такими же, как раньше. Разве ты не видишь, что они связаны? Тебе бы следовало склонить голову перед их узами.

— При всем уважении, царица, но они же оба мужчины.

Царя Акузу оскорбила бы его дерзость, не понимай она, что этот несчастный бледнокожий явно ничего не знает о жизни. В своем невежестве он видит лишь этот мир и представления не имеет о мире ином.

— Оба мужчины?

Странные они, эти бесцветные. Объединяют вещи в группы по признакам, которых не понимают, а не наоборот. Брат Габриэль видит лишь тела, но не дух. Смешно даже: он подобен человеку, который не знает местности, однако, отказываясь признать это, мечется, натыкаясь на деревья, и возмущается, отчего это их так беспорядочно насажали.

— Не может такого быть, — со смешком отозвалась она. — Они связаны. Разве ты не видишь?

— Думаю, наша религия принесла бы вашему народу много пользы, — заметил брат Габриэль.

Но царя его слова не встревожили. Она верила в собственную стойкость и в то, что не заблуждается относительно стойкости своих людей. Этот брат Габриэль, этот португалец, как он сам себя называет, изъясняясь на своем неточном, пресном, тарабарском наречии, просто дурак и шарлатан. Сколько бы таких к ним ни явилось, им не переманить ни одного Косонго на свою сторону. К тому же от вина на царя нашло игривое настроение. Кликнув Кетву и Нбингу, она отодвинулась, освобождая место возле себя, и велела им сесть рядом. Взяв обоих за руки, она обернулась к брату Габриэлю.

— Кому же тогда сторожить врата? — улыбаясь, спросила она его. — Ты утверждаешь, что, по-вашему, с Элевой и Козии что-то не так. Кто же тогда у вас охраняет врата?

— В смысле, небесные врата? Они богохульникам не открываются.

— Небесные? Какое странное название. Что же это за место такое — небеса, — которое не желает открывать врата перед собственными стражами?

— Как бы там ни было…

— Значит, вот что случилось с вашей кожей? — перебила царь Акуза. — Боги освежевали вас за то, что вы не проявляли к вратам должного уважения?

— Ваше величество, не думаю…

— Хватит.

Царь откинулась назад, в объятия Кетвы, поднесла к губам руку Нбинги и поцеловала ее. Смех ее эхом разнесся по хижине. Кликнув других двух жен, она приказала подать чужеземцам еще еды и вина, ведь они уже съели все, что поднесли им раньше. Нужно будет постелить им в одной из гостевых хижин, а утром пускай отправляются восвояси. Не забыть еще сказать Обоси, чтобы вождь Гуссу никогда больше не позволял своим людям приводить в Косонго злых духов. Поступая так, он проявил неуважение, если не сказать хуже, — ведь ему известно, как давно они планировали церемонию. И она не желает больше видеть этих бескожих уродов. Никогда.

Однако кое-чего царь Акуза не знала.

Не знала, что далеко-далеко, за зелеными горами, там, где сверкает, никого не поражая, молния, из брюха полых зверей, жаждущих темной плоти, уже выходят сотни таких, как брат Габриэль. Они переплыли море, пробрались через водоросли и прямо сейчас ступают на неприветливый каменистый берег. А в руках держат палки, в которых заключен небесный гром. Долгий же путь пришлось им проделать. Может, оттого и стали они такими алчными и ненасытными?

Царь Акуза не знала, что очень скоро они сожрут и ее народ, и многие другие окрестные племена, не разбирая и не желая разбирать, дружелюбные они или враждебные. Для них все они будут лишь живым сырьем: топливом для безбожной машины, созданной, как ни странно, во имя их якобы миролюбивого бога. Они клялись, будто он кроток, как ягненок. Как же царю Акузе было догадаться, что он волк в овечьей шкуре?

Она пока не знала, на что способны люди брата Габриэля, что случилось с деревней Гуссу, и почему Обоси — которому посулили, что, если три демона не вернутся в срок живые и здоровые, всех его детей, не исключая новорожденного сына, ждет мучительная смерть, — вступил с ними в сговор. Никакой провидец — даже Семьюла — не смог бы ее предостеречь. Ни прародители, ни колдуны в Косонго не способны были превратить женщину в животное. Но португальцам, как ей вскоре предстояло выяснить, этот фокус легко удавался.

Не знала она и того, что вскоре призраки схватят ее собственных детей и примутся грузить их в свои посудины, словно тюки с товаром. И что один из них в отчаянии вырвется из их рук и прыгнет за борт, а остальные, скованные с ним цепью, словно нитка церемониальных четок, полетят вслед за ним в серое месиво. А дети ее дочерей, покрытые кожей незнакомого ее глазу цвета, всю жизнь будут страдать от рук чудовищ. Им не суждено будет познать ни любви, ни объятий. Нет, их будут использовать для удовлетворения прихотей и вынашивания детей — во веки веков. Не могла она предсказать и того, что увидит своего первенца в цепях, увидит, как Козии и Элева отчаянно пытаются его освободить, и сама бросится с копьем в самую гущу. Сразит многих и многих — уйма нечисти падет жертвой ее разъяренного сердца и твердой руки — прежде чем трус, подкравшись сзади, чтобы не смотреть ей в глаза, направит гром ей в спину. Кто мог представить, что, прежде чем навсегда закрыть глаза, она увидит, как Козии и Элева разрывают цепи, чтобы освободить ее старшую дочь? И что через несколько мгновений новые цепи набросят на шеи им самим?

Не знала царь Акуза и того, как станут честить друг друга бескожие, рассчитывавшие взять ее живой, недовольные тем, что не дала им измываться над собой и не захотела жить — и вопить — ради их удовольствия. Одно лишь вечное молчание получат они, что в каком-то смысле тоже можно считать победой. Однако за свое поражение бескожие отомстят ее детям, а помочь им она не сможет. Пожалуй, это и хорошо, что царь Акуза об этом не знала. Какая мать, пусть даже и царь, захочет увидеть своих детей в оковах?

