Она стояла вовсе не на вершине холма, но ощущение отчего-то было именно такое. Клубы дыма казались ей облаками. А хлопья пепла, останки ее собственного ребенка, перемешанные со вспыхнувшей от ее руки — да, именно от ее руки, жаль, что этот факт не останется в веках, — Пустошью, вполне могли сойти за звезды. Ведь звезды и сами всего лишь останки того, что давно умерло.
И пускай ее имени никто не запомнит, все равно ей отчего-то казалось, что она увеличилась: голова стала крупнее, шире раздались бедра, но и боль тоже усилилась. Это все, кто был до нее, рвались из ее сердца и застревали в глотке. Там она нашла свой голос.
Вскинув обе руки в воздух, Мэгги завела свою последнюю речь:
— Смотрите! Если мы выстроимся в один ряд, он растянется по всей этой проклятой земле.
Многие, услышав ее, оборачивались и подбирались ближе. Некоторые плакали.
— Встаньте в круг. Нам нужен круг, чтобы концы сошлись. Змея. Змея, пожирающая собственный хвост. Разве это не превыше всего? Какая разница, видели вас или нет? Главное, что вы здесь! — Она постаралась заглянуть в глаза каждому. — Вы и сами все видели. Трогали собственными руками. Как же вы позволили крошечному океану вас разделить? Неужто вам не стыдно? — Мэгги улыбнулась, заметив, как на лицах проступает понимание. И произнесла последнее слово: — Мудрость!
Что же им делать, когда прибудет кавалерия?
Только одно — драться!
Драться до последней капли крови!
Исайя
«Будь камнем. Пожалуйста, будь камнем».
Вот что камни говорят перышкам и пушинкам одуванчиков, которые парят, где им вздумается, а потом медленно опускаются на луг и пускают корни. Хотят, чтобы мягкое стало твердым — ради его же блага, ради его же собственного блага. И совсем не думают о путешественнике, босиком бредущем по земле, на которой не осталось мягкости, ни одного шелковистого клочка. А именно мягкостью Исайе хотелось быть для Самуэля.
Но дело-то не в путешественниках. Хорошо, конечно, когда есть где дать отдых натруженным ногам, но каково при этом приходится этому мягкому?
«Я знаю, знаю. Но ведь не могу я стать тем, чем не являюсь».
Что ж, будь тогда полем, где горюют васильки и горделиво задирают головки черноглазые сюзанны. Исайя сложил оружие задолго до того, как добрался до реки. Впереди лежал ад, которого боялись тубабы, правда, таилось в нем и некое обещание, как в кончике языка Самуэля, касавшемся его подрагивающего от нетерпения соска. Нечто такое, от чего голова запрокидывается, а лицо обращается к небу. Нечто, что раскрывается постепенно, подобно нежному цветку, радостно разворачивающему лепестки навстречу росе. Нечто, заставляющее реки жаждать покоя и спешить в гавань. Да. Именно так.
Всякий раз, как они оставались наедине, Исайя трещал не умолкая. Самуэль постоянно спрашивал его, отчего он так много говорит. Неужто нельзя им побыть в тишине хоть минутку? «Когда мы спим, все тихо, — возражал Исайя. — А когда на ногах, я хочу знать наверняка, что ты меня услышал. Всем нутром услышал». Самуэль отворачивался. Он понимал, но принять такое не мог. Неуловимый. Все равно что пытаться схватить желаемое и постоянно натыкаться на камень.
Но Исайя не мог стать камнем. Тем более сейчас — не то еще канешь на дно реки.
«Тогда я буду камнем для тебя».
Но как Самуэлю переплыть реку с таким грузом? Он и сам-то едва не сдался. Никому никогда не узнать, как близок он был к тому, чтобы отступиться от всего, даже от самого себя, в обмен на толику нежности.
— За что они нас ненавидят?
— Ответ прямо у тебя перед носом, Зай. Потому что им так велел Амос. А Амосу приказал масса.
На косые взгляды и шепотки за спиной можно было не обращать внимания. Но разлука? Вот что толкнуло Исайю в ночные воды, где прятаться могло что угодно. Нет, камнем стать ему никак нельзя, ему сейчас не на дно надо опускаться, а плыть. Даже имени у него нет, ведь Исайей нарекли его те, кто не имел на это права. Это оскорбительное прозвище он носил на себе, как чужие обноски. И каждый раз, когда кто-то к нему обращался — неважно, с добром или злом, он откликался на обидную кличку. И в самом деле — почти окаменел.