Случившееся породит смуту такой силы, что земля никогда от нее не оправится. Другие племена, уважавшие царя за честность и щедрость, узнав о том, что произошло, пойдут войной против надвигающейся чумы. Но все будет тщетно. Туда, где когда-то царил мир, на сотни лет придут войны и мор, а земля, лишенная природных богатств, перестанет узнавать собственных детей и отвергнет их.

Царь Акуза не знала этого. Не могла знать. Не должна была знать.

Уютно устроившись рядом с Кетвой, она притянула к себе Нбингу. Пускай последним, что эти демоны увидят в деревне, будет огромная любовь, на которую сами они, как видно, не способны.

— Где дети, любимая? — спросила она Нбингу.

— Там, — махнула та рукой на дверной проем.

И царь Акуза увидела, как танцуют на улице ее дети. Двое из них были так похожи на Кетву, что она никак не могла вспомнить, кто их родил — она сама или Нбинга. А может, каждая по одному.

Царь взглянула на Гуссу и сидящих рядом с ним демонов. Плошки перед ними снова опустели. Разве люди, которым так нравится ее еда, могут быть настолько ужасными? То, что они просто прожорливы, ей в голову не пришло.

— Угощайтесь, — сказала она. — Еды у нас вдоволь.

Гуссу накинулся на кушанья первым, остальные последовали его примеру. Царь Акуза улыбнулась и подняла чашу.

— За стражей, — громко объявила она.

— За стражей, — подхватили все, кроме демонов.

Царь поднесла чашу к губам и осушила ее залпом.

Тимоти

Лицо вышло чересчур красным. «Придется добавить желтого, — прикидывал Тимоти. — Или, может, капельку черного». Зато выражение ему удалось передать верно. Нечто среднее между любопытством и… Чем? Отвращением? Голова чуть клонится набок, губы едва заметно кривятся. Не то улыбка, не то ухмылка. А сзади черным курчавым солнцем встает копна волос. До чего прекрасный экземпляр этот Исайя!

Отец Тимоти, Пол, кажется, вполне разделял его желание запечатлеть чернокожих, правда, сам старался выбирать более приватные методы. Сколько бы он ни демонстрировал всем гостям плантации работы сына, светясь от гордости за проглядывающее в каждом мазке мастерство, в доме их вешать не разрешалось. «Черномазые не так поймут».

Потому полотна и загромождали комнату: теснились вдоль стен, занимали каждую свободную поверхность. И отовсюду — с пола ли, со стола ли — глядели веселые или задумчивые лица рабов. Впрочем, отец утверждал, что размышлять они не способны. Разумеется, самыми удачными Тимоти считал те работы, от которых перехватывало дыхание, те, где ему удалось запечатлеть страдание. Раньше, до того как впервые приказал негру ему позировать, Тимоти и не знал, что у горя так много лиц. В первый раз руки у него дрожали, он едва не испортил все дело. И все же несчастье ясно читалось на картине: влажно мерцало в глазах, сидело в плотно сомкнутом рту, обломками сыпалось из ладоней.

Исайю он выбрал из шеренги негров у реки — Тимоти подошел к ним, когда они купались, и приказал выстроиться на берегу. Надсмотрщики недовольно щурились. Да и черт с ними. Земля принадлежит отцу, и это ему они служат. Так что негры сделали, как было велено, а дозорные только плевались табачной жвачкой, но возражать не решались.

Негры смущенно топтались на влажной земле. Одни пытались прикрыть срамные места руками или листвой. Другие отводили глаза. Тела их поблескивали на солнце. Тимоти водил глазами по толпе, стараясь отыскать цвет, который бы лучше всего гармонировал с ягодами ежевики, кусты которой он хотел написать. И вдруг заметил, что голову Исайи словно венчает нимб.

— Домывайся, — приказал он ему.

Велел одеться и прийти на край хлопкового поля.

С собой Тимоти принес стул, правда, не для себя. Сидящему Исайе его высокая прочная спинка доходила почти до плеч. Тимоти развернул стул к востоку, так, чтобы солнце светило Исайе в лицо, а самому ему — в спину. А после заставил парня просидеть на нем, не шевелясь, несколько часов. Даже пот утирать со лба не разрешал.

— Не вздумай моргнуть, — пошутил он.

А потом долго убеждал Исайю, что это он не всерьез.

Другие негры изумленно глазели на них из-за деревьев и с порогов хижин. Тимоти заметил, что они стараются не приближаться к холсту. Словно боятся, что картина засосет их, и таким образом они окажутся привязанными сразу к двум местам, из которых нельзя удрать.

Лицо Исайи взмокло от пота. Тимоти вышел из-за мольберта, который расположил чуть левее, чтобы получить лучшую перспективу и не упустить ни детали в характере Исайи.

— Ты прекрасный натурщик, — радостно объявил он.

Исайя молча склонил голову. Тимоти решил, что он не понимает комплиментов. Покачав головой, он велел негру, прятавшемуся за ближайшим деревом, помочь отнести все в дом. И только обернувшись на ступенях крыльца, вдруг заметил, что Исайя по-прежнему сидит на стуле.

— Можешь уходить, — добродушно крикнул он.

И вдруг понял, что тут, на Юге, до сих пор ни разу не видел негра сидящим на стуле. На земле — пожалуйста. На стоге сена — сколько угодно. На козлах — бывало. Но на стуле — никогда. Может, вот почему этот негр так долго не вставал? Хотел почувствовать, каково это — быть настоящим человеком, сидеть со всеми удобствами, откинувшись на прочную спинку? Наконец он все-таки поднялся, медленно пошел назад к реке, у самой воды опустился на колени и плеснул себе в лицо.