Все это, каждый мельчайший кусочек, он взвалил себе на спину и нырнул в черную реку, не зная, что ждет его в этой бездне. Болтали, что его народ боится воды и не может плавать. Не раз он слышал рассказы о предках, что бросались в море, лишь бы не мучиться тут, на берегу, и мгновенно тонули. Кто знает, может, все они и верно были сделаны из камня? И только он решит, что справится и переплывет, как тут же пойдет на дно?
Набрав в грудь побольше воздуха, Исайя погрузился под воду. Та омыла его, запузырилась, глуша все звуки. Глаза он крепко зажмурил. Потом открыл, но никакой разницы не было. Все равно вокруг царила чернота. Может, это и к лучшему.
Забив ногами, он рванулся вперед. И еще, и еще. Ноги, руки, вдох, выдох. Казалось, вода вовсе не желала его нести, напротив, выталкивала с той же силой, какую поначалу у него отобрала. Самуэль сказал, что на том берегу они будут в безопасности. Но Исайя не был в этом уверен. Говорят ему одно, сердцем он чувствует другое, как разобраться, чему верить? На что положиться, какие знаки принять за истину? Ведь у него и матери с отцом нет. Те могли бы поправить его, сказать, что сами такую ошибку уже совершили и точно знают: все капканы сомкнулись, теперь той дорогой можно идти спокойно. Но что-то глубоко внутри шепнуло ему: «Там будет лучше, чем здесь». Потому он и нырнул, и плывет теперь под водой, словно подо всем миром, гадая, выберется ли когда-нибудь на поверхность.
Показалось, что на глубине что-то есть, но рассмотреть как следует Исайя не успел. Нечто мерцающее, словно настороженные глаза. Исайя решил, что они померещились ему от усталости. Руки и ноги у него ослабли. А ведь сколько он тюков сена перетаскал, сколько навоза сгреб. Мышцы так раздулись, что тубабы решили, будто нет ноши, которая оказалась бы ему не по плечу. Он же ошибочно принимал их слова за доказательство собственной выносливости: считал, что, чем больше сможет вынести, тем, значит, он сильнее. И только потом понял, что обходились с ним не лучше, чем с коровами, лошадьми, свиньями и даже курами.
Задрав голову, Исайя увидел над собой ночное небо во всей его звездной красе. И, почти уже смирившись с поражением, вдруг ощутил под ногами твердую почву.
На размытый, замшелый и усеянный плавником берег он выполз на четвереньках. Перевернулся на спину и растянулся в темноте, тяжело дыша. В тело впивались камешки. Исайя понимал, что времени мало. Инстинкт подсказывал бежать, но ноги отказывались подчиняться. Тогда он сел, стараясь не смотреть на берег, с которого только что удрал. Знал, что не услышит того, о чем больше всего мечтает, — плеска, означающего, что Самуэль плывет к нему, взрывая воду мощными гребками, а голова его то исчезает, то вновь выныривает на поверхность, и он все ближе, ближе, и вот, наконец, добирается до земли и, свободный, падает к нему в объятия.
И все же, не выдержав, Исайя бросил взгляд в ту сторону и увидел пылающее в ночи пламя и бросающиеся друг на друга фигуры. Слишком далеко — отсюда не различить темный силуэт, который он знал лучше, чем свой собственный.
Нет, в воде Самуэля не было. Но там, возле Большого Дома, кто-то определенно был. Висел на проклятом дереве, склонив голову набок, словно с любопытством во что-то вглядывался, и пылал при этом, как факел. Не охвати тело огонь, Исайя смог бы лучше его рассмотреть. Но разве мог это быть кто-то другой?
Его вырвало, и река, не тратя времени даром, смыла его подношение и унесла его в море. Исайя попытался встать, но снова рухнул на колени, не в силах отвести глаз от пламени. Казалось, что и он в этом виноват. Вот чему научила его жизнь в мире тубабов: постоянно раскаиваться в содеянном и указывать левой рукой себе на грудь, когда все вокруг велит указывать на кого-то другого. В голове неотвязно кружила мысль, что он мог бы не откликнуться на зов Тимоти. Отшатнуться, отказаться снимать штаны, не дать ловкой руке пробудить себя к жизни. Что, если бы он не смог в него войти, не дал волю смеху, не смотрел так долго в глаза, пытаясь что-то в них отыскать? А ведь он даже почти застонал и, без сомнения, получил удовольствие, валяясь на мягкой постели. Неужели желание выжить того стоило? Неужели Самуэль прав был, назвав его предателем?
В момент измены Исайя выталкивал из головы все мысли, распихивал их по углам спальни Тимоти, прятал за прислоненными к стенам холстами, где они и валялись, скрытые от посторонних глаз. И в зеркало ни разу не заглянул — так было проще. Потому что знал, что поступил как трус. Самуэль сказал тогда, что придется ему чем-то рискнуть и перестать торговать своим телом за хозяйскую ласку. Исайя обиделся и едва не напомнил ему про хлопок: вот она, ласка, от которой все пальцы в крови.
Нужно идти. Скоро за ним придут. Переправятся через реку на плоту или лодке. Возьмут собак, захватят ружья, и эхо выстрелов навечно повиснет в воздухе. Они явятся и постараются вытянуть из него все, что ему известно, хотя знание-то его не больше камушка и легко поместится в ладонь.
Исайя посмотрел на звезды. Может, он вовсе не мерцающие глаза на дне реки видел, а просто отраженное в воде небо? Что ж, тогда ясно, отчего люди так часто тонут — просто не могут разобраться, где верх, где низ, ведь они так похожи. И все же ему до сих пор казалось, что те глаза за ним наблюдали. А звездам такое не под силу.
Исайя выдохнул. И задумался вдруг, как бы все у них с Самуэлем вышло, расти они без оков и цепей. Нет, не нужно плакать. Не нужно, ведь чувства еще так остры, так свежи. Надежно спрятаны в самых укромных уголках, под крайней плотью, чтобы их всегда можно было воскресить и приласкать. И уничтожить их можно, только уничтожив его. Впрочем, даже и тогда они станут только ближе. Рука об руку войдут туда, где родители и прародители нашли убежище от тех, чьи тела не прикрыты кожей. И это не какие-то жуткие небеса, нет. Это край, где звучат первые песни и никто их не прерывает.
От берега до берега он плыл под водой, выныривал, только когда легкие уже готовы были разорваться. И теперь понял, что видел не звезды, а лица на дне: лица, глядящие из ила, улыбающиеся, а может, искаженные страданием. Лица людей, которые держались за руки и притоптывали ногами в такт течению. И Исайя узнал их, хотя никогда раньше не видел.
— Женщины в воде. Они защищают вас, — раз сказала ему на берегу Мэгги, глядя на недвижимый лес на той стороне.
— Не понимаю, о чем ты, мэм, — ответил он.
— Они черные. — Она усмехнулась и хлопнула себя по колену. — Ну конечно же, они черные.
Самуэль не прислушивался к разговору. Стоял, погруженный в собственные мысли, сжимал кулаки и кусал губы. Исайя же слушал внимательно, но так ничего и не понял.
— Нет, не женщины в воде. А женщины, которые и есть вода, — добавила Мэгги, очевидно считая, что теперь все прояснила.
Может, она откуда-то знала? Предвидела? Догадалась? И подарила им в защиту то единственное, что могла предложить? Заклятие, древнее, как сама вода? Так вот чему учила его Сара тем вечером на берегу реки?
Он встал на колени в грязи, не слыша ничего за шумом воды, и уже собирался подняться и отправиться в простиравшийся за спиной лес. Но вдруг чья-то рука схватила его за щиколотку.
Как им удалось так бесшумно подобраться? Неужели он так погрузился в свои мысли, что стал легкой добычей? Вот спасибо его задумчивому сердцу.
У него не хватит сил драться с ними. Ни с Джеймсом, ни с Зиком, ни с Малакаем, ни с Джонатаном, ни с остальными. Исайя ровно выдохнул и даже не попытался спихнуть руку. Так и стоял на коленях, надеясь, что его убьют здесь, а не потащат на тот берег. Закрыл глаза и стал ждать пули в лицо.