Путь домой показался Тимоти легче, чем поездка в Бостон. Ехать на Север было как-то неестественно. Чего только не навидался он по дороге: дождь лил непрерывно, повозка постоянно вязла в грязи, вокруг стоял такой густой туман, что невозможно было определить, где он начинается и где заканчивается. Кое-где дорога проходила по территориям индейцев. Все они — и Тимоти, и его попутчики — ехали в колледж, чтобы обучиться там всем необходимым наукам и после помогать отцам умело управлять отхваченными участками земли. И пускай Север считался колыбелью измены, все же вести дела лучше всего учили именно там. Отец отправил Тимоти в колледж, чтобы впоследствии тот сумел наилучшим образом распорядиться всем, что достанется ему в наследство, однако того заинтересовали на Севере совершенно иные вещи. Вряд ли Пол обрадовался бы, узнав, что ночами сын пишет картины, а после спит до обеда. Завистники — те, кому поручено было переправить их через воображаемую линию, разделявшую северную и южную части юной страны, — пугали, что в тумане им не спастись. Индейцы, говорили они, видят не глазами. Или, вернее сказать, глазами им служат кружащие над головами птицы и извивающиеся под ногами змеи. Они убьют вас во сне, твердили им, и сожрут сырыми, принесут в жертву своим диким богам. И Тимоти постоянно мерещилось, как в его плоть вонзаются окровавленные зубы. Поразительно, но, рассказывая свои страшные истории, завистники смотрели именно на него, словно как-то прознали о таящейся в его сердце робости. Чем же он себя выдал? Загляделся на проходящего мимо джентльмена? Пробормотал мужское имя во сне? А может, они догадались по тому, как нежно он иногда сжимал собственное запястье? Никогда не знаешь, что заставит окружающих против тебя ополчиться, а потому лучше не афишировать свои склонности и слабости.

Однако на месте выяснилось вот что: о том, что на Юге их считают потомками людоедов, северяне даже не в курсе. У них тут имелись другие мифы — о собственном трудолюбии, выдающемся интеллекте, моральном и физическом превосходстве. Впрочем, возможно, некоторые кое о чем догадывались. Там, на Севере, Тимоти познакомился с людьми, не выходившими из полусонного состояния благодаря раствору морфия. Были и такие, кто съедал порошок на сухую или вдыхал через нос. Тимоти наблюдал за ними с большим интересом. Сыпал вопросами. Они же, порой едва ворочая языком, делились с ним такими тайнами, которые в жизни не открыли бы в трезвом уме. Некоторые, описывая свои ощущения, говорили о трепете в груди. Трепете, от которого хотелось рухнуть на землю и радостно приветствовать все живое. Даже черномазых, добавляли они. Именно так они называли их в приливе всеобъемлющей любви. Хотя в другое время старались употреблять слово «негры».

Чернея огромными, как пуговицы, зрачками, они широко улыбались, почесывали в паху, не понимая, почему гениталии их вяло болтаются, в то время как сами они ощущают такой подъем, и открывались перед Тимоти нараспашку, приглашая в самые темные закоулки души. В уголках их ртов пузырилась слюна. Тимоти так и подмывало предложить носовой платок, но он боялся, что тем самым развеет морок и обидит своих собеседников.

Однажды сосед по комнате признался ему, что влюблен в собственную мать. Что в детстве, обнимаясь с ней, вцеплялся ручонками в ее лобковые волосы, мечтая вернуться в уютную утробу. Тут Тимоти решил, что услышал достаточно, пожалуй, даже больше, чем хотел. С того дня он перестал задавать вопросы, и, когда сокурсники погружались в наркотическое оцепенение, просто уходил и бродил по округе, мечтая стать таким же бездумным и несгибаемым, как растущие вокруг деревья.

Серебристый свет северного солнца омывал его, пробираясь внутрь и промораживая до костей. Оставалось только надеяться, что со стороны незаметно, как холод влияет на его тело: как сокращаются мышцы, бегут по коже мурашки, твердеют соски и член. Тимоти бродил, улыбаясь камням под ногами и восхищаясь смелостью травинок, золотистых на концах и зеленых у корней, отважившихся между ними пробраться.

Ветер приносил откуда-то запах горящих поленьев — березовых, кажется. Деревья эти, должно быть, и представить себе не могли, что станут однажды топливом для костра. Беднягам виделось другое, куда более мощное пламя, которое охватит их, чтобы после они смогли возродиться еще более сильными, чем прежде. Но этого не случилось.

Временами Тимоти сдержанно улыбался попадавшимся навстречу сокурсникам. А потом вспоминал, что в отличие от камней, травы и деревьев те хранят жуткие тайны, в дрожь от которых бросает не хуже, чем от серебристого северного солнца.

Тимоти узнал, что ужас, словно семя, можно заронить в землю, и при правильном уходе он даст богатые всходы. Сначала будет медленно разрастаться под поверхностью, зарываясь все глубже. А однажды проклюнется наружу и раскроется таким ярким цветком, что даже животные завоют от восторга, а злые пчелы ринутся к нему, соблазненные чарующим ароматом. Ты и не поймешь, что цветок ядовит, пока не прикоснешься к нему, а после будет слишком поздно. Он отравит тебя, как отравил уже многих. И некому будет предупредить глупцов, остановившихся полюбоваться им, что нужно бежать без оглядки.

Он не первым в своей семье взялся за книги. Пол и Рут постоянно читали — романы, контракты и один религиозный текст, в каком-то смысле представлявший собой помесь первого и второго. Однако до Тимоти еще никто из Галифаксов не получал такого обширного образования — и где, на Севере! Именно тут ему выпало обнаружить в себе вещи, которым в Миссисипи негде было развернуться. Например, совесть. И кое-что менее определенное: белое существо с зазубренными крыльями, ночами тычущееся ему в бедро, отчего в комнате становилось жарко.