Вдруг знакомый голос выдохнул его имя:
— Зай!
Он открыл глаза, уверенный, что это сон.
— Самуэль?
Увидев мокрого до нитки Самуэля, Исайя вытаращил глаза.
— Я здесь, — улыбнувшись, объявил тот.
Исайя подпрыгнул и так крепко сжал его в объятиях, словно хотел сам стать частью его тела. Потом покачал головой и, глядя на Самуэля во все глаза, взял его лицо в ладони, ощупал, стремясь убедиться, что это и правда он.
— Эй, парень, да ты что делаешь? Не ровен час, глаз мне высадишь!
— Уж простите великодушно, — выдохнул Исайя, всхлипывая. — Просто ты здесь.
— Сказал же, я тебя догоню.
Исайя снова обхватил его руками и прижал к себе.
— Ты меня ненавидишь?
Самуэль откинул голову и посмотрел ему прямо в глаза.
— Ненавижу? Парень, да ты сдурел, что ли, такие глупые вопросы задавать?
Они обнялись. Самуэль поцеловал Исайю в ухо.
— Мне пора, — шепнул он.
— Что ты сказал? — вскинулся Исайя, не уверенный, что верно расслышал за шумом воды.
— Нам пора.
Исайя кивнул и сжал руки Самуэля в своих. Наконец, оторвавшись друг от друга, они направились к лесу.
Тропинки не было. Разросшиеся, не тронутые рукой человека кусты заполонили все вокруг. В пологе ветвей не виднелось ни одной прорехи, и оттого лунный свет не проникал в чащу. Исайя и Самуэль пробирались сквозь дебри, ломая ветки и наступая на червей и камни. Несмотря на усталость, они старались идти быстро. А услышав змеиное шипение, еще ускоряли шаг. Хоть бы сова заухала — так бы они примерно поняли, в ту ли сторону идут.
Казалось, они несколько часов пробирались сквозь чащобу: ломали ветки, падали и перелезали, пока наконец не вышли на поляну. Земля под ногами была мягкая и влажная, в воздухе густо пахло хвоей. Где-то выли звери, над ухом звенели комары, ухала сова и шелестели на ветерке листья. Снова показалось ночное небо, и Исайе с Самуэлем удалось разобрать в полутьме смутные силуэты друг друга. Этого им вполне хватило. Черный, как сама ночь, и темно-лиловый, они разглядывали друг друга в неясном свете луны и звезд. Дыхание у обоих сбилось, грудные клетки тяжело вздымались. Слишком измотанные, напуганные и голодные, чтобы улыбаться, они все же чувствовали, как ползут вверх уголки губ.
— Как думаешь, далеко мы ушли? — выдохнул Исайя.
— Не знаю, да только мне бы передохнуть. Хоть минутку.
Самуэль растянулся под стволом могучего платана, густо поросшего мхом.
— Говорят, мох по северной стороне стелется, — мягко сказал он.
— Стало быть, нам туда нужно, — Исайя указал на противоположный край поляны.
Самуэль не ответил. Только вдыхал полной грудью и медленно выдыхал. Пожалуй, слишком медленно. Дыхание его сбивалось. Исайя подошел к дереву и склонился над ним.
— С тобой все в порядке?
Самуэль, сдавленно дыша, улыбнулся.
— Да, кажись. Умаялся просто. Пить хочется. И есть тоже.
Исайя порыскал в темноте в поисках чего-нибудь съедобного. Ни цикория, ни рогоза, ни клевера поблизости не росло. Зато удалось отыскать кипрей — тот ярко пестрел в темноте. Нарвав его, Исайя поскорее вернулся к платану.
— Больше ничего пока не нашел, но вот погоди, рассветет, тогда уж…
Самуэль скорчился на земле.
— Сэм!
Исайя опустился рядом с ним на колени. Тот напряженно морщился, щурился. На щеке его лежала полоса лунного света.
— Не по себе мне что-то, — сказал он и, ухватившись за Исайю, попытался встать. Но тут же вновь съехал вниз по стволу и рухнул на корни, подставив руку, чтобы смягчить падение. — Что-то не так. — Он принялся растирать грудь и предплечья. — Нехорошо себя чувствую.
— Нешто заболел? — Исайя потянулся к его груди. От Самуэля так и шпарило жаром.
— Нет! — выкрикнул тот, вскочил на ноги и привалился к дереву. — Не трогай там. Не хочу тебе больно сделать.
— Ты меня пугаешь. Что с тобой, объясни!
Широко раскрытые глаза Самуэля вдруг засветились, как фонари. А тело окутало оранжевое сияние, ярко-алое по краям. Сначала он испуганно хватал ртом воздух, потом вдруг захрипел. И вспыхнул так ярко, что стало светло, как днем. Исайя отшатнулся и рухнул на землю, словно что-то толкнуло его в грудь. Из черной ночи на него глядели лица — много-много лиц. И часть из них была его собственными лицами.
Свет разгорался все ярче и ярче, и вдруг Самуэль крикнул:
— КАЙОДЕ!
Имя закружилось в воздухе, зазвенело эхом и промчалось мимо Исайи, оставив длинный ожог у него на груди. Он схватился за метку рукой, осмотрел ее, снова поднял глаза на Самуэля и потянулся к нему. Попытался шагнуть вперед, но тут же наткнулся на нечто невидимое, оттолкнувшее его прочь. Гул все нарастал, доносился со всех сторон. Будто голоса… Сколько их? Пять? Шесть? Нет! Больше! Полный круг. Он слышит их. Вот они — давят, отпихивают, гонят его прочь, прочь. Но ведь там Самуэль. Исайя снова попытался подобраться к нему. Почти достал. Их дрожащие пальцы вот-вот должны были соприкоснуться. Но нет, слишком поздно.
В воздухе затрепетал последний звук, и Самуэль вдруг рассыпался на тысячу светлячков. Или искр? Исайя не понял толком, так и стоял на коленях с трясущейся головой, весь дрожа, разинув рот и почти ничего не видя из-за яркого света.
Крошечные светящиеся точки, некогда бывшие Самуэлем, а может, и до сих пор им остававшиеся, кружась и мерцая, стали подниматься в ночное небо, не жалея о том, кого бросают на земле.
— Нет! — вскрикнул Исайя.
И попытался поймать хоть горстку, но они унеслись слишком высоко и вскоре растворились в темноте. Исайя замер. Ничком упал на землю. Медленно перекатился на спину. Закрыл глаза. Вдруг показалось, что с неба на него льется ласковый дождик, дрожит росой на кончиках пальцев. Снова открыв глаза, он сказал себе: «Я дурак». Дыхание его стало выравниваться, и постепенно он успокоился.
Но ведь он прикасался к лицу Самуэля, значит, это был не сон? Он ощущал его дыхание, влагу на коже, смотрел ему в глаза и видел в них девственную землю. Это ведь было по-настоящему. Верно? Исайя глянул себе на грудь. Отметина никуда не исчезла. И все же люди ведь не превращаются в светлячков? Он видел глаза на дне реки, видел в свете пламени собственное лицо. Выходит, он мертв? Мертв, как и Самуэль?
Сердце Исайи разлетелось на куски. И чем больше рассыпалось кругом осколков, тем сложнее ему становилось двигаться. Встать он уже не мог, да и не хотел. Уж лучше сидеть здесь и ждать, когда за ним явится Пол. Пускай наказывает за побег как хочет, он все примет. Захочет содрать с него кожу и натянуть на себя — что ж, так тому и быть. Исайя с места не сдвинется, так и будет сидеть здесь, всхлипывая и уткнувшись лицом в ладони.
И вдруг кто-то шепотом позвал его по имени.
Исайя огляделся и увидел чуть севернее крошечную оранжевую искорку.
— Ты здесь?
Он вскочил и бросился к ней, не останавливаясь, не оглядываясь. Может, это последний осколок Самуэля задержался, чтобы увести его за собой? Исайя, задыхаясь, бежал вперед, пытаясь дотянуться руками до огонька. Тот уводил его все дальше и дальше в лес. Исайя споткнулся о кривой корень, упал, снова вскочил на ноги и прислонился к стволу пекана, плоды на котором еще не поспели. А огонек, будто крошечная мерцающая звездочка, все так же реял впереди и шепотом окликал его. И снова Исайя рванулся к нему, позволяя увлечь себя за собой и увести к истокам.