Картины его для многих ребят из колледжа стали сигналом, что их шепотки, переглядки и едва заметные кивки на чужие промежности не только допустимы, но и весьма элегантны. Порой, стоя за мольбертом, Тимоти вынужден был газетой обмахиваться, чтобы не выдать, как распалили его их взгляды и как он жаждет большего. Сначала вожделение его вылилось на полотна, а уж после просочилось и в реальную жизнь. Рисовал он страстно: писал красками утром, перед занятиями и после дневной молитвы, делал наброски карандашом во время обеда и вечером в свете лампы. И в общем-то был очень доволен результатами.

Но Исайя…

— Значит, ты работаешь в хлеву, возишься со скотиной. Это тебе нравится больше, чем собирать хлопок?

— Я делаю, что прикажут, сэр, — ответил Исайя.

— Знаю, как и все остальные, — улыбнулся Тимоти. — Но мне интересно, нравится тебе или нет.

Исайя опустил глаза и промолчал, понимая, что правильного ответа на этот вопрос быть не может.

— Исайя, пожалуйста, не шевелись. Ну-ка, посмотри на меня. Не опускай голову.

Голову Исайя вскинул, но смотреть на Тимоти не решался.

— Видишь ли, я могу попросить отца отправить тебя на любую работу. Так что просто скажи, где тебе больше нравится.

— Мне в хлеву хорошо, — выпалил Исайя, — очень хорошо.

Отчего же он не желал рассказывать о себе? Тимоти злило, что он до сих пор не знает, ни сколько Исайе лет, ни где его родители, ни о чем он мечтает. Он даже свой любимый цвет не смог назвать. Тимоти мазнул по холсту по очереди всеми красками, что были у него в наборе, и попросил Исайю выбрать. Тот долго разглядывал синее пятнышко, потом красное, но в итоге, помотав головой, сказал, что выбрать не может.

— Исайя, да ведь любимый цвет есть у всех, — возразил Тимоти.

— А у вас он какой, сэр?

— У меня? Лиловый. Потому, что это смесь двух моих любимых цветов.

— Правда, сэр? А каких?

— Синего и красного. — Тимоти улыбнулся и подмигнул.

— Тогда, сдается, лиловый и мой любимый цвет, сэр, — с поразительной убежденностью заявил Исайя.

Тимоти улыбнулся и погладил его по голове. Но разговор этот его не удовлетворил.

На вид Исайя казался его ровесником, но Тимоти хотел знать наверняка. Отец его вел скрупулезный учет всех денежных операций. Так что, наверное, ответы можно было найти в его бумагах. Вот для чего как-то днем Тимоти пробрался к отцу в кабинет и чуть не час копался в аккуратно разложенных на полках религиозных брошюрах, банковских выписках, письмах и конторских книгах.

Улучив минутку, он уселся за стол Пола. Наклонился вперед и провел по столешнице ладонями. Нет. Не может быть, чтобы таково было его призвание. За этим высоко парящим столом Тимоти переставал чувствовать свою телесность — прямо как под серебристыми лучами холодного солнца.

Он встал и аккуратно задвинул стул. Подошел к одной из полок и вдруг обнаружил именно то, что искал, — конторские книги. В них велся учет мешков муки и сахара, свиней и лошадей, дорогой мебели, к которой Рут почти никого не подпускала. Там же нашлись и записи о покупке негров. Однако в них не было никакой конкретики — совершенно невозможно было понять, о каком именно негре идет речь, предметы интерьера и то описывали подробнее.

Тимоти представил, как играл бы с Исайей в детстве, если бы ему разрешали водиться с негритятами. Однако Пол считал, что общаться с неграми нужно только по необходимости. Впрочем, сам он явно полагал, что необходимость — понятие растяжимое. В результате Тимоти провел детство в одиночестве, а одинокие дети всегда вырастают изобретательными.

Он оглядел стопки книг и в конце концов решил сузить область поиска, начав с тома, помеченного числом «1814» — то есть с того времени, когда самому ему было около года. В книге значилось, что в августе на плантации родилось пятеро негритят. Если Исайя появился на свет тут, скорее всего, это случилось в 1814 году. Если же нет, то информацию о нем следовало искать в другой книге. Например, в помеченной 1818 годом, в разделе «Девственные»[4]. Тимоти задумался было, почему отец так назвал папку, но вскоре пожал плечами — наверняка у него были на то причины. Здесь Пол в подробностях описал, как купил двадцать рабов, доставленных в Миссисипи из Вирджинии. Их привезли сюда в открытой телеге, скованных друг с другом цепями, остановки по пути делали в Южной Каролине и Джорджии. Самому младшему из вирджинцев было что-то около трех-четырех лет.

Листая страницы гроссбухов, Тимоти все больше удивлялся нехарактерной для отца небрежности: ни один из купленных негров не был назван в книгах по имени, хотя обычно они с матерью давали появившимся в поместье новым рабам имена первым делом. Считалось, что так ты сразу подчеркиваешь, кто здесь хозяин, и стираешь зачатки личности, которые могли зародиться у раба во время перевозки. Однако же, как оказалось, в бумагах Пол обозначал негров при помощи особых примет: «со шрамом», например, или «глазастый». Идентифицировать их по таким мелким признакам оказалось невозможно. Почему было не написать просто «Сифас» или «Делл», или «Эсси», или «Фредди»? По всей видимости, отцу в записях было важно не столько название инструмента, сколько назначение.

А все же интересно, есть ли у Исайи братья? Где он родился, тут или где-то еще? И если так, то помнит ли что-нибудь из прежней жизни? Надо будет его расспросить.

На следующий день Тимоти послал Мэгги за Исайей прямо посреди рабочего дня. Но когда Мэгги привела Исайю к Большому Дому, на крыльце, скрестив руки на груди, стояла Рут. Из-за спины ее выглядывал Тимоти.

— Мэг, я звала тебя. Где ты была? А это еще кто? — спросила Рут, разглядывая Исайю.

— Это скотник, мэм, меня масса Тимоти за ним послал.

— И на что Тимоти это грязное создание?

— Это уж я не знаю, мэм. Спросите лучше у самого массы.

Тимоти выступил вперед.

— Мама, это мой натурщик. Ты же знаешь, я пишу негров.

Рут цыкнула.

— Негров. Ты о черномазых? Ни к чему миндальничать, говори как есть, — сказала она и перевела взгляд с Тимоти на Исайю. — В дом его не води. Не то все провоняет. Занимайся, чем ты там собирался, тут, на террасе.

Рут не сводила с Исайи глаз. Тот же стоял, склонив голову, и не знал, куда деть собственные руки.

— Прекрати дергаться, — негромко приказала Рут. — У меня от тебя…

Тимоти подхватил мать под локоть.

— Мама, я думаю, тебе будет лучше подняться к себе. Отдохнуть немного. Мэгги, будь добра, проводи маму в комнату.

— Это пока еще мой дом, молодой человек, — улыбнулась Рут. — И я буду ходить там, где мне вздумается. Благодарю покорно. — Она расцепила руки. — Мне бы хотелось, чтобы ты рисовал что-нибудь другое. Посмотри, какая вокруг красота, а ты тратишь краски на уродство.

Тимоти вспыхнул, но быстро овладел собой.

— Мама, ступай лучше в дом. Вот-вот стемнеет, Мэгги подаст нам чаю с печеньем. Я скоро к тебе приду.

Рут улыбнулась, словно говоря — так уж и быть, сделаю вид, будто не замечаю твоих попыток от меня отделаться. Похлопав сына по плечу, она неторопливо переступила через порог и пошла в кухню. Мэгги поспешила за ней.

— Приношу извинения за свою мать, — вздохнул Тимоти, обернувшись к Исайе, который так и стоял, потупившись и не шевелясь.

— Не след вам, — отозвался Исайя, не поднимая головы.

Тимоти спустился по ступеням, подошел к нему и пальцем приподнял его голову за подбородок. Исайя все отводил глаза, но Тимоти двигался вслед за его взглядом, пока тот, сдавшись, не посмотрел ему в лицо.

— Не нужно меня бояться, Исайя. Я не таков, как моя родня.

Исайя глубоко вдохнул, задержал дыхание, затем медленно беззвучно выдохнул и почесал в затылке.

— Так вот. Я вызвал тебя не просто так, — продолжал Тимоти. — У меня есть несколько вопросов.

Исайя молчал.

— Как зовут того негра, с которым вы вместе работаете?

Исайя вцепился пальцами в собственное бедро.

— Самуэль, сэр.

— Вы братья?

— Нет, сэр.

— Мне бы хотелось с ним познакомиться. Отведешь меня?

Исайя шел очень медленно, и Тимоти постоянно приходилось забегать вперед, чтобы поторопить его. Хлев стоял распахнутый настежь, видно было, как внутри, в свете лампы, скачет по стенам тень Самуэля.

Самуэль тоже был среди негров, которых Тимоти в тот день выстроил на берегу, внимательно осмотрел и, поразмыслив, отверг. Все они, забыв о стыдливости, плескались в реке. День стоял выходной, а значит, рабы могли проводить время, как заблагорассудится. Конечно, без разрешения хозяина с плантации было не уйти, а выдавались такие разрешения крайне редко. Зато всем позволялось побыть с семьей, порыбачить, пожарить орехи на костре, сходить на поляну и вознести молитвы Господу. Или выкупаться.

В то утро все рабы купались вместе. Должно быть, многим хотелось отправиться на встречу с Амосом чистыми. Хотя толку от этого было не много — все равно снова выпачкаешься, усевшись на земле, гнилом бревне или замшелом камне. А солнце тем временем проберется сквозь густую листву, чтобы осветить Амоса во всей его красе.

Тимоти эти их собрания казались сущим абсурдом. И чего ради рабы садятся в кружок под деревьями и слушают бессмысленные разглагольствования? Безусловно, некоторые из них славные негры, возможно, их даже стоило бы освободить или отправить туда, откуда их вывезли. Но бога ради, не окажутся же они на небесах бок о бок с настоящими христианами. Самое большее, на что они могут надеяться, — это найти в загробной жизни убежище и вдосталь еды, чтобы хватило сил трудиться до скончания времен.

Он помешал им купаться, но считал, что негры не будут на него в обиде — вон как обрадовались, что к ним подошел именно он, а не его отец или Джеймс. Все послушно выстроились в шеренгу. Но теперь Тимоти вспомнил, что один из рабов явно был недоволен происходящим — Самуэль.

Услышав, что кто-то идет по тропинке от Большого Дома, Самуэль встал, поднял повыше светильник и увидел, что к хлеву подходят Тимоти и Исайя. Нахмурившись, он посмотрел в потемневшее небо. Затем ссутулился и опустил голову.

Тимоти помедлил, дожидаясь, пока Исайя распахнет перед ним калитку. Он бы и сам через нее перемахнул, только очень уж устал. Наконец он ступил за ограду и тут же вляпался в конский навоз.

— Господи Иисусе, — охнул он. — Фу, пакость… Исайя, я думал, вы здесь… Черт, помоги-ка мне.

Тимоти указал на ботинок, и Исайя, упав на колени, расстегнул его. Он потянул башмак на себя, но тот не поддался. Подошел Самуэль, поставил лампу и тоже стал помогать. Взявшись за ботинок в четыре руки, они дернули изо всех сил. Ботинок слетел, и все трое шлепнулись на землю.

— Боже праведный, — рассмеялся Тимоти.