Он перепрыгивал с одной кочки на другую — кажется, земля здесь когда-то выгорела и еще не до конца восстановилась. Впрочем, в темноте определить было трудно. Несколько раз он падал, царапал ноги об острые камни, но каждый раз поднимался и продолжал бежать вперед, пока наконец отметина на груди не запылала огнем, умоляя его передохнуть. В кромешной тьме Исайя упал на локти и колени. Оглянулся назад, и вдруг ему показалось, что мир захлопнулся у него за спиной и обратной дороги нет. Осталась только парившая в воздухе искорка света, последний осколок Самуэля, в котором теплился рассвет.
Из темноты донесся какой-то звук — не то рычание, не то шипение. Исайе вдруг подумалось: как обидно будет, если его убьет пума или медянка. Ведь он выжил в лапах куда более опасных хищников, и рубцы на спине тому доказательство. К тому же кое-что и так успело вонзить в него свои зубы — одиночество. Нет больше Самуэля. Нет Мэгги. Нет Эсси. Нет Сары. Нет Пуа. Нет Тетушки Би. Ужас какой! Ему бы сейчас даже Амос сгодился, тем более что где-то он все еще прятал настоящее имя Исайи.
Какая же страшная штука одиночество. Настигает, когда не ждешь, поначалу покалывает, а потом больно жжет, вот прямо как отметина у Исайи на груди. Ожог все расползался, делаясь похожим на пальцы, готовые в любой момент сжаться в кулак или сомкнуться вокруг горла. Исайя понимал, что со временем ему будет становиться только больнее. И что боль эта теперь навсегда останется с ним, живым или мертвым. Такова уж участь мягких людей — страдать от всего на свете, кроме тишины, потому что с губ их постоянно срываются рыдания. Наверное, Самуэль был прав, когда честил последними словами сердце, не способное защитить себя от трещин. Как жаль.
Теперь оставалось только ждать. И последние минуты Исайя решил посвятить памяти Самуэля, попытавшись все же стать камнем. Ему недолго осталось. Нужно только получить благословение, хотя тут и нет никого, кто мог бы его благословить. Он встретит ее лицом к лицу, так же как наверняка встретил Самуэль — с открытыми глазами. Черневшая впереди тьма определенно двигалась. Извивалась и билась, словно черное как ночь существо с семью щупальцами, в которых были зажаты посохи. До Исайи донеслись голоса, больше похожие на грохот камней. Выбора нет. Он потянулся сквозь влажный воздух, и что-то коснулось его дрожащих пальцев. Исайя отшатнулся, но затем, в наступившей тишине, снова вытянул руку. Он не знал, что это, но на ощупь оно было гладкое, шелковистое, знакомое. И Исайя нырнул в него, погружая руки все глубже и глубже.
— Это ты, Самуэль?
И вдруг что-то приласкало его. Не просто приласкало — кольцами обвилось вокруг руки и потянуло за собой. И тогда Исайя выкрикнул слово, которое раньше никак не мог произнести.
И, к его удивлению, тьма отозвалась и закричала в ответ.
Новый Завет
Теперь вам известно, кто мы.
А значит, отныне вы знаете, кто вы сами.
Мы семеро, и мы не снимаем с себя вины.
А значит, и вы не должны, даже если и считаете себя неповинными.
Слушайте!
Внемлите!
Мы взываем к свидетелю!
Ау!
Мы рассказываем вам только то, что знаем сами.
Вы должны быть готовы выступить вперед, когда руки распахнутся вам навстречу.
Как, по-вашему, почему мы на этой поляне, а не на той, другой?
Мы слышали, как вы пели:
«Господь, приди к нам!»
Но это не ваша песня.
Вот почему вы пытаетесь сделать дом раем, а не тем местом, где пустит корни жизнь.
Да, именно так.
Дом — не нечто застывшее.
Не насекомое, застрявшее в янтаре.
Но и не мягкая глина, из которой можно слепить что угодно.
Он больше вас.
Понимаете?
Дом — это колыбель всех возможностей, вы же пытаетесь разрушить его ограничениями.
Здесь тоже есть горы.
Не отводите взгляд.
Не такими вас создавали.
Вы не уважаете тружеников.