Исайя вскочил и, оставив башмак на земле, побежал принести воды. Тимоти поднялся и отряхнул одежду. А затем оглянулся на Самуэля, который бессмысленно таращился в пространство в свете лампы.

— Добрый вечер, Самуэль, — поздоровался Тимоти, и тот вздрогнул, словно его разбудили. — Ты знаешь, кто я?

— Да, сэр, — подтвердил Самуэль.

— Ну и? — не отставал Тимоти.

— Вы масса Тимоти, сэр, — ответил Самуэль и добавил: — Снова дома, масса, радость-то какая.

— Что ж, спасибо, Самуэль. — Тимоти выпрямился, лицо его просветлело. — Хотел бы и я радоваться, что вернулся. Однако, как бы холодно на севере ни было, я по нему скучаю. Увы, теперь я здесь.

Повисло молчание. Вернулся Исайя с ведром воды, они с Самуэлем опустились на колени и вместе занялись ботинком. Временами Самуэль украдкой поглядывал вверх. Тимоти наблюдал, как они работают — слаженно, словно части единого механизма: руки движутся, локти гнутся, а пальцы плещутся в воде и, цепляясь за обод ведра, изредка быстро соприкасаются, будто парни переговариваются на только им одним известном языке. Тимоти еще не доводилось такого видеть: эти двое были фактически единым целым, движения одного казались естественным продолжением движений другого, они словно колыхались под неслышную музыку, как морские волны. Впервые с тех пор, как вернулся домой, Тимоти ощутил себя незваным гостем. Не то чтобы это его покоробило, но от молчания становилось не по себе.

— Знаешь, я недавно писал Исайю, — наконец заговорил он. — Вон там, возле поля.

Самуэль замер. Вынул руки из ведра, встряхнул ими, рассыпая в разные стороны брызги. Встал и вытер ладони.

— Писали его, сэр?

Самуэль покосился на Исайю. Тот поднялся и отдал башмак хозяину. Самуэль оглядел Исайю с ног до головы и обернулся к Тимоти.

— Дак ведь на нем вроде как ниче не написано, масса.

— Что? Нет, — рассмеялся Тимоти. — Я писал его портрет. Ну, знаешь, которые на стены вешают.

— А-а, вон оно что. Должно, красиво вышло, сэр. — Самуэль снова покосился на Исайю, тот ответил ему суровым взглядом.

— Может, я и тебя как-нибудь напишу, — добавил Тимоти.

— Как пожелаете, сэр.

— Если ты не против.

— Ни в коем разе, сэр.

Тимоти вдруг овладело беспокойство, причину которого он никак не мог постичь. Он смотрел на стоящих перед ним негров, и отчего-то ему становилось не по себе. Этот Самуэль — надо же, какой длинный! даже когда сутулится! — вел себя вроде почтительно. Но при этом постоянно смотрел куда-то мимо него с натянутой улыбкой. Крепкий, ладный, цветом кожи он напоминал баклажан — не черный, а скорее лиловый. А таких ослепительно-белых зубов Тимоти еще никогда не видел. У всех его знакомых они были желтоватые или зеленоватые, как трава.

Многие ребята в колледже любили поболтать. Все трещали и трещали, и любому становилось понятно, что все эти невероятные события из их прошлой жизни не что иное, как выдумка, в которую они сами горячо верят. И все же Тимоти, слушая их, округлял глаза, охал на драматических паузах, а под конец бурно аплодировал.

Когда же сам он начинал говорить, это всегда всем нравилось. Неспешный протяжный голос его неминуемо вызывал улыбку. Довершали дело ямочки на щеках, хотя можно было бы обойтись и без них — Тимоти одним своим нравом уже умудрялся завоевать всеобщую симпатию. Если он чему и научился на Юге, так это умело скрывать свои недостатки, льстить собеседнику, изображать почтение даже перед теми, кого превосходишь по всем параметрам, и всегда служить эталоном вежливости. А еще не давать воли грязным мыслишкам, даже когда брюки готовы лопнуть по швам. Капелька на кончике мужского достоинства, которой не суждено упасть в плодородную почву. О да, он был идеальным джентльменом, от которого все приходили в восторг.

Говорили, что на Севере негры свободны, но за все время учебы он ни одного там не видел. Должно быть, их было так мало, что они просто не попадались на глаза. Зато Тимоти встречались люди, называвшие себя аболиционистами. Любопытный народец. Твердили, что мечтают избавить негров от бремени рабства. Но спросишь их, что делать с ними потом, а в ответ получаешь сплошь туманности, неопределенности и разнообразные бредовые идеи.

— Можно отправить обратно в Африку, — как-то заявил один малый на неформальном сборище в городской таверне.

— Через столько лет? — возразил Тимоти. — Полагаю, им там все будет таким же чужим, как и нам. Вы считаете, что держать их в рабстве — жестоко, и хотите исправить дело еще большей жестокостью?

— Ну а что ты предлагаешь? Чтобы они остались здесь, ходили с нами по одним улицам и спали в наших постелях?

— Каким это образом они с улиц проникнут в наши спальни?

— Они такие похотливые, что без этого не обойдется.

«Так это они похотливые или мы?» — думал Тимоти. Он-то знал, видел вблизи, что таится в чреслах мужчин. Хватало лишь кисточки да умелой руки, чтобы оно явилось во всей красе. Силясь сформулировать, в чем же заключается разница между Севером и Югом, Тимоти пришел к заключению, что на самом деле они очень похожи. Отличие лишь в том, что Юг уже обдумал все варианты и пришел к определенным выводам. А Север до сих пор не мог найти ответа на вопросы: кто вместо рабов станет трудиться в полях, и как этим несчастным платить после освобождения. По всему выходило, что северяне в алчности не уступают южанам, просто плохо разбираются в бизнесе.