Бросаете камни в стражей врат.
Губите души, настолько великие, что не помещаются в теле.
Называете дикарскими собственные обычаи.
Вы забыли о круге.
Вас вырвали из далеких родных земель и превратили…
Впрочем, это не совсем правда.
Вы и сами приложили к этому руку.
Стали так похожи на своих захватчиков, что больше не можете спокойно смотреть любимым в глаза.
Раскол — вот отметина, которую вы оставляете друг на друге.
Что ж, попробуем собрать вас вместе. Подходите же!
У земли, где вы сейчас живете, когда-то было имя.
Они нашли его и развесили по деревьям.
Кто-то должен назвать эту землю ее настоящим именем.
О, простота!
Как просто и славно.
Внемлите нам!
Есть движущаяся тьма.
Начало и конец всего сущего.
Извечная, она так притягательна, что даже свет подчиняется ей.
Это покрытые маслом руки, что стирают морщины с лиц, распахиваются навстречу и ждут рассвета.
Это космос, раскачивающийся на кончиках кос, дети, танцующие тысячу ночей подряд, старейшины в синих одеждах, которые вступают в новые воды, чтобы сбросить старую кожу.
Тем, кого не видят.
Тем, кого не слышат.
Тем, кто плывет между ярким светом и смутной тенью.
Глубокой ночью.
В святых пещерах.
В то мгновение, когда любовники впервые касаются лиц друг друга.
И волны разбиваются о берег.
Ведь это тоже язык.
Дети наши, знайте, что вот он, самый страшный секрет:
Это не вы закованы в цепи.
Запомните это, только так вы сможете заговорить.
Но памяти недостаточно.
Мы цельные.
Мы заключаем в себе все.
Не отводите взгляд.
Вот ребенок, бредущий по незнакомому лесу.
Вы нанесли ему рану, и зарубцуется ли она, никто не знает.
Возможно, от нее и следа не останется.
А возможно, она разболится у вас, ведь вещи нередко возвращаются к рукам, сотворившим их.
Что до остальных, они здесь, с нами. Как всегда, охраняют врата и радуются, что частичка их до сих пор у вас.
Хотите почувствовать?
Закройте глаза.
Видите?
Страдание не топорщится иглами.
Оно не ухабистое, не плоское.
Даже не острое.
Оно круглое, как глаз, и гладкое, словно кожа.
Отлично помещается на языке и срывается с губ зрячим камнем.
Не трогайте его, пусть лежит, где лежит.
Не волнуйтесь.
Бедра будут покачиваться.
Головы кружиться.
Руки махать.
Кровати трястись.
И, кровиночки наши, будет так хорошо, насколько может быть хорошо.
С прямой спиной войдете вы в дом своих матерей!
Вы дрожите.
Не стыдитесь.
Дрожите, сколько вздумается, только не засыпайте.
И. Не. Отводите. Взгляд!
Вот он, голос увядающей тьмы.
Плач, похожий на плач ребенка. Только он мягче, тише, нежнее и намного печальнее, ведь его никто никогда не слышит.
Последнее, что они — они — сказали нам, было:
Л
Ю
Б
О
В
Ь.
Это живое слово.
Но вы отказались от него.
Плюнули на него
Не щеку поставили для поцелуя.
Вы изменились, равно как и поле, которым вы стали.
Очень трудно
противиться прикосновению
людей, руки которых
сеют только страдания,
людей,
которые не признают,
что сами создали зло.
Очень трудно
стоять под деревьями,
с молчаливого согласия которых
погибло столько людей.
Каждый их листик, каждая трещинка в коре, каждая капля смолы, каждый искривленный корень —
виновны.
А они, отрицая все,
продолжают тянуться вверх,
Заслоняя небо.
Благословенны те, кто всматривается в ночь, и святы те, кто помнит.
Но памяти недостаточно!
Козии!
Древним известно:
Эту историю может рассказать лишь пророк.
Но в мире, таком, каков он есть
и каким всегда будет,
не обойдется без скорбящего сердца.
Асе!
Значит, огонь!
Он пляшет, уничтожая все вокруг,
а сам мечтает, чтобы о нем спели
нежно,
сладко.
И умирающее пламя
дрожит и мерцает,
все ждет,
когда же его задует