Тимоти глянул на Большой Дом, затем снова обернулся к Исайе с Самуэлем.

— Ладно, мне пора. Исайя, приходи завтра утром. Я попрошу Мэгги тебя провести. Хочу поскорее снова заняться твоим портретом.

— Да, сэр. Желаете, чтоб я или Самуэль посветили вам по дороге?

— Не нужно, сам справлюсь. Спасибо. Спокойной ночи.

Шагая по темной тропинке, Тимоти не мог отделаться от чувства, что увидел не все. Так и подмывало узнать, как ведут себя эти парни, когда его нет рядом. Не может ведь быть, чтобы они так же смущались и отмалчивались? Любопытно, что за шаткий непрочный мирок они выстроили там, в хлеву? Непременно нужно выяснить.

Из постели он выбрался в три часа утра, когда даже в самых отдаленных хижинах погас свет. Спустился по лестнице и сел в кресло-качалку на крыльце, надеясь, что ночь сжалится и пошлет ему прохладный ветерок. Этим он походил на мать. На освещенной лишь луной плантации бал правили тени. Так странно: черные на черном, а все же отличаются друг от друга: курчавая чернота деревьев и островерхая — хижин, шелковистая чернота реки и сплошная — хлева. Раньше он отчего-то этого не замечал.

Тимоти утер пот со лба. Свежее так и не стало. Он наклонился вперед. Отчего-то от этой липкой жары ему не сиделось на месте. Захотелось охолонуть немного, может, остудить пылающее тело в реке. Он встал, и опустевшее кресло закачалось у него за спиной. Спустился с террасы, обогнул дом и направился к Язу.

На ходу он начал расстегивать рубашку, а поравнявшись с хлевом, снял ее совсем. И вдруг заметил, что из дверной щели выбивается тусклый свет. Теперь Тимоти решился на то, чего не сделал раньше: перелез через калитку. И, понадеявшись, что на этот раз не вляпается в навоз, стал крадучись подбираться к хлеву. Обошел его сзади, с той стороны, что выходила к реке, и заметил в деревянной стенке дырку от выпавшего сучка, такую большую, что и кулак бы пролез. Припав к ней глазом, Тимоти заглянул внутрь. Какие-то смутные силуэты. Лошади? Точно, он ведь с той стороны, где расположены стойла. Но что это вон там, позади, мечется в свете лампы? Так, что аж дыхание перехватывает?

Казалось, что от их жара плавится все вокруг. К спине одного — не то Исайи, не то Самуэля, не разобрать — пристало сено. Да и неважно, в любом случае соломинки торчали во все стороны, как иглы, словно чья-то невидимая рука сшивала их двоих — схлестнувшихся в нерушимом объятии — воедино. Тимоти затрясло. Раньше ему и в голову не приходило, что негры этим занимаются, что они вообще о таком знают. Каково это — вот так сладко льнуть друг к другу, не имея даже мягкой постели? Выходит, и труд до седьмого пота не спасает от подобных мыслей, не ожесточает характер? На Севере Тимоти узнал, что Томас Джефферсон провел обширнейшие исследования на эту тему. И все же, несмотря на то что ни единый порыв ветра не освежал воздуха, эти двое сплетались, словно на улице стояла морозная зима, а не жаркое лето. Все это сбило Тимоти с толку, но в бриджах у него отвердело.

Он ведь собрался завтра писать Исайю.

Собственно, почему бы и нет? Уже скоро сюда потянутся гости. Понятно, родители ждут не дождутся внуков, на что вовсе не стесняются намекать. Поначалу допытывались, не познакомился ли он во время учебы и путешествий с какой-нибудь славной юной леди. А после решили, что оно и неважно, все равно у него в подобных делах опыта нет, и сами они, без сомнения, смогут найти для него наилучшую партию.

Со дня на день на плантацию хлынут молодые женщины — девушки, — отлично подходящие для продолжения рода. Рыжие и зеленоглазые или светленькие и голубоглазые, как он сам, с грудями, проклюнувшимися примерно тогда же, когда он обнаружил болтающуюся между ног горячую штуковину. Ресницы их станут трепетать при его появлении, интимные места увлажняться от его усмешки. Прелестные воспитанные девицы, умеющие брать себя в руки и сдерживать слезы, чтобы не оскорбить ненароком ни родителей, ни хозяев. Все они станут дефилировать перед ним, словно от его мнения что-то зависит. А родители, сделав выбор, заставят его жениться на той, к кому его совершенно не влечет.

Почему бы тогда не с негром? Ни отца его, ни мать цвет кожи никогда не останавливал. На плантации полно светловолосых и голубоглазых рабов с его походкой, его улыбкой, его широкими плечами, шишковатыми коленями и родимым пятнышком на подбородке. Немного сглаживали ситуацию только тугие кудри да иногда толстые губы или широкий нос. Может, родители полагают, что он не догадывается про Адама, негра-кучера, только это не так. У Тимоти всегда имелись подозрения на его счет, а окончательно он убедился, что прав, когда мать провожала его в город, в колледж. Все стало кристально ясно по тому, как она шипела на Адама и старалась отвлечь сына. И ведь подобных ему негров, отмеченных чертами Галифаксов, тут было много. Как ни жаль, а все же Тимоти не единственный ребенок своего отца.

Решив, что увидел достаточно, Тимоти на цыпочках отошел от хлева и спустился к реке. Добравшись до того места, где несколько дней назад велел выстроиться неграм, он опустился на колени и плеснул себе водой в лицо. Затем снял брюки, надеясь унять жар между ног, но стало только хуже. Тогда он прикоснулся к себе, чувствуя возбуждение все острее, острее, пока не перестал что-либо чувствовать вовсе.

Опустошенный, он вернулся к Большому Дому, неспешно поднялся по лестнице, добрался до своей комнаты и ничком рухнул в постель. Так сладко он не спал с самого приезда. И снились ему извивающиеся тела и влага. Но стоило солнцу заглянуть в окно и обрушить свой жар ему на голову, как Тимоти проснулся. Ослепленный его яростным светом, он потер глаза, а когда зрение вернулось, обвел взглядом комнату. В ответ на него с портрета — еще не законченного, но вполне узнаваемого — глянул Исайя. Тимоти вспыхнул и отвернулся.

Тем же утром он спустился из спальни навстречу Исайе. Рут еще не вставала, и Тимоти провел его к себе.

— Уже бывал в доме? — спросил он.

— Нет, сэр. — Исайя оглядывался по сторонам, видимо, пытаясь сохранить в памяти каждую деталь.

— Вот моя комната. Нравится?

— В жизни такого не видывал. Она ж почти с хлев размером.

Тимоти рассмеялся, прикрыл дверь и тихонько защелкнул задвижку.

— Исайя, ты умеешь читать?

— Что вы, сэр. Черномазым читать не положено.

— А хочешь научиться?

— Нет, сэр. Да на что оно мне?

— Ну я все равно тебя научу. Пусть это будет наш секрет.

— Зачем, сэр?

— Потому что ты мне нравишься, Исайя. По-моему, ты славный парень.

Тимоти взял с книжной полки Библию.

— Подойди-ка. Садись на кровать.

— Дак, масса, я ведь грязный. Не надо бы…

— Неважно. Иди сюда.

Исайя нерешительно подошел к кровати и осторожно опустился на краешек, точно там, где Тимоти похлопал рукой. Тот оглядел его, в который раз убеждаясь, какой перед ним прекрасный образчик физического совершенства. Затем Тимоти покосился на его промежность. Негры белья не носили, и разглядеть, что происходит у них под штанами, труда не составляло. Не может быть! Он протер глаза. Постойте же, да ведь там шевелится! Сомнений быть не может. Вон оно, вползло вверх по штанине и замерло на правом бедре, словно раздумывая, не повернуть ли назад, а то еще заблудишься.

Ей-богу, там шевелится!

Тимоти тронул Исайю за руку, любуясь его кожей. До чего же черная, а в складках еще темнее — прямо завораживает. Так и хочется ухнуть в эту черноту с головой.

— Масса?

— Хочу увидеть кое-что. Разденься, пожалуйста.

Исайя замялся. Раскрыл рот, но так ничего и не сказал. Стащил рубашку, уронил ее на пол. Тимоти подался ближе и, прищурившись, принялся пристально его разглядывать. Взгляд его упал на спину Исайи.

— Это мой отец сделал?

Исайя промолчал.

— За что он с тобой так? — спросил Тимоти и прижался к шраму губами.

Исайя вздрогнул.

— Масса, я думал, вы рисовать меня будете.

Тимоти продолжал покрывать поцелуями его спину.

— Масса, я думал…

— Ш-ш-ш… Это ведь еще лучше, разве нет? — спросил Тимоти, не заботясь о том, каким будет ответ.

Исайя не шевелился.

— Расслабься.

Исайя вскочил. И Тимоти улыбнулся, заметив, что у него эрекция.

— Я видел вас прошлой ночью. В хлеву. Тебя и Самуэля. Видел, чем вы занимались.

Исайя отвернулся.

— Масса, я не могу…

— Не можешь?

— Я про то, что… Самуэль же…

Тимоти встал, шагнул к Исайе, и дыхание их смешалось. Со лба Исайи тек пот.

— Разве ты не заслужил, чтобы кто-то хоть раз был с тобой нежен? — прошептал Тимоти.

Исайя покачал головой.

— Самуэль…

Тимоти наклонился ближе и поцеловал его, не давая этому имени слететь с губ. Исайя не ответил на поцелуй. Тогда Тимоти разомкнул его губы языком, и Исайя глухо застонал.

— Я могу защитить тебя от отца, — охнул Тимоти, прижимаясь к Исайе всем телом.

Вынуждать Исайю не хотелось, но все же особой беды в этом не было. Он ведь не брал его силой. Какой в этом смысл? Самый смак в том, чтобы Исайя сдался добровольно, чтобы Тимоти завладел всем его существом, включая волю.

Тимоти стащил брюки и лег на кровать кверху задом. Исайя зажмурился, потом открыл глаза, отер лоб и опустился на него сверху. Придавленный тяжестью Исайи, Тимоти думал о том, что отдался ему, оказался в его руках. И что-то затрепетало у него в груди. Он поймал это в ладонь и, разжав пальцы, увидел: вот она, не такая блестящая, как он предполагал, но все же свобода. И если он даст ее Исайе, она вернется к нему сторицей. Освобождая другого, ты освобождаешь себя. И это не опасливый Север в нем говорит, вовсе нет. Это чистая правда, он самой своей трепещущей от вторжения ложбинкой это чувствует.

— Вместе, — прошептал Тимоти, поднимая голову и закрывая глаза. — Только вместе мы станем свободными.

Навуходоносор

Исайя в толк взять не мог, как вещи, расположенные так близко, могут в то же время находиться так далеко друг от друга. Ведь вроде бы хлев совсем рядом, в двух шагах от Большого Дома, а дойти до него — целое путешествие. Будто дом стоит у подножия высокой горы или даже еще ниже, на дне глубокого ущелья, где прячутся от неба узенькие речушки и бродят волки. И кажется, здесь, внизу, должно быть теплее, ан нет, руки и ноги так и синеют от холода, а изо рта вырывается пар.

И вот ты стоишь и гадаешь, как тебе, босоногому, не взявшему с собой никаких инструментов, взобраться наверх, если склон такой гладкий и твердый, что за него и не ухватишься. И одна лишь заблудшая звезда указывает тебе путь туда, где немногим безопаснее, чем в месте, откуда ты стремишься сбежать